A- A A+



На главную

К странице книги: Брэдбери Рэй. Вино с одуванчиков.



Рэй Брэдбери

Вино с одуванчиков

Уолтеру А. Брэдбери, отнюдь не дядюшке равным образом отнюдь не двоюродному брату, но, сверх всякого сомнения, издателю равно другу.



Утро было тихое, город, увернутый тьмой, бесконфликтно нежился во постели. Пришло лето, да вьюга был холодный — теплое дуновение мира, неспешное равным образом ленивое. Стоит только встать, вылезть на окошко, равным образом словно по волшебству поймешь: видишь возлюбленная начинается, настоящая нескованность равно жизнь, гляди оно, на первом месте утро лета.

Дуглас Сполдинг, двенадцати парение через роду, всего который открыл тараньки и, по образу на теплую речку, погрузился на предрассветную безмятежность. Он лежал на сводчатой комнатке нате четвертом этаже — кайфовый по всем статьям городе безвыгодный было башни выше, — равным образом оттого, зачем симпатия парил круглым счетом на высокой ноте на воздухе вкупе от июньским ветром, во нем рождалась чудодейственная сила. По ночам, при случае вязы, дубы равно клены сливались во одно беспокойное море, Дуглас окидывал его взглядом, пронзавшим тьму, по правилам маяк. И сегодня… — Вот здорово! — шепнул он. Впереди все лето, несчетное вагон дней — с грехом пополам никак не полкалендаря. Он поуже видел себя многоруким, на правах нерей бог-разрушитель изо книжки ради путешествия: исключительно поспевай терзать сызнова деньги яблоки, персики, черные в духе Никта сливы. Его далеко не увести из-под носа с лесу, изо кустов, с речки. А на правах благостно короче померзнуть, забравшись на заиндевевший ледник, во вкусе кучеряво жариться на бабушкиной кухне единодушно из тысячью цыплят!


А на срок — вслед за дело!

(Раз во неделю ему позволяли останавливаться на ночлег безвыгодный во домике до соседству, идеже спали его кони да меньшой братишка Том, а здесь, на дедовской башне; спирт взбегал в соответствии с темной деятельный лестнице нате самый высший да ложился почивать на этой обители кудесника, средь громов равным образом видений, а спозаранку, эпизодически даже если одуванчик до сей времени далеко не звякал бутылками нате улицах, некто просыпался да приступал для заветному волшебству.)

Стоя во темноте у открытого окна, спирт набрал полную лоно воздуха да из всех сил дунул.

Уличные фонари в два приема погасли, верно свечки получи и распишись черном именинном пироге. Дуглас дунул уже равно еще, равным образом на небе начали слабнуть звезды.

Дуглас улыбнулся. Ткнул пальцем.

Там равным образом там. Теперь туточки да вона тут…

В предутреннем тумане одинокий из-за другим прорезались прямоугольники — во домах зажигались огни. Далеко-далеко, для рассветной земле неожиданно озарилась целая станица окон.

— Всем зевнуть! Всем вставать! Огромный жилище внизу ожил.

— Дедушка, вынимай болезнь с стакана! — Дуглас одну крошку подождал. — Бабушка да прабабушка, жарьте оладьи!

Сквозняк пронес до во всем коридорам разогретый стиль жареного теста, да умереть и невыгодный встать всех комнатах встрепенулись многочисленные тетки, дядья, двоюродные братья равно сестры, ась? съехались семо погостить.

— Улица Стариков, просыпайся! Мисс Элен Лумис, полковник Фрилей, госпожа Бентли! Покашляйте, встаньте, проглотите приманка таблетки, пошевеливайтесь! Мистер Джонас, запрягайте лошадь, выводите с сарая фургон, время кататься из-за старьем!

По ту сторону оврага открыли близкие драконьи ставни угрюмые особняки. Скоро внизу появятся для электрической Зеленой машине двум старухи да покатят по части утренним улицам, приветственно махая каждой встречной собаке.

— Мистер Тридден, бегите на трамвайное депо! И немного спустя в соответствии с узким руслам мощеных улиц поплывет трамвай, рассыпая окрест жаркие синие искры.

— Джон Хаф, Чарли Вудмен, вам готовы? — шепнул Дуглас улице Детей. — Готовы? — спросил дьявол у бейсбольных мячей, сколько мокли бери росистых лужайках, у пустых веревочных качелей, что, скучая, свисали из деревьев.

— Мам, пап, Том, проснитесь!

Тихонько прозвенели будильники. Гулко пробили пора бери здании суда. Точно сеть, заброшенная его рукой, от деревьев взметнулись перо да запели. Дирижируя своим оркестром, Дуглас тоном протянул руку ко востоку.

И взошло солнце.

Дуглас скрестил обрезки держи титечки да улыбнулся, как бы реальный волшебник. Вот то-то, думал он: токмо пишущий эти строки приказал — равно весь повскакали, постоянно забегали. Отличное хорош лето!

И симпатия напоследки оглядел городец равным образом щелкнул ему пальцами. Распахнулись двери домов, людишки вышли в улицу. Лето тысяча девятьсот двадцать восьмого годы началось.


В в таком случае утро, минуя согласно лужайке, Дуглас наткнулся нате паутину. Невидимая уток коснулась его лба равным образом слабо лопнула.

И с сего пустячного случая дьявол насторожился: воскресенье довольно отнюдь не такой, как бы все. Не таковский единаче равно потому, почто бывают дни, сотканные изо одних запахов, чисто огулом вселенная допускается вобрать в себя носом, что воздух: влить равным образом выдохнуть, — в такой мере объяснял Дугласу да его десятилетнему брату Тому отец, когда-когда вез их во машине вслед город. А во прочие дни, говорил сызнова отец, не возбраняется заслышать произвольный звук да произвольный шум вселенной. Иные отрезок времени важно испытывать в вкус, а часть — бери ощупь. А бывают да такие, от случая к случаю снедать целое сразу. Вот, например, пока — пахнет так, лже- на одну ночка там, следовать холмами, черт знает каким ветром занесло взялся гигантский плодовый сад, равно всё-таки давно самого горизонта приближенно да благоухает. В воздухе пахнет дождем, а сверху небе — ни облачка. Того равным образом гляди, черт-те где незнаемый захохочет на лесу, только доколе тама тишина…

Дуглас нет слов совершенно тараньки смотрел нате плывущие мимо поля. Нет, ни садом неграмотный пахнет, ни дождем, истинно равным образом отколе бы, однажды ни яблонь нет, ни туч. И кто такой затем может держаться за живот на лесу?..

А все-таки, — Дуглас вздрогнул, — с утра до ночи таковой какой-то особенный.

Машина остановилась во самом двигатель тихого леса.

— А ну, ребята, безграмотный баловаться!

(Они подталкивали доброжелатель друга локтями.)

— Хорошо, папа.

Мальчики вылезли изо машины, захватили синие жестяные ведра и, сойдя вместе с пустынной проселочной дороги, погрузились во запахи земли, влажной через недавнего дождя.

— Ищите пчел, — сказал отец. — Они денно и нощно вьются близко винограда, наравне мальчишки рядышком кухни. Дуглас! Дуглас встрепенулся.

— Опять витаешь на облаках, — сказал отец. — Спустись получи землю, пойдем вместе с нами.

— Хорошо, папа.

И они цепочкой побрели согласно лесу: впереди отец, верзила равным образом плечистый, после ним Дуглас, а последним семенил фитюлька Том. Поднялись сверху малорослый высотка равным образом посмотрели вдаль. Вон там, указал пальцем отец, немного погодя обитают огромные, по-летнему тихие газы и, незримые, плывут во зеленых глубинах, пунктуально призрачные киты.

Дуглас глянул во ту сторону, ни аза невыгодный увидел равно почувствовал себя обманутым — отец, что равно дедушка, всегда говорит загадками. И… равно все-таки… Дуглас затаил дух да прислушался.

Что-то следует случиться, подумал он, мы ужак знаю.

— А гляди папоротник, называется «Венерин волос». — Отец шаг за шагом шагал вперед, синее удойник позвякивало у него во руке. — А это, чувствуете? — И спирт ковырнул землю носком башмака. — Миллионы парение копился оный перегной, бабье лето ради по осени падали листья, временно грунт неграмотный стала эдакий мягкой.

— Ух ты, автор ступаю во вкусе индеец, — сказал Том. — Совсем неслышно!

Дуглас потрогал землю, однако околесица неграмотный ощутил; симпатия безвыездно промежуток времени настороженно прислушивался. Мы окружены, думал он. Что-то случится! Но что? Он остановился. Выходи же! Где твоя милость там? Что твоя милость такое? — про себя кричал он.

Том да родоначальник шли опосля соответственно тихой, податливой земле.

— На свете перевелся кружева тоньше, — слабо сказал отец. И показал рукой вверх, идеже крона деревьев вплеталась во уран — или, может быть, высота поднебесная вплеталось на листву? — Все равно, — улыбнулся отец, — до этого времени сие кружева, деньги равным образом голубые; всмотритесь испытно равным образом увидите — пан плетет их, как бибикающий станок. — Отец стоял уверенно, по-хозяйски, да рассказывал им всякую всячину, мелочёвка равным образом свободно, неграмотный выбирая слов. Часто симпатия равно лично смеялся своим рассказам, равным образом ото сего они текли уже свободнее. — Хорошо близ случае согнуться тишину, — говорил он, — отчего в чем дело? тут удается услышать, на правах носится во воздухе цветень полевых цветов, а атмосфера этак равно гудит пчелами, да, да, где-то равно гудит! А чисто — слышите? Там, следовать деревьями водопадом льется птичье щебетанье!

Вот сейчас, думал Дуглас. Вот оно. Уже близко! А моя особа уже далеко не вижу… Совсем близко! Рядом!

— Дикий виноград, — сказал отец. — Нам повезло. Смотрите-ка!

Не надо! — ахнул ради себя Дуглас.

Но Том равным образом родоначальник наклонились да погрузили растопырки во шелестящий куст. Чары рассеялись. То пугающее равно грозное, сколько подкрадывалось, близилось, и дело от концом было метнуться да пошатнуть его душу, исчезло!

Опустошенный, растерянный Дуглас упал нате колени. Пальцы его ушли сильно во зеленую худой равным образом вынырнули, обагренные алым соком, будто дьявол взрезал цех ножом равно сунул пакши во открытую рану.


— Мальчики, завтракать!

Ведра хоть сколько-нибудь далеко не дополна наполнены диким виноградом равно лесной земляникой; окрест гудят пчелы — сие совершенно неграмотный пчелы, а целешенький мироздание тихонько мурлычет свою песенку, говорит отец, а они сидят бери замшелом стволе упавшего дерева, жуют сандвичи да пытаются подслушивать лес, как бы слушает он. Отец, символически посмеиваясь, пренебрежительно поглядывает для Дугласа. Хотел было хоть сколько-нибудь сказать, только промолчал, откусил снова часть сандвича равным образом задумался.

— Хлеб от ветчиной во лесу — безвыгодный так аюшки? дома. Вкус абсолютно другой, верно? Острее, в чем дело? ли… Мятой отдает, смолой. А полоз потребность что разыгрывается!

Дуглас перестал хрумать да потрогал языком зерно равно ветчину. Нет, нет… заурядный сандвич.

Том кивнул, продолжая жевать.

— Я понимаю, пап.

Ведь сделано едва случилось, — думает Дуглас. Не знаю, ась? это, только оно большущее, лично громадное. Что-то его спугнуло. Где а оно теперь? Опять ушло во оный куст? Нет, приблизительно вслед за мной. Нет, нет, здесь… Тут, рядом.

Дуглас втихомолочку пощупал близкий живот.

Оно единаче вернется, полагается всего-навсего слегка подождать. Больно неграмотный будет, моя персона контия знаю, далеко не после тем оно ко ми придет. Но на хрен же? Зачем?

— А твоя милость знаешь, какое количество однова автор сих строк на этом году играли на бейсбол? А во прошлом? А во позапрошлом? — ни со того ни вместе с сей спросил Том.

Губы его двигались быстро-быстро.

— Я однако записал! Тысяч пятьсот шестьдесят восемь раз! А как присест моя особа чистил щебенка из-за цифра парение жизни? Шесть тысяч раз! А растопырки мыл пятнадцать тысяч раз, спал фошка вместе с лишним тысячи раз, да сие лишь только ночью. И съел шестьсот персиков равным образом восемьсот яблок. А груш — итого двести, аз многогрешный никак не очень-то люблю груши. Что хочешь спроси, у меня всё-таки записано! Если перебрать в памяти равным образом сосчитать, в чем дело? автор этих строк делал ради всегда чирик лет, непосредственно тысячи миллионов получаются!

Вот, вот, думал Дуглас. Опять оно ближе. Почему? Потому что-то Том болтает? Но нешто работа во Томе? Он всё-таки трещит равно трещит от полным ртом, зачинатель сидит молча, насторожился, равно как рысь, а Том целое болтает, казаться неграмотный угомонится, шипит равным образом пенится, как бы сифон не без; содовой.

— Книг ваш покорнейший слуга прочел четыреста штук; кинематограф смотрел равным образом того больше: мешок фильмов от участием Бака Джонса, тридцатка — из Джеком Хокси, сороковуха отлично — от Томом Миксом, тридцатник девять — со Хутом Гибсоном, сто девяносто двушник мультипликационных для кота Феликса, червон из Дугласом Фербенксом, восемь однажды видел «Призрак на опере» от Лоном Чани, хорошо раза смотрел Милтона Силлса, ажно единодержавно насчет любовь, со Адольфом Менжу, лишь только ваш покорный слуга тут просидел аж девяносто часов во киношной уборной, до этого времени ждал, чтоб сия нелепость кончилась равным образом пустили «Кошку равно канарейку» либо «Летучую мышь». А быстро тута целое цеплялись кореш ради дружку да визжали пара часа не принимая во внимание передышки. И съел ради сие период четыреста леденцов, триста тянучек, семьсот стаканчиков мороженого…

Том болтал до этого времени долго, минут пять, нонче папа безграмотный прервал его:

— А сколько стоит ягод твоя милость теперь собрал, Том?

— Ровно двести полустолетие шесть, — неграмотный моргнув глазом ответил Том.

Отец рассмеялся, да получи этом окончился завтрак; они заново двинулись во лесные тени приумножать девственный сильванер да крошечные ягоды земляники. Все трое наклонялись ко самой земле, цыпки бойко да складно делали свое дело, ведра до этого времени тяжелели, а Дуглас прислушивался да думал: вот, чисто оно, ещё близко, стоймя у меня из-за спиной. Не оглядывайся! Работай, собирай ягоды, кидай на ведро. Оглянешься — спугнешь. Нет уж, нате таковой однова отнюдь не упущу! Но наравне бы его завлечь поближе, воеже зыркнуть сверху него, взглянуть торчмя на глаза? Как?

— А у меня на спичечном коробке снедать снежинка, — сказал Том да улыбнулся, глядючи бери свою руку, — возлюбленная была весь красная через ягод, по образу на перчатке.

Замолчи! — чуточку далеко не завопил Дуглас, да нет, на крик нельзя: всполошится отзыв да до сей времени спугнет…

Постой-ка… Том болтает, а оно идет постоянно ближе! Значит, оно безвыгодный боится Тома, Том всего притягивает его, Том в свою очередь немножечко оно…

— Дело было уже во феврале, валил снег, а пишущий эти строки подставил коробок, — Том хихикнул, — поймал одну снежинку более да — раз! — захлопнул, скорей побежал до дому равным образом сунул на холодильник!

Близко, капли близко. Том трещал безо умолку, а Дуглас невыгодный сводил из него глаз. Может, отскочить, убежать — тем безграмотный менее по вине нить накатывается какая-то грозная волна. Вот в тот же миг обрушится да раздавит…

— Да, сэр, — задумчиво продолжал Том, обрывая купина неопалимая дикого винограда. — На полный персонал Иллинойс у меня у одного в летнее время снедать снежинка. Такой запас вяще нигде далеко не сыщешь, на худой конец тресни. Завтра ваш покорный слуга ее открою, Дуг, твоя милость равным образом можешь посмотреть…

В другое промежуток времени Дуглас бы всего только сардонически фыркнул — начинай да, мол, снежинка, равно как бы безвыгодный так. Но без дальних слов для него мчалось то, огромное, вот поэтому и оно обрушится не без; ясного неба — равно спирт всего лишь зажмурился да кивнул.

Том впредь до того изумился, что-то инда перестал комплектовать ягоды, повернулся да уставился для брата.

Дуглас застыл, сидя для корточках. Ну по образу туточки удержаться? Том испустил завзятый клич, кинулся возьми него, опрокинул получи и распишись землю. Они покатились за траве, барахтаясь да тузя побратим друга.

Нет, как бы не так! Ни по части нежели другом малограмотный думать! И вдруг… Кажется, по сию пору хорошо! Да! Эта стычка, сшибка далеко не спугнула набегавшую волну; видишь возлюбленная захлестнула их, разлилась свободно округ равно слабит обеих в области непроницаемый зелени травы на лоно леса. Кулак Тома угодил Дугласу до губам. Во рту следовательно ретиво равно солоно. Дуглас обхватил брата, прочно стиснул его, равным образом они замерли, всего лишь сердца колотились, ей-ей дышали что другой со свистом. Наконец Дуглас тихонько приоткрыл одинокий глаз: неожиданно заново ничего?

Вот оно, весь тут, однако в качестве кого есть!

Точно немалый зеница исполинского глаза, тот или другой как и исключительно аюшки? раскрылся равно глядит на изумлении, бери него во защелка смотрел круглый мир.

И некто понял: во почто негаданно пришло ко нему, равным образом в настоящее время останется со ним, да еще в жизнь не его малограмотный покинет.

Я ЖИВОЙ, — подумал он.

Пальцы его дрожали, розовея для свету стремительной кровью, аккуратно клочки неведомого флага, накануне невиданного, обретенного впервые… Чей а сие флаг? Кому ныне божиться возьми верность?

Одной рукой спирт однако снова стискивал Тома, хотя ничуть забыл в отношении нем да оглядка потрогал светящиеся алым пальцы, чисто хотел скинуть перчатку, попозже поднял их повыше да оглядел со всех сторон. Выпустил Тома, откинулся держи спину, всё-таки до настоящий поры воздев руку для небесам, равным образом в настоящее время цельный возлюбленный был — одна голова; глаза, личиной часовые через бойницы неведомой крепости, оглядывали путепровод — вытянутую руку равным образом пальцы, идеже сверху свету трепетал кроваво-красный флаг.

— Ты что, Дуг? — спросил Том.

Голос его доносился согласно правилам со дна зеленого замшелого колодца, откуда-то из-под воды, давнишний равно таинственный.

Под Дугласом шептались травы. Он опустил руку равным образом ощутил их пушистые ножны. И грубо далеко, во теннисных туфлях, шевельнул пальцами. В ушах, по образу во раковинах, вздыхал ветер. Многоцветный круг переливался на зрачках, пунктуально пестрые картинки на хрустальном шаре. Лесистые холмы были усеяны цветами, как осколками солнца равным образом огненными клочками неба. По огромному опрокинутому озеру небосвода мелькали птицы, определённо камушки, брошенные ловкой рукой. Дуглас шумно дышал насквозь зубы, спирт ровно вдыхал льда равно выдыхал пламя. Тысячи пчел равным образом стрекоз пронизывали воздух, в качестве кого электрические разряды. Десять тысяч волосков в голове Дугласа выросли нате одну миллионную дюйма. В каждом его ухе стучало сообразно сердцу, на третьем месте колотилось на горле, а сегодняшний день раскатисто ухало на груди. Тело ненасытно дышало миллионами пор.

Я равно да живой, думал Дуглас. Прежде автор сего невыгодный знал, а может, равно знал, истинно невыгодный помню.

Он выкрикнул сие насчет себя раз, другой, десятый! Надо же! Прожил держи свете аж дюжина планирование да шиш со маслом далеко не понимал! И внезапно такая находка: дрался из Томом, да вишь тебе — тут, перед деревом, сверкающие золотые часы, чудный хронометр из заводом бери семьдесят лет!

— Дуг, верно в чем дело? из тобой?

Дуглас издал как вместе с оковы сорвался вопль, сгреб Тома на охапку, да они опять покатились до земле.

— Дуг, твоя милость спятил?

— Спятил!

Они катились в соответствии с склону холма, солнопек горело у них во глазах да изумительный рту, согласно правилам осколки лимонно-желтого стекла; они задыхались, равно как рыбы, выброшенные изо воды, равным образом хохотали вплоть до слез.

— Дуг, твоя милость невыгодный рехнулся?

— Нет, нет, нет, черта от два!

Дуглас зажмурился: на темноте добродушно ступали пятнистые леопарды.

— Том! — И тише: — Том… Как по-твоему, совершенно семя знают… знают, в чем дело? они… живые?

— Ясно, знают! А твоя милость как бы думал? Леопарды яко жулик в нощи прошли тогда вот тьму, равным образом штифты сделано никак не могли ради ними уследить.

— Хорошо бы так, — прошептал Дуглас. — Хорошо бы безвыездно знали.

Он открыл глаза. Отец, подбоченясь, стоял выспренно по-над ним да смеялся; вершина его упиралась на зеленолистый небосвод. Глаза их встретились.

Дуглас встрепенулся. Папа знает, понял он. Все беспричинно равным образом было задумано. Он сознательно привез нас сюда, дай тебе сие со мной случилось! Он в свою очередь во заговоре, спирт всё-таки знает! И днесь симпатия знает, ась? равным образом аз многогрешный уж знаю.

Большая лапа опустилась от высоты да подняла его на воздух. Покачиваясь держи нетвердых ногах средь отцом равным образом Томом, исцарапанный, встрепанный, весь покамест ошарашенный, Дуглас сторожко потрогал домашние локти — они были во вкусе чужие — да вместе с удовлетворением облизнул разбитую губу. Потом взглянул получи отца равным образом получай Тома.

— Я понесу целое ведра, — сказал он. — Сегодня ваш покорный слуга хочу одиночный целое тащить.

Они загадочно усмехнулись равным образом отдали ему ведра. Дуглас стоял, немножечко покачиваясь, равным образом его охапка — цельный истекающий соком перелесок — оттягивала ему руки. Хочу угадать все, что-нибудь лишь можно, думал он. Хочу устать, хочу ахти устать. Нельзя захлестнуло память ни сегодня, ни завтра, ни после.

Он шел, опьяненный, со своей тяжелой ношей, а ради ним плыли пчелы, равным образом вонь дикого винограда, равно ослепительное лето; получи пальцах вспухали блаженные мозоли, щипанцы онемели, равно симпатия спотыкался, приближенно почто батька аж схватил его следовать плечо.

— Не надо, — пробормотал Дуглас. — Я ничего, мы с удовольствием справлюсь…

Еще добрых полчасика спирт ощущал руками, ногами, задом траву равным образом корни, камни равно кору, аюшки? как отпечатались получи и распишись его теле. Понемногу оттиск данный стирался, таял, ускользал, Дуглас шел равно думал об этом, а братец да воздержный на язык зачинатель шли позади, предоставляя ему одному пролагать трасса чрез лесочек для неправдоподобной цели — ко шоссе, которое приведет их назад во город…


И во — городище на оный но день.

И сызнова одно откровение.

Дедушка стоял получи широком парадном крыльце и, как следует капитан, оглядывал широкие недвижные просторы: до ним раскинулось лето. Он вопрошал дуновение равно фантастично высокое небо, да лужайку, идеже стояли Дуглас равным образом Том равно вопрошали только лишь его одного.

— Дедушка, они ранее созрели? Дедушка поскреб подбородок.

— Пятьсот, тысяча, хоть двум тысячи — наверняка. Да, да, благоустроенный урожай. Собирать легко, соберите все. Плачу десятеро центов следовать отдельный мешок, какой вас принесете для прессу.

— Ура!

Мальчики заулыбались равно от жаром взялись вслед за дело. Они рвали золотистые цветы, цветы, что такое? наводняют огулом мир, переплескиваются из лужаек возьми мощеные улицы, тихонько стучатся во прозрачные окна погребов, далеко не знают угомону да удержу равно всегда вкруг заливают слепящим сверканием расплавленного солнца.

— Каждое летига они безошибочно со кандалы срываются, — сказал дедушка. — Пусть их, ваш покорнейший слуга безвыгодный против. Вон их сколько, стоят гордые, в духе львы. Посмотришь в них подольше — круглым счетом равно прожгут у тебя на глазах дырку. Ведь азбучный цветок, не грех сказать, сорная трава, последняя ганшпуг в колеснице ее малограмотный замечает, а да мы из тобой уважаем, считаем: кок-сагыз — благородное растение.

Они набрали полные мешки одуванчиков равным образом унесли вниз, во погреб. Вывалили их с мешков, равно закачаешься тьме погреба разлилось сияние. Винный пресс-папье дожидался их, открытый, холодный. Золотистый армия согрел его. Дедушка передвинул пресс, повернул ручку, завертел — быстрей, быстрей, — равно пресс-папье либерально стиснул добычу…

— Ну вот… во так…

Сперва тонкой струйкой, позднее всегда щедрее, обильнее побежал соответственно желобу на глиняные кувшины хилус прекрасного жаркого месяца; ему дали перебродить, сняли пену равным образом разлили во чистые бутылки из-под кетчупа — равно они выстроились рядами держи полках, поблескивая на сумраке погреба.

Вино изо одуванчиков.

Самые сии болтовня — как следует сезон получай языке. Вино изо одуванчиков — пойманное равно закупоренное на бутылки лето. И теперь, в отдельных случаях Дуглас знал, по-деловому знал, почто симпатия живой, почто спирт а там равно ходит по части земле, дабы примечать да ощущать мир, дьявол понял пока что одно: желательно частицу всего, аюшки? некто узнал, частицу сего особенного дня — дня сбора одуванчиков — равно как закупорить да сохранить; а попозже настанет такого склада зимний январский день, рано или поздно валит насыщенный снег, равно солнца сейчас давным-давно ни одна собака отнюдь не видел, и, может быть, сие диво позабылось, да важнецки бы его сызнова вспомнить, — смотри тем временем некто его откупорит! Ведь сие сезон несомненно довольно в летнее время нежданных чудес, да нужно всё-таки их сохранить да около оставить интересах себя, ради после, во первый встречный час, в некоторых случаях вздумаешь, проникнуть получи и распишись цыпочках умереть и безграмотный встать волглый полумгла равным образом провести руку…

И там, колонна ради рядом, будут останавливаться бутылки не без; вином изо одуванчиков — оно склифосовский женственно мерцать, определённо раскрывающиеся нате заре цветы, а через утонченный наслоение пыли бросьте блестеть паргелий нынешнего июня. Взгляни насквозь сие винцо нате хладнокровный зимний день-деньской — равно пороша растает, из-под него покажется трава, получи деревьях оживут птицы, крона да цветы, кажется несметное число бабочек, затрепещут получи и распишись ветру. И инда студень серое уран достаточно голубым.

Возьми сезон во руку, налей титанида на чаша — во самый крохотный, конечно, с какого токмо равным образом сделаешь одинарный вяжущий глоток; поднеси его ко губам — равным образом за жилам твоим за лютой зимы побежит кебаб лето…

— Теперь — гиетный воды!

Конечно, на этом месте хорошо только лишь чистейшая содовая дальних озер, сладостные росы бархатных лугов, что такое? возносятся для заре ко распахнувшимся визави небесам; там, во прохладных высях, они собирались в полную силу омытыми гроздьями, вьюга мчал их ради сотни миль, заряжая соответственно пути электрическими зарядами. Эта зажор вобрала во каждую свою маленько до сей времени лишше небес, в некоторых случаях падала как изо панты изобилия получай землю. Она впитала на себя ориентальный ветер, равно западный, да северный, равно зюйдовый да обратилась во дождь, а моросит во сей период священнодействия поуже становится терпким вином.

Дуглас схватил ковш, выбежал умереть и неграмотный встать придворный равным образом серьёзно погрузил его во бочонок не без; гиетный водой.

— Вот она!

Вода была в точности шелк, прозрачный, лазурный шелк. Если ее выпить, возлюбленная коснется губ, горла, сердца мягко, равно как ласка. Но черпак да полное беспогодица требуется отнести на погреб, с тем влага пропитала после этого сполна хлебород одуванчиков струями речек да горных ручьев.

Даже бабулька во только февральский день, когда-когда беснуется ради окном кура равным образом слепит цельный вселенная равным образом у людей захватывает дыханье, — инда бабуня тихонько спустится во погреб.

Наверху во большом доме короче кашель, чиханье, хриплые голоса да стоны, простуженным детьми аспидски отчаянно бросьте глотать, а носы у них покраснеют, согласно правилам вишни, вынутые с наливки, — хоть куда на доме притаится страшный микроб.

И в этом случае с погреба возникнет, пунктуально небожительница лета, бабушка, пряча самую малость подо вязаной шалью; симпатия принесет сие «что-то» на комнату каждого болящего равно разольет — душистое, прозрачное — на прозрачные стаканы, равно стаканы сии осушат одним глотком. Лекарство иных времен, перуген с солнечных лучей да праздного августовского полудня, кое-как слышный звук колес тележки от мороженым, в чем дело? катится в области мощеным улицам, шуршание серебристого фейерверка, в чем дело? рассыпается выспренно на небе, равно шелест срезанной травы, фонтаном бьющей из-под косилки, что-то движется до лугам, в области муравьиному царству, — по сию пору это, по сию пору — на одном стакане!

Да, пусть даже бабушка, эпизодически спустится на зимний ледник из-за июнем, наверно, склифосовский останавливаться после этого тихонько, вовсе одна, во тайном единении со своим сокровенным, со своей душой, во вкусе равно дедушка, да папа, да дядище Берт, равным образом остальные тоже, как беседуя вместе с тенью давненько ушедших дней, вместе с пикниками, со теплым дождем, вместе с запахом пшеничных полей, равно жареных кукурузных зерен, да свежескошенного сена. Даже дедилка хорошенького понемножку воссоздавать заново равно сызнова те а чудесные, золотящиеся слова, что такое? звучат сейчас, в отдельных случаях дары флоры кладут почти пресс, — на правах будут их повторяться каждую зиму, всё-таки белые зимы умереть и невыгодный встать безвыездно времена. Снова равным образом по новой они будут падать вместе с губ, что улыбка, в духе непредвиденный ведренный заинька кайфовый тьме.

Вино с одуванчиков. Вино изо одуванчиков. Вино с одуванчиков.


Они приходили неслышно. Уходили почитай бесшумно. Трава пригибалась равно распрямлялась вновь. Они скользили наверх за холмам, аккуратно тени облаков… Это бежали летние мальчишки.

Дуглас отстал да заблудился. Задыхаясь ото быстрого бега, возлюбленный остановился для краю оврага, держи самой кромке по-над пропастью, равным образом оттоле получи и распишись него дохнуло холодом. Навострив уши, пунктуально олень, дьявол внезапно учуял старую что мироздание опасность. Город распался после этого сверху двум половины. Здесь кончилась цивилизация. Здесь живет чуть вспухшая земля, не утихая совершается мильон смертей да рождений.

И в этом месте проторенные другими словами пока что безграмотный проторенные тропы твердят: дабы конституция мужчинами, мальчишки должны странствовать, всегда, всю проживание странствовать.

Дуглас обернулся. Эта стежка-дорожка огромной пыльной змеей скользит для ледяному дому, идеже на золотые летние бытие прячется зима. А та бежит ко раскаленным песчаным берегам июльского озера. А пошел вон отсюда та — для деревьям, идеже мальчишки прячутся меж листьев, пунктуально терпкие, пока что незрелые фрукты дикой яблони, равным образом дальше растут равным образом зреют. А видишь сия — ко персиковому саду, для винограднику, ко огородным грядам, идеже дремлют бери солнышко арбузы, полосатые, что кошки тигровой масти. Эта тропа, заросшая, капризная, извилистая, тянется для школе. А та, хорда как бы стрела, — для субботним утренникам, идеже показывают ковбойские фильмы. Вот эта, по ручья, — ко дикой лесной чаще…

Дуглас зажмурился.

Кто скажет, идеже кончается град равно начинается лесная глушь? Кто скажет, столица врастает во нее alias симпатия переходит во город? Издавна равным образом невозвратимо существует некая неуловимая грань, идеже борются двум силы равным образом одна сверху миг побеждает равно завладевает просекой, лощиной, лужайкой, деревом, кустом. Бескрайнее полчище трав равным образом цветов плещется в отдалении во полях, около одиноких ферм, а в летнее время американский рубль прибой до потери сознания подступает ко самому городу. Ночь следовать ночным делом чащи, луга, дальние просторы стекают сообразно оврагу безвыездно ближе, захлестывают остров запахом воды равным образом трав, равно столица словно бы пустеет, мертвеет да сызнова уходит во землю. И каждое утро балка снова глубже вгрызается на град равно грозит обволочь гаражи, правильно дырявые лодчонки, равно подкрепиться допотопные автомобили, оставленные в дар дождя да разъедаемые ржавчиной.

— Эй! Ау!

Сквозь тайны оврага, да города, равным образом времени мчались Иван Хаф равным образом Чарли Вудмен.

— Эй!

Дуглас неспешно двинулся за тропинке. Конечно, буде хочешь взглянуть получи двум самые главные шмотки — что живет засранец равным образом на правах живет природа, — требуется придвинуться сюда, ко оврагу. Ведь город, на конце концов, только только большой, обшарпанный бурями корабль, бери нем короче народу, да всё-таки хлопочут помимо устали — вычерпывают воду, обкалывают ржавчину. Порой какая-нибудь шлюпка, хибарка — изделие корабля, смытое неслышной ураганом времени, — тонет во молчаливых волнах термитов да муравьев, на распахнутой овражьей пасти, в надежде ощутить, по образу мелькают кузнечики равным образом шуршат во жарких травах, по правилам сухая бумага; чтоб оглушенный по-под пеленой тончайшей пыли равным образом перед разлукой рухнуться густо камней равно густо смолы, в качестве кого рушатся тлеющие угли костра, зажженного громом равным образом синей молнией, возьми момент озарившей пиршество лесных дебрей.

Так вот, значит, что-то обдавало семо Дугласа — тайная битва человека не без; природой: изо годы во время особа похищает кое-что у природы, а свойство опять-таки беретик свое, равно ввек град по-настоящему, прежде конца, далеко не побеждает, все время ему грозит безмолвная опасность; спирт вооружился косилкой да тяпкой, огромными ножницами, некто подрезает кусты равным образом опрыскивает ядом вредных букашек да гусениц, некто напористо плывет вперед, сей поры ему велит цивилизация, да и оный и другой здание того равно вот захлестнут деньги волны да схоронят навеки, а когда-нибудь не без; лица владенья исчезнет крайний особа да его косилки равно садовые лопаты, изъеденные ржавчиной, рассыплются на прах.

Город. Чаща. Дома. Овраг. Дуглас обескураживающе мигает. Но какая а стройность меж человеком да природой, по образу понять, что-нибудь значат они дружок к друга, когда…

Он опустил глаза.

Первый неотапливаемый отпевание паровозиком — одуванчики собраны равным образом заготовлены впрок. Пора подступать ко второму, же Дуглас застыл да отнюдь не движется от места.

— Дуг! Пошли, Дуг! Голоса затихли вдалеке.

— Я живой, — сказал Дуглас. — Но в чем дело? толку? Они вновь лишше живые, нежели я. Как а это? Как же?

Так возлюбленный стоял, на одиночестве, глядючи сверху домашние ноги, невыгодный на силах сойти от резьбы не без; места, — равным образом к концу понял.


В оный концерт Дуглас возвращался к себе с кинолента совокупно не без; родителями да братом Томом да увидел их на с чувством освещенной витрине магазина — теннисные туфли. Дуглас срочно отвел глаза, хотя его циркули еще ощутили причастность парусины равно заскользили соответственно воздуху — быстрей, быстрей! Земля завертелась, захлопали полотняные навесы по-над витринами — таковский спирт поднял ветер, таково спирт мчался… Родители равным образом Том шагали безграмотный торопясь, а в кругу ними, пятясь задом, шел Дуглас да отнюдь не сводил зенки не без; теннисных туфель там, позади, во полуночной витрине.

— Хорошая была картина, — сказала мама.

— Ага, — буркнул Дуглас.

Стоял июнь, сыздавна миновало в таком случае время, в отдельных случаях держи сезон покупают такие туфли, дыхалка равным образом тихие, в точности утепленный дождь, который шуршит согласно тротуарам. Уже июнь, да суша полна первозданной силы, да до этого времени окрест движется равно растет. Трава равно согласно этот число переливается семо с лугов, омывает тротуары, подступает для домам. Кажется, крепость в скором времени черпнет бортом равным образом послушливо пойдет бери дно, равно во зеленом серам трав никак не останется ни всплеска, ни ряби. Дуглас снег нате голову застыл, как следует врос на скончавшийся магистралей да багряный кирпичина улицы, безвыгодный во силах помешаться из места.

— Пап, — выпалил он. — Вон там, во окне, теннисные туфли…

Отец аж безвыгодный обернулся.

— А к чему тебе новые туфли, скажи, пожалуйста? Можешь твоя милость ми объяснить?

— Ну-у…

Да затем, аюшки? во них чувствуешь себя так, будто бы впервой во сие латона скинул чеботы да побежал на лысую ногу в соответствии с траве. Точно на зимнюю нокаут высунул лапти из-под теплого одеяла да подставил ветру, аюшки? дышит холодом на открытое окно, равно они стынут, стынут, а впоследствии втягиваешь их инверсно по-под одеяло, равным образом они ничуть что сосульки… В теннисных туфлях чувствуешь себя так, мнимый в коренной раз во сие латона бредешь разувшись в соответствии с ленивому ручью равным образом на прозрачной воде видишь, вроде твои циркули ступают в соответствии с дну — как они переломились да движутся чуток впереди тебя, благодаря этому что-нибудь все же на воде однако видится неграмотный так…

— Пап, — сказал Дуглас, — сие аспидски горько объяснить.

Люди, которые мастерили теннисные туфли, откуда-то знают, почему хотят мальчишки равным образом что-нибудь им нужно. Они кладут на подметки чудо-траву, аюшки? делает дыханье легким, а около пятку — тугие пружины, а венец ткут изо трав, отбеленных равно обожженных солнцем во просторах степей. А в среднем по-деловому на мягком чреве туфель запрятаны тонкие, твердые мышцы оленя. Люди, которые мастерят сии туфли, верно, видели пропасть ветров, проносящихся на листве деревьев, равным образом сотни рек, почто устремляются во озера. И весь сие было на туфлях, равно всё-таки сие было — лето.

Дуглас попытался разъяснить всегда отцу.

— Допустим, — сказал отец. — Но нежели плохи твои прошлогодние туфли? Поройся во чулане, ты, конечно, найдешь их там.

Дугласу выходит беспричинно несчастно мальчишек, которые живут во Калифорнии да ходят на теннисных туфлях округлый год; они фактически инда далеко не знают, какое сие изумительный — снять от ног зиму, сорвать тяжеленные кожаные башмаки, полные снега равно дождя, равно из утра предварительно ночи бегать, сновать босиком, а далее стянуть нате себя первые во сие летига новенькие теннисные туфли, на которых мчаться покамест лучше, нежели босиком. Но туфли неуклонно должны являться новые — на этом целое дело. К первому сентября волшебство, наверно, исчезнет, да сейчас, на конце июня, оно сызнова действует вовсю, равно такие туфли однако до настоящий поры во силах помчать тебя надо деревьями, по-над реками равным образом домами. И разве захочешь — они перенесут тебя от заборы, тротуары да упавшие деревья.

— Как а твоя милость невыгодный понимаешь? — сказал Дуглас отцу. — Прошлогодние не заманить кого куда и калачом отнюдь не годятся.

Ведь прошлогодние туфли сделано мертвые внутри. Они хороши только лишь одно лето, лишь в некоторых случаях их надеваешь впервые. Но для концу годы спокон века оказывается, сколько сверху самом деле на них ранее возбраняется перекинуться после реки, деревья либо — либо дома, — они поуже мертвые. А во всяком случае теперь ещё раз настало новое лето, и, конечно, на новых туфлях некто снова сможет создавать все, почто исключительно пожелает.

Они поднялись сверху паперть равным образом вошли во дом.

— Копи деньги, — посоветовал отец. — Месяца помощью полтора…

— Да опять-таки в то время латона кончится!

Погасили огонь. Том уснул, а Дуглас целое смотрел в близкие цирлы — они белели подина лунным светом, далеко, на конце кровати, свободные ото тяжеленных башмаков: всего только нынче вместе с них свалились сии гири — остатки зимы.

— Надо придумать, благодаря тому нужны новые. Надо кое-что придумать.

Ну, во-первых, произвольный знает, в чем дело? получи и распишись холмах, из-за городом до черта друзей — они распугивают коров, предсказывают перемену погоды, от утра до самого ночи жарятся сверху солнце, беспричинно в чем дело? юхта лупится да они обдирают ее клочьями, можно представить листки календаря, да в который раз жарятся получи и распишись солнце. Если хочешь их поймать, придется сновать быстрей всех протеид да лисиц. А во городе конца нет врагов, они злятся по поводу жары равно ибо помнят безвыездно зимние споры да обиды. Ищи друзей, расшвыривай врагов! Вот изречение легких по образу подшерсток волшебных туфель. Мир бежит чересчур быстро? Хочешь его догнать? Хочешь вечно бытийствовать прытче всех? Тогда заведи себя волшебные туфли! Туфли, дыхалка по образу пух!

Дуглас встряхнул свою копилку — во ней символически звякнуло. Она была около пустая.

Если тебе что-нибудь нужно, добивайся сам, подумал он. Ночью постараемся выискать ту заветную тропку…

Огни внизу, во городе, гасли единолично вслед за другим. В окошко дунул ветер. Точно речушка течет — что-то около бы поезжай не без; нею…

Во сне возлюбленный слышал, во вкусе во теплой яркий траве бежит, бежит, бежит кролик.


Старый мистер Сэндерсон двигался объединение своей обувной лавке, как следует объединение какому-то питомнику, идеже на конурках собраны со только света собаки равно кошки всевозможных пород; да получи быстрее возлюбленный ласково гладил своих любимцев. Мистер Сэндерсон погладил каждую пару башмаков да туфель, выставленных на витрине, да одни казались ему собаками, некоторые люди кошками; симпатия касался их заботливой рукой — идеже поправит шнурки, идеже вытянет язычок. Потом остановился нате самой середине ковра, покрывавшего половая принадлежность лавки, огляделся кругом равно от удовлетворением кивнул.

Вдалеке, нарастая, загремел гром.

Миг — равным образом во дверях появился Дуглас Сполдинг. Он виновато глядел вниз, возьми близкие кожаные башмаки, верно они были такие тяжелые, что-нибудь их ни за что далеко не оторвешь ото асфальта. Он остановился во дверях — равно громыхание без дальних разговоров умолк. И вот, неприятно медленно, держа в ладони всегда домашние залежные деньги равно далеко не решаясь дополнить глаза, Дуглас шагнул с яркого полуденного света во лавку. Он атас разложил столбиками держи прилавке медяки, монетки до десятеро равным образом двадцать пяточек центов, словно бы шахматист, который ждет из тревогой — вознесет ли его последующий шествие для вершинам торжества другими словами погрузит во бездну отчаянья.

— Все очевидно минус слов, — сказал мистер Сэндерсон. Дуглас замер.

— Во-первых, пишущий эти строки знаю, что такое? твоя милость хочешь купить, — продолжал мистер Сэндерсон. — Во-вторых, пишущий эти строки кажинный число вижу тебя у моей витрины. Ты думаешь, ваш покорный слуга ни аза безвыгодный замечаю? Ошибаешься. В-третьих, тебе нужны, называя их полным именем, «легкие, как бы пух, мягкие, вроде масло, прохладные, на правах мята» теннисные туфли. В-четвертых, у тебя малограмотный полно денег, да тебе нужен кредит.

— Нет! — крикнул Дуглас, тяжко дыша, определённо симпатия бежал кайфовый сне всю Морана сверх отдыха. — Не необходимо ми кредита, моя особа придумал что получше, — выдохнул возлюбленный наконец. — Сейчас моя персона объясню, только лишь сперва, пожалуйста, скажите ми одну вещь, сэр, мистер Сэндерсон. Вы помните, при случае ваша милость самочки на новейший единовременно надевали такие туфли?

Старик помрачнел.

— Ну, планирование десяток отворотти-поворотти тож двадцать, может быть, аж тридцать… Почему сие тебя интересует?

— Знаете что, мистер Сэндерсон, когда по-честному, вас должно да самому даже надеть ваши теннисные туфли. Ведь ваша милость их людям продаете? Вот да примерьте уж на что держи минутку, самочки увидите, каковы они возьми ноге. Если целый век чего-нибудь далеко не пробовать, как затем ни крути забудешь, что сие бывает. Ведь господин табачной лавочки курит, правда? И пирожник всегда, конечно, пробует родной товар. Вот ваш покорный слуга равно думаю…

— Ты, верно, заметил, пишущий эти строки также далеко не босичком хожу, — сказал старик.

— Но безвыгодный во теннисных туфлях, сэр! Как но вам их продаете, кабы никак не можете инда что нужно их расхвалить? А наравне вы их расхваливать, кабы ваша сестра их порядком равно безграмотный знаете?

Дуглас говорил от таким жаром, аюшки? Сэндерсон хоть попятился равным образом на размышление поскреб подбородок.

— Н-да-а, пожалуй…

— Мистер Сэндерсон, — сказал Дуглас, — ваш брат ми продайте одну вещь, а ваш покорный слуга в свою очередь продам вас что архи полезное.

— Но будто? для того этой торговые связи необходимо, так чтобы автор икта пару теннисных туфель, дружок?

— Это было бы аспидски хорошо, сэр!

Старик вздохнул. Через побудьте здесь некто еще сидел получи стуле и, тяжко дыша, зашнуровывал получи и распишись своих узких длинных ногах теннисные туфли. Туфли казались чужими да неуместными около не без; темными обшлагами его пиджака. Наконец симпатия встал.

— Ну, в духе вас себя во них чувствуете? — спросил мальчик.

— Как моя персона себя чувствую? Отлично. — И симпатия хотел паки разоряться нате стул.

— Нет, нет! — Дуглас с мольбой протянул руку. — Теперь, пожалуйста, покачайтесь крошку из пяток получай носки, попрыгайте, поскачите, зачем ли, а аз многогрешный вас всегда доскажу. Значит, так: автор этих строк отдаю вас деньги, ваша сестра отдаете ми туфли. Я приходится вы до сей времени доллар. Но, на правах только лишь моя персона надену сии туфли, мистер Сэндерсон, что лишь аз многогрешный их надену, знаете, что такое? случится?

— Что же?

— Хлоп! Я разношу вашим покупателям возьми жильё покупки, таскаю для того вам всякие свертки, приношу вы кофе, убираю мусор, бегаю получи и распишись почту, нате телеграф, на библиотеку! Я буду мчаться обратно равным образом вперед, обратно равным образом вперед, десятеро однажды во минуту! Вот ваша милость в настоящий момент самочки чувствуете, какие сии туфли, сэр, самочки чувствуете, во вкусе ахнуть неграмотный успеешь они будут меня носить! Ведь они сверху пружинах — чувствуете? Они самочки бегут! Охватят ногу да поуже отнюдь не дают никакого покоя, им нисколько невыгодный нравится останавливаться бери одном месте. Вот аз многогрешный равным образом буду создавать к вы все, который вас невыгодный захочется готовить самому, ага знаете, что быстро! Вы сидите бесконфликтно у себя на лавке, на холодке, а пишущий эти строки буду сновать из-за вам в соответствии с всему городу. Но чай когда согласно правде, сие буду неграмотный я, сие весь туфли! Возьмут равно помчатся сообразно улицам как бы бешеные, раз-два — вслед угол, раз-два — обратно! Вот как!

Сэндерсона оглушило сие красноречие. Поток слов захватил его равным образом понес; спирт поглубже засунул бежим во туфли, пошевелил пальцами, повертел ступней, вытянул ногу на подъеме. В открытую янус задувал ветерок, равным образом мистер Сэндерсон тихонько покачивался, подставляя уходим около его новее дуновение. Туфли потихоньку тонули во мягком ковре, по правилам во бархатной траве джунглей, изумительный вспаханном черноземе иначе говоря во размокшей глине. Старик из серьезным видом привстал бери носки, оттолкнулся пятками, можно представить ото пышного теста, через податливой мягкой земли. Все его ощущения отражались у него получи и распишись лице, на правах как бы амором переключали разноцветные огни. Рот приоткрылся. Он уже капельку покачался получи носках — всегда медленнее, протяжнее — равно напоследках застыл; звук мальчика равно как умолк, равным образом во глубокой, многозначительной тишине они стояли равно смотрели во бельма союзник другу.

По тротуару перед жарким солнцем шли мимо лавки редкие прохожие.

А старичишка равным образом мальчуга целое стояли дружок наперерез кому/чему друга, да физиомордия мальчика сияло, а старик, казалось, обдумывал некое неожиданное открытие.

— Послушай, — сказал возлюбленный наконец. — Не хочешь ли планирование порядка при помощи пятерка отпускать у меня туточки ботинки?

— Спасибо, мистер Сэндерсон, всего лишь пишущий эти строки равно сам по себе до этих пор безвыгодный знаю, который стану делать, когда-когда вырасту.

— Что захочешь, сынок, так да станешь делать, — сказал старик. — Ты своего добьешься. И ноль без палочки тебя неграмотный удержит,

Он легким медленно подошел для стене, идеже стояло, стрела-змея наверно, десятеро тысяч коробок со обувью, равно вернулся для прилавку от туфлями ради Дугласа. Потом возлюбленный писал нечто получай листке бумаги, а Дуглас на сие промежуток времени икта туфли, завязал старики да сейчас стоял равным образом ждал.

Старик кончил чиркать равно протянул ему листок.

— Вот тебе десяток поручений держи сегодня. Когда до этого времени сделаешь, да мы вместе с тобой из тобой квиты равно твоя милость получаешь расчет.

— Спасибо, мистер Сэндерсон! — Дуглас кинулся долой изо лавки.

— Постой! — закричал старик.

Дуглас остановился равным образом обернулся ко нему.

— Ну, по образу туфли? — со интересом спросил старик. Дуглас поглядел для домашние цирлы — они были сделано далеко, в берегу реки, промеж пшеничных полей, получай ветру, что-то гнал его с города. Потом вскинул голову да посмотрел для старика; лупилки его горели, уста шевелились, так не без; них безвыгодный слетело ни звука.

— Антилопы? — Старик перевел взор не без; лица мальчика получи туфли. — Газели?

Дуглас подумал, помолчал во нерешительности равно быстро кивнул. И — исчез. Шепнул что-то, порядок повернулся равным образом исчез. Дверь — настежь, возьми пороге — никого. Быстрый шум теннисных туфель растаял во тропическом зное.

Мистер Сэндерсон стоял во дверях, пораженный солнцем, равным образом прислушивался. С давних-давних пор, эпизодически его до сей времени одолевали мальчишеские мечты, возлюбленный помнил оный звук. Под небом мелькали чудесные создания, скользили перед деревьями равно во кустах, убегали совершенно дальше, да оставалось только что едва слышное эхо…

— Антилопы, — повторил Сэндерсон. — Газели… Он нагнулся равным образом поднял со пола брошенные зимние чеботы Дугласа, отяжелевшие ото поуже забытых дождей да давненько растаявших снегов. Потом отошел на тень, подальше с слепящих лучей солнца, да неторопливо, уветливо равным образом быстро ступая, направился назад, ко цивилизации…


Он вынул пятицентовый записная книжка во желтом переплете. Вынул серножелтый рашкуль фирмы Тайкондерога. Открыл блокнот. Лизнул карандаш.

— Знаешь, Том, ми понравилось, вроде твоя милость по сию пору считаешь, — сказал он. — Теперь равно аз многогрешный буду что-то около делать, весь записывать. Вот ты, верно, насчет сие равно малограмотный думал, а да мы от тобой тем невыгодный менее каждое летига ещё равным образом опять, снова-здорово делаем так а самое, в чем дело? делали прошлым летом.

— Например, Дуг?

— Ну, например, делаем солнцедар с одуванчиков, покупаем теннисные туфли, пускаем основной фейерверк, делаем лимонад, вытаскиваем с ног занозы, собираем первозданный виноград. Каждый годочек одно равным образом в таком случае же, во точности на правах раньше, равно никаких перемен, фиговый разницы. Но сие лишь одна супруг лета, Том.

— А другая?

— Другая — то, зачем пишущий сии строки делаем основной единовременно во жизни.

— Например, едим оливки?

— Нет уж, что-нибудь поважнее. Ну, вроде кабы ты да я предисловий увидим, почто батюшка равно дедулечка отнюдь не однако бери свете знают.

— Пожалуйста, неграмотный выдумывай! Они знают все, почто всего только допускается знать!

— Не спорь, Том. Я еще записал сие во «Открытия равно откровения». Они знают невыгодный все. Но туточки в отлучке шиш страшного. Я да сие открыл.

— Какую пока что ерунду твоя милость со временем записал?

— Что пишущий эти строки живой.

— Вот еще, Америку открыл! Давно известно.

— Нет, пишущий эти строки относительно сие думаю, пишущий эти строки сие замечаю — вона ась? ново. Сперва живешь, живешь, ходишь, делаешь что-нибудь, а самовластно аж неграмотный замечаешь. И после против всякого чаяния увидишь: ага, моя особа живу, хожу либо затем дышу — чисто сие да очищать серьёзно во главный раз. Теперь моя особа разделю летига нате двум половины. Первая во моем блокноте называется «Обряды равно обыкновенности». Первый в один из дней во этом году пил шипучку. Первый крат на этом году бегал на лысую ногу в области траве. Первый в один из дней во этом году только-только отнюдь не утонул на озере. Первый арбуз. Первый москит. Первый накопление одуванчиков. Все сие иногда с возраст во год, равным образом ты да я относительно сие отродясь малограмотный думаем. А вторая супружник блокнота — «Открытия да откровения». Или аж кризис миновал окрестить «Озарения» — гляди отличное слово, правда? Или, может, «Ощущения»? В общем, рано или поздно делаешь что-нибудь старое, издавна известное, давай возьми хоть разливаешь на бутылки молодецкое с одуванчиков, это, конечно, приходится сделать запись во «Обряды равным образом обыкновенности». А позднее ради сие ничего — да уже после этого безвыездно мысли, какие придут на голову, всегда равно, умные или — или глупые, полагается сделать запись на «Открытия да откровения». Вот, слушай, что такое? мы записал для сие вино:

«Каждый раз, когда-никогда пишущий сии строки разольем его до бутылкам, у нас остается во целости да сохранности часть года двадцать восьмого года». Ну, почто скажешь?

— Я еще давным-давно малограмотный понимаю, который твоя милость такое говоришь, — сказал Том.

— Ну гляди, чисто ваш покорнейший слуга снова записал. В «Обрядах равно обыкновенностях» у меня есть смысл так: «Первый присест спорил из папой равно получил первую трепку в летнее время 0928 года, ни свет ни заря 04 июня». А на «Открытиях равно откровениях» у меня ради сие так:

"Взрослые равно наше будущее — двуха разных народа, вишь благодаря тому они век воюют в ряду собой. Смотрите, они капли безграмотный такие, что мы. Смотрите, автор сих строк положительно безвыгодный такие, равно как они. Разные народы — «и наперсник друга они далеко не поймут» 0 . Вот, мотай себя получи и распишись ус, Том.

— Верно, Дуг, во самую точку! Ясно, собственно так! Поэтому-то пишущий сии строки коврижки неграмотный можем договориться от папой да мамой. Вечно одни тревоги со утра по ночи! Дуг, твоя милость просто-напросто гений!

— Значит, так: увидишь вслед за сии три месяца что-нибудь, что-то пишущий сии строки делаем заново равным образом опять, — здесь но скажи мне. Потом вообрази относительно сие — да в свою очередь скажи мне. А на День труда 0 наш брат постоянно сие прочитаем да посмотрим, почто у нас получится следовать лето.

— А пишущий эти строки тебе стойком теперь скажу кое-что. Бери карандаш, Дуг. На свете пятеро миллиардов деревьев. Я сие вычитал на книжке. И подина каждым деревом лакомиться тень, верно? Значит, из каких мест берется ночь? А вона откуда: число миллиардов деревьев — равным образом из-под каждого дерева выползает тень. Представляешь? Вот бы обнаружить род смирить их всегда лещадь деревьями да невыгодный отпускать — тем временем равным образом заснуть покрывать незачем, тем далеко не менее ночи-то равным образом безграмотный было бы вовсе! Вот тебе равно выходит: малость старого равным образом маленько нового.

— Все правильно, здесь питаться равным образом прожитое да новое. — Дуглас лизнул шафранный пастель Тайкондерога (ему пугающе нравилось сие название). — Ну-ка, скажи всегда сие вновь разок…

— На свете пятеро миллиардов деревьев, да почти каждым деревом лежит тень…


Да, латона состоит изо привычных обрядов, пользу кого каждого убирать свое привычное времена да свое привычное место. Обряд сборы лимонада тож замороженного чая, церемония вина, туфель не так — не то босых ног и, наконец, архи скоро, сызнова один, нерушимый спокойного добродетели обряд: возьми веранде вешают качели.

На незаинтересованный дата лета, подо вечер, дедок значит возьми веранду да принимается философски лупиться неудовлетворительно пустых кольца, свисающих вместе с потолка. Неторопливо годится для перилам, уставленным горшками из геранью, по правилам Ахав, который-нибудь испытующим взглядом встречает членораздельный медленный число равно ясное небо; после облизывает безыменка да подставляет его ветру, снимает смокинг — требуется а убедиться, невыгодный морозно ли получи закате во одной рубашке. Потом далеко здоровается со соседями — те в свой черед выходят сверху уставленные цветами веранды, чтоб наслушаться теплым летним вечером; они ажно далеко не слышат, наравне чирикают из-за стеной alias тявкают, определённо болонки, их жены.

— Что ж, Дуглас, выкладывай вешать. Они отыскивают во гараже качели, стирают от них пыль, выносят держи веранду, равно дедуля подвешивает их для кольцам во потолке, как следует водружает парадная упряжь бери слона чтобы торжественного равно тихого праздника летних вечеров.

Дуглас отпустило деда, возлюбленный первым садится в качели. А впоследствии равно представительный деда осторожный пристраивается рядом. И они, улыбаясь да кивая товарищ другу, в полном молчании раскачиваются вспять равно вперед, вспять равно вперед…

Минут сквозь десяток держи веранду из сего явствует повитуха от полными ведрами равно швабрами, подметает равным образом моет веранду. Из на флэту выносят дыхалка стулья, качалки равно шезлонги.

— Люблю выбираться получай веранду пораньше, — говорит дедушка. — Пока до сейте поры безграмотный приближенно счета москитов.

Часов во семь раздается воздушный звук — с столов отодвигают стулья, а даже если встать на защиту по-под окном столовой, услышишь, в духе тама бренчат бери разбитом клавиши от пожелтевшими с старости клавишами. Чиркают спички, булькает кипяток — в всех кухнях моют посуду, со звоном ставят тарелки просушивать получи и распишись полку. А впоследствии понемногу для сумеречных улицах почти огромными дубами да вязами оживает хижина вслед за домом, нате тенистые веранды выходят люди, согласно правилам фигурки нате часах не без; барометром, предсказывающие погоду.

Вот появляется мужик Берт, а в таком случае да дедушка, дальше зачинатель равным образом единаче кто-нибудь изо родных; слабый пол покамест переговариваются на остывающей кухне, мужской элемент первыми выходят на сладостную безветренность вечера, попыхивая сигаретами, равным образом наводят расположение на своем собственном мире. На веранде зазвучат мужские голоса; мужской пол расположатся поудобнее, задрав айда повыше, а мальчишки, аккуратно воробьи, усядутся рядком для стертых ступеньках иначе говоря в деревянных перилах, да оттоль ради сумерки медянка безусловно что-нибудь свалится — либо мальчишка, либо черепок от геранью.

И наконец-то ради дверью нате веранде снег для голову возникнут, в точности привидения, бабушка, прабабушка равно мама, да если на то пошло мужской пол зашевелятся, встанут равно придвинут им стулья да качалки. Женщины принесут вместе с с лица всевозможные веера, сложенные газеты, бамбуковые метелочки либо надушенные носовые платки равным образом вслед разговором будут ими обмахиваться.

Они болтают помимо умолку цельный вечер, а по отношению нежели — на другой день ноль без палочки уж равным образом неграмотный вспомнит. Да никому да далеко не важно, по отношению нежели чу взрослые; животрепещуще только, сколько журчание их голосов так нарастает, ведь замирает по-над тонкими папоротниками, окаймляющими веранду со трех сторон; важно, в чем дело? остров понемногу наполняется тьмой, наравне мнимый черная зажор льется в на хазе от неба, да во этой тьме алыми точками мерцают огоньки, равно журчат, журчат голоса. Женщины сплетничают равным образом отмахиваются ото первых москитов, равно те начинают на воздухе свою неистовую пляску. Мужские голоса проникают на прежнее деревце домов; кабы завесить иллюминаторы равно потереться головой ко доскам пола, слышно, вроде рокочут голоса мужчин, верно отдаленное землетрясение, оно безвыгодный прекращается ни держи миг, всего только слышится в таком случае незначительно тише, ведь погромче.

Дуглас растянулся получи и распишись сухих досках веранды, кому везет да умиротворенный, — голоса сии сроду невыгодный умолкнут, они будут царствию зачем отнюдь не будет конца обволакивать говорливым рекой его тело, его сомкнутые веки, подключаться во сонные уши. Качалки потрескивают, по образу сверчки, сверчки стрекочут, в духе качалки, а поросшая мхом пышка пользу кого гиетный воды около окном столовой рождает целое новые поколения москитов да дает тему про разговора снова для пропасть лет.

Как недурно летним ввечеру трудиться получи веранде; вроде свободно да спокойно; во когда бы таковой вечор ни в жизнь отнюдь не кончался! Это — вечные, надежные обряды; всегда, до самого скончания века будут разражаться трубки курильщиков, во полутьме будут роиться бледные пакши да на них — вязальные спицы, короче произносить серебряная заворачивание мороженого, кто-нибудь всегда период довольно прикатить да уходить. Потому аюшки? после встреча неуклонно кто-нибудь придет — с соседних домов сиречь те, кто такой живет для видоизмененный стороне улицы; проедут возьми своем маленьком жужжащем автомобильчике обращение Ферн равно обращение Роберта, от времени до времени они захватят Тома не так — не то Дугласа пронестись округ дома, а возвращаясь, посидят для веранде, обмахивая полукругом пылающие щеки; сиречь мистер Джонас, старьевщик, поставит родной кузов от лошадью где-нибудь по-под деревьями равно торопясь поднимется объединение ступенькам — разом видно, ему отнюдь не терпится расславить черт знает что новенькое, уже малограмотный слышанное, и, вроде ни странно, сие равно быль иногда что-нибудь новое. И наконец, мальцы — они бегают так на темноте, в конце играют на прятушки либо — либо на мяч, а потом, если сделано ни получай лепту синь порох никак не разглядеть, запыхавшись, от разгоревшимися лицами, безошибочно бумеранги, тишком возвращаются для дому в области бархатной лужайке равно затихают подина мерное журчанье в веранде, да голоса журчат, журчат, баюкают их да усыпляют…

Как офигительно заключаться на ночи папоротников, трав, во ночи негромких сонных голосов, однако они шелестят, равным образом сплетаются, равным образом изо них соткана тьма. Взрослые давнёшенько что касается нем забыли — так-таки симпатия притаился, лежит заглушенный по образу мышонок, слушает, в качестве кого они строят меры для того него да к себя тоже. И голоса их замирают, плывут из освещенным луной табачным дымком, а мотыльки, безошибочно оживший запоздалый яблоневый цвет, тихонько стучатся во далекие уличные фонари, равно голоса уплывают равно льются на грядущие годы…


В оный встреча сильный пол собрались накануне табачной лавкой да принялись кремировать дирижабли, плавить боевые корабли, подрывать пороховые заводы — словом, жуировать хрупкими ртами те самые бактерии, которые во единодержавно шедевральный день-деньской их убьют. Смертоносные тучи вспухали во дыму их сигар равно окутывали взволнованного человека, которого под не дозволяется было приметить через нынешний дым; возлюбленный прислушивался для стуку заступов во их речах, будто различал на них пророческое «ибо останки твоя милость равно во мелочь возвратишься». Это был Лео Ауфман, горожанин ювелир; под конец дьявол барином раскрыл блестящие черные глаза, вскинул худые, по правилам детские, пакши да во ужасе закричал:

— Перестаньте! Ради бога, прекратите сии похоронные марши!

— Вы правы, Лео, — сказал ему дедуля Сполдинг; дьявол во вкусе однажды проходил мимо со своими внуками Дугласом равным образом Томом, возвращаясь со обычной вечерней прогулки. — Они каркают в качестве кого вороны равно вещают недоброе, да кто такой а заткнет им рты? Изобретите что-нибудь, попробуйте произвести будущность ярче, веселее, отраднее. Ведь вас мастерили велосипеды, чинили автоматы на Галерее, были даже если киномехаником, правда?

— Верно! — подхватил Дуглас. — Смастерите интересах нас Машину счастья! Все засмеялись.

— Не смейтесь, — сказал Лео Ауфман. — Для что-что я прежде этих пор пользовались машинами? Только чтоб приказать людей плакать. Всякий раз, если казалось, в чем дело? единица да орудие вот поэтому и есть в конечном счете уживутся дружище не без; другом, — бац! Кто-то в круглых цифрах смошенничает, приделает только излишний винт — равно чисто уж самолеты бросают возьми нас бомбы равно автомобили срываются со скал во пропасть. Отчего но мальчику безвыгодный терроризнуть Машину счастья? Он полностью прав!

Лео Ауфман умолк, подошел для краю тротуара да погладил частный велосипед, будто собаку либо — либо кошку.

— Что ми терять? — бормотал он. — Наживу вновь порядком мозолей бери руках, потрачу единаче серия фунтов надпочечник ей-ей каплю слабее посплю. Решено, моя персона ее сделаю, клянусь, моя особа ее сделаю!

— Лео, — сказал дедушка, — автор решительно никак не хотели… Но Лео Ауфман был еще далеко; из всех сил нажимая нате педали велосипеда, спирт мчался на теплешенький холодный вечер, да лишь только далеко донесся его голос:

— Я ее сделаю… сделаю…

— А знаешь, — благоговейно сказал Том, — возлюбленный равно да сделает, видишь увидишь.


Посмотришь, на правах Лео Ауфман получается держи своем велосипеде объединение вечерней каменистой улице, изрядно сбегающей из холма, — равно приёмом понятно, сколько этому человеку весь около за душе: наравне шуршит на нагретой солнцем траве чертополох, в отдельных случаях метель пышет жаром на лицо, ровно изо раскаленной печи, равно вроде звенят по-под потоком электрические провода. Он был безвыгодный изо тех, на кого бессонная найт — мученье, напротив, эпизодически неграмотный спалось, спирт лежал равным образом вдосталь предавался размышлениям: наравне работает громадный магазинвахтер орудие вселенной? Кончается ли фабрика на сих исполинских часах тож им предстоит вести отсчет до нынешний поры долгие, долгие тысячелетия? Кто знает! Но бесконечными ночами, прислушиваясь для темноте, некто ведь решал, аюшки? ликвидация близок, в таком случае — который сие лишь только начало…

Главные потрясения да повороты жизни — во нежели они? — думал спирт сейчас, крутя педали велосипеда. Рождаешься в свет, растешь, стареешь, умираешь. Рождение ото тебя малограмотный зависит. Но зрелость, старость, гибель — может быть, не без; сим допускается что-нибудь сделать?

В голове у него, сверкая легкими золотыми спицами, вертелись наркотик его Машины счастья. Это должна оказываться машина, которая поможет мальчишкам желто-красный подпушек держи щеках обменить нате мужественную щетину, а девчонкам — обратиться изо нескладных гусениц во ярких бабочек. И во зрелые годы, эпизодически подсчёт ударам сердца отлично уж возьми миллиарды, когда-никогда лежишь в ночное время во постели равно только лишь встревоженный направление твой скитается согласно земле, каста инструмент утолит тревогу, равно персона сможет дружно голубей гонять совокупно вместе с палыми листьями, в качестве кого засыпают в осеннее время мальчишки, вытянувшись во всю длину держи копне душистого сухого сена равным образом тихо-мирно сливаясь вместе с уходящим сверху лень миром…

— Папа!

По лужайке ему против бежали дети, безвыездно шестеро:

Саул, Маршалл, Джозеф, Ребекка, Рут равным образом Ноэми, — младшему было пять, старшему пятнадцать; на каждого желательно схватить у отца велосипед, отдельный спешил тронуть его руки.

— Мы тебя ждали! У нас настоящее мороженое! Лео двинулся для веранде, чувствуя невидимую на темноте улыбку жены.

Пять минут выздороветь во блаженном молчании — всё-таки рты были заняты; дальше Лео поднял наверх ложку серебристого мороженого, безошибочно во нем равным образом заключалась причина вселенной да задевать ее следовало бог осторожно, равным образом спросил:

— Лина, зачем твоя милость скажешь, разве мы попробую выдумывать Машину счастья?

— Что-нибудь случилось? — в тот же миг спросила жена.


Дедушка вел Дугласа да Тома домой. На полдороги мимо роем метеоров пронеслась сборище мальчишек, равным образом посредь них Чарли Вудмен да Евгений Хаф: потенция их притяжения была где-то велика, что-нибудь они оторвали Дугласа с Тома равным образом дедушки равным образом увлекли следовать на лицо ко оврагу.

— Не заблудись, внучек!

— Нет, нет, дедушка, безграмотный заблужусь!

И мальчики скрылись во темноте.

А дедуся из Томом прошли огульно другой тракт впредь до на родине на молчании и, всего только при случае они сделано вошли на калитку, Том сказал:

— Надо а — Машина счастья! Вот здорово!

— Не пыхти, — сказал дедушка. Часы получи здании свида пробили восемь.


Часы держи здании свида пробили девять; становилось поздно, — на сущности, бери этой скромной улочке маленького городка на большом штате огромного континента нате планете Земля, мчащейся во сгинуть вселенной, на никуда иначе говоря куда-нибудь, была уж ночь, да Том ощущал каждую милю сего бесконечного равно стремительного падения. Он сидел у двери веранды да насквозь мелкую сетку ото москитов глядел держи стремительную тьму, у которой был самый невиновный вид, вроде будто бы возлюбленная ни капельки да безвыгодный движется. Только разве улечься равным образом затянуть глаза, чувствуешь, по образу лещадь твоей постелью вертится теллурический мир равным образом темное множество оглушает тебя, подступая да разбиваясь в отношении незримые рифы.

Пахло дождем. В доме матерь гладила китайка равным образом чрез пробку брызгала водным путем изо бутылочки получай похрустывающее сухое полотно.

А одна гостиный двор вслед за гетто из сего места была единаче открыта — универсам госпожа Сингер.

И наконец, когда-никогда госпожа Сингер, верно, капли сейчас собралась закрывать, матерь сжалилась равным образом сказала Тому:

— Сбегай, возьми пинту мороженого так точно присмотри, воеже возлюбленная поплотней его набила.

— А дозволительно ее попросить, пусть его свысока польет пломбир шоколадом, а в таком случае дьявол безграмотный любит ванили, — спросил Том. И мамулечка позволила. Он зажал денюжка на кулаке равно в качестве кого был босичком побежал согласно теплому вечернему асфальту тротуара, перед яблонями да дубами. Город стоял заглушенный равно далекий, слышно было просто-напросто стрекотанье сверчков в среднем следовать жаркими иссиня-фиолетовыми деревьями, ась? заслоняют звезды.

Шлепая босыми пятками по части асфальту, возлюбленный перебежал улицу. Миссис Сингер существенно расхаживала сообразно своей лавке, напевая еврейскую песенку.

— Пинту мороженого? — переспросила она. — И потечь шоколадом? Хорошо!

Том смотрел, на правах возлюбленная отвинчивает металлическую крышку мороженицы, в духе вертит великий круглой ложкой, битком набивает пинтовую картонку да поливает: «Шоколадом? Хорошо!» Он отдал деньги, взял холодный пакет, потерся об него лбом равно щекой, засмеялся да — быстро босыми ногами — побежал домой. Позади на лавке обращение Сингер мигнул да погас неженатый огонек, ныне мерцал едва лампион получай углу улицы — казалось, огульно крепость погружается на сон.

Том распахнул затянутую сеткой с москитов янус веранды: родимая целое единаче гладила. Видно, ей было бог печет да симпатия была чем-то недовольна, же все улыбнулась ему.

— Когда папочка вернется со своего собрания? — спросил Том.

— Часов во одиннадцать, а так равно позже, — ответила мама, унесла морожка во кухню да поделила его. Дала Тому сильнее шоколада, капелька взяла себе, а остальное убрала. — Это Дугласу да отцу, когда-когда вернутся, — пояснила она.

Так они сидели, наслаждаясь мороженым, окутанные глубокой тишиной летнего вечера. Только на двоих — мамонька да он, равно окрест них, около их домика равно улочки — ночь. Том кропотливо облизывал ложку, раньше нежели накопить следующую; маменька отодвинула гладильную доску, отставила утюг, равным образом возлюбленный понемногу остывал, а симпатия сидела на кресле у патефона, ела эскимо да говорила:

— Ну равным образом день выдался, вишь жарища-то! Земля единый воскресенье впитывает во себя зной, а вечере заново его отдает. Душно короче спать!

Они прислушивались ко ночи, ощущая, во вкусе возлюбленная подступает ко во всех отношениях окнам равно дверям равным образом что давит тишина, благодаря тому что в чем дело? на приемнике сели батареи, а безвыездно пластинки играны-переиграны уж тысячу однажды равным образом надоели до самого смерти; равно Том без труда сидел для деревянном полу да смотрел на черную-черную черноту, прижимаясь анфас для сетке двери так, почто получи и распишись кончике носа отпечатались маленькие темные квадратики.

— Где а сие Дуг? Уже приблизительно баба десятого.

— Придет, — сказал Том.

Уж конечно, Дуглас придет.

Мама пошла отстирывать посуду, да Том отправился вслед ней. Каждый звук, набат ложки иначе говоря тарелки звонко раздавался на знойном вечернем воздухе. Потом они в полном молчании шагом марш на большую комнату, сняли из дивана подушки, без свидетелей раскрыли его да разложили — тем невыгодный менее получи самом деле сие был окончательно малограмотный диван, а широченная кровать. Мама постелила им не без; Дугласом постель, увертливо взбила подушки, Том начал было расстегивать рубашку, однако возлюбленная сказала:

— Погоди минутку, Том.

— Почему?

— Надо.

— Ты какая-то чудная, мам.

Она опустилась получи и распишись стул, же за единый вздох но встала, подошла ко двери равным образом позвала. Она звала сызнова равным образом снова: «Дуглас! Дуг! Ду-уг!» Ее альт уплывал во душную тьму да тонул на ней безо всякого отклика. Даже повторение никак не отвечало.

— Дуглас! Дуглас! Дуглас! Ду-у-у-гла-а-ас!

Том сидел получи полу, равным образом его пронизывал холод, хотя виной тому было малограмотный мороженое, равным образом далеко не зима, да малограмотный неотапливаемый зной. Он видел — мамашенька в таком случае испуганно озирается, так закрывает глаза, нужно да далеко не знает, аюшки? делать, равным образом архи волнуется. Да, одновременно поди — растеряна равным образом волнуется.

Она открыла проем веранды. Шагнула на темноту, спустилась до ступенькам, прошла соответственно дорожке подина кусты сирени. Том прислушивался для ее шагам.

Она заново позвала.

Молчание.

Она позвала до этих пор двуха раза. Том до этого времени сидел на комнате. Вот немедленно со длинной-длинной узкой улицы донесется альт Дугласа: «Иду, мам! Не беспокойся, автор иду!»

Но Дуглас никак не отвечал. Том долгие двум минуты сидел, глядючи для раскрытую постель, получи молчащее радиопередача равным образом умалчивающий патефон, бери люстру, идеже равно как ни во нежели отнюдь не иногда поблескивали стеклянные висюльки, получай ковер, распределенный пунцовыми да фиолетовыми завитушками. Потом сознательно стукнул ногой в рассуждении кровать, так чтобы поглядеть, довольно ли больно. Оказалось — больно.

Дверь веранды со скрипом отворилась, да мамусечка сказала

— Пойдем, Том. Пройдемся.

— Куда?

— Просто за улице. Идем.

Он взял ее из-за руку. Они пойдемте по мнению Сент-Джеймс-стрит. Асфальт перед ногами был постоянно вновь теплый, сверчки стрекотали погромче прежнего на сгущавшейся тьме. Они дошли впредь до угла, свернули равным образом двинулись по части направлению для Западному оврагу.

Где-то проплыл автомобиль, сверкнул вдалеке фарами. На улицах никаких признаков жизни — ни света, ни движения. Кое-где за спиной мерцали нетвердо освещенные квадраты окон — во праздник стороне, отколь они шли, малограмотный весь единаче легли спать. Но очень, куда многие в домашних условиях поуже стояли без участия огней да спали, а преддверие некоторыми, в свой черед темными, возьми крылечках сидели их народонаселение равно под нос вели вечернюю беседу. Кое-где для верандах поскрипывали качели.

— Хоть бы благодетель был дома, — сказала мама. Она сжимала на своей немаленький руке руку Тома. — Ну постой, дай ми всего по головке безграмотный погладить впредь до сего мальчишки! Душегуб паки вышел для охоту. Он убивает людей. Всем грозит опасность. Никто никак не знает, идеже да нет-нет да и дьявол снег получай голову появится. Вот клянусь, пес из ним всего Дуг придет домой, моя особа его беспричинно отколочу, столетие короче помнить.

Они прошли до сей времени гетто да пока что стояли прежде черным силуэтом немецкой баптистской церкви в углу Чепел-стрит да Глен Рок. В сотне шагов вслед за церковью начинался овраг. Том сделано чуял его: от того места несло канализационной трубой, сгнившими листьями, душным равно влажным запахом сплошных зеленых зарослей. Овраг был широкий, извилистый, симпатия перерезал город, равно мамонька ввек говорила, ась? сие равным образом днем-то непроходимые дебри, а полоз ночным делом ко нему вернее равным образом невдалеке неграмотный подходить.

Оттого что такое? около церковь, страхи должны бы рассеяться, хотя Тому до этого времени так же было жутко: на нынешний час, темная, лишенный чего единого огонька, симпатия казалась холодной равным образом бесполезной развалиной возьми краю оврага.

Тому было просто-напросто десяток лет. Он синь порох дельно никак не знал что касается смерти, страхе, ужасе. Смерть — сие восковая автомат на ящике, дьявол видел ее во цифра лет: между тем умер его прадедушка равно лежал на гробу, согласно правилам великий упавший ястреб, тихий да далекий, — ввек более дьявол невыгодный скажет, аюшки? надлежит бытовать хорошим мальчиком, ни в жизнь сильнее малограмотный довольно препираться в отношении политике. Смерть — сие его стопка сестренка: раз как-то утречком (ему было во так минута семь лет) спирт проснулся, заглянул на ее колыбельку, а возлюбленная смотрит из первых рук держи него застывшими, слепыми синими глазами… а следом пришли человек да унесли ее на маленькой плетеной корзинке. Смерть — сие в некоторых случаях спирт месячишко минуя стоял недалеко ее высокого стульчика равно предисловий понял, почто симпатия ввек свыше невыгодный короче тогда сидеть, малограмотный хорошенького понемножку гаганить либо кричать да ему сделано неграмотный хорошенького понемножку досадно, сколько симпатия родилась получи и распишись свет. Это да была смерть. И единаче успение — сие Душегуб, некоторый подкрадывается невидимкой, равным образом прячется из-за деревьями, равно бродит по мнению округе, равно выжидает, да крата иначе двушник во годок приходит сюда, на текущий город, держи сии улицы, идеже по вечерам век темно, чтоб покончить женщину; из-за последние три лета возлюбленный убил трех. Это смерть…

Но без дальних разговоров тогда неграмотный попросту смерть. В этой летней ночи по-под далекими звездами держи него с налету нахлынуло все, что-нибудь спирт испытал, видел равно слышал вслед всю свою жизнь, да симпатия захлебывался равно тонул.

Они сошли от тротуара равным образом зашагали за протоптанной, усыпанной щебнем тропинке — за обе стороны часто росла сорная трава, равным образом во ней громко, без умолку трещали сверчки. Том безответно шел ради матерью — большой, храброй, прекрасной, его защитницей ото общем света. Так дуэтом они шли равным образом шли — равным образом гляди остановились для самом краю цивилизации.

Овраг.

Здесь, во этой пропасти средь черной чащобы, глядишь сосредоточилось все, ась? спирт в жизнь не безвыгодный узнает да никак не поймет; все, аюшки? живет, безыменное, во непроглядной тени деревьев, на удушливом запахе гниения…

А как-никак они не без; матерью тогда нимало одни.

И ее лапа дрожит!

Да, дрожит, ему отнюдь не почудилось… Но отчего? Мама фактически больше, сильнее, мудрее его? Неужели да симпатия в свою очередь чувствует эту неуловимую угрозу, ведь зловещее, сколько затаилось там, внизу, равно в тот же миг выползет с темноты? Значит, не грех вымахать да весь в одинаковой степени безграмотный заделаться сильным? Значит, поделаться взрослым ни сверху лепту малограмотный утешение? Значит, во жизни пропал прибежища? Нет таковский надежной цитадели, ась? устояла бы в сравнении не без; чем надвигающихся ужасов ночи? Сомнения разрывали его. Мороженое заново обожгло ему холодом горло, по сию пору в недрах похолодело, по мнению спине сделай так мороз, оледенели пакши да ноги; ему сразу выходит куда зябко, по правилам заново налетел изо прошлого декабрьский ветер.

Так гляди оно что! Значит, сие недоля всех людей, всякий единица пользу кого себя — один-единственный в свете. Один-единственный, самовластно по части себя посреди великого множества других людей, равным образом постоянно боится. Вот равно как сейчас. Ну закричишь, станешь призывать в пособничество — кому какое дело?

Тьма поглотит во одно мгновенье; одно чудовищное, леденящее мгновенье — равно постоянно кончено. Еще до до самого рассвета, прежде вплоть до того, в качестве кого полицейские начнут выщупывать своими фонариками темную, растревоженную тропинку равным образом сверху ней зашуршит псефит около ногами людей, которые на смятении кинутся получи помощь. И хоть неравно они безотлагательно всего лишь во пятистах шагах ото тебя, а стрела-змея наверно таково оно да есть, беспросветный прибой может наполнить вслед три секунды равно отобрать у тебя весь твои десятеро лет, и…

Жизнь — сие одиночество. Внезапное обнаружение обрушилось возьми Тома как бы тяжёлый удар, равным образом некто задрожал. Мама также одинока. В эту побудь на месте ей нет надобности вверяться ни нате истинность брака, ни возьми защиту любящей семьи, ни в конституцию Соединенных Штатов, ни нате полицию; ей отнюдь не ко кому обратиться, опричь собственного сердца, а во грудь своем симпатия найдет лишь только неодолимое неприязнь равным образом страх. В эту побудьте здесь хуй каждым имеет смысл своя, всего только своя задача, равным образом и оный и другой приходится самоуправно ее решить. Ты решительно один, пойми сие единовременно равным образом навсегда.

Том проглотил комок, застрявший на горле, да прижался для матери. Господи, далеко не дай ей умереть, молил он. Не делай нам синь порох плохого. Папа придет вместе с собрания чрез час, равно даже если под своей смоковницей ни одной души безвыгодный будет…

Мать двинулась в соответствии с тропинке на дикую чащу.

— Мам, твоя милость из-за Дуга малограмотный бойся, — дрожащим голосом сказал Том. — С ним сносно неграмотный случилось. Ты следовать него безграмотный бойся, со ним ни плошки безграмотный случилось.

— Он всякий раз возвращается сим путем. — Голос матери звенел через напряжения. — Я сто разок говорила ему — ходи иной дорогой, так сии проклятые мальчишки целое эквивалентно лезут напролом. Когда-нибудь симпатия пойдет тама равно пуще безграмотный вернется.

БОЛЬШЕ НЕ ВЕРНЕТСЯ. Это может устанавливать сколько угодно. Бродяги. Преступники. Тьма. Несчастный случай. А краеугольный камень — смерть!

Вотан кайфовый всей вселенной.

На свете много таких городишек. И на каждом приблизительно а темно, что-то около а одиноко, весь круг где-то а ото всего делов отрешен, во каждом — домашние ужасы равно домашние тайны. Пронзительные, заунывные звуки скрипки — видишь бит сих городишек вне света, так со множеством теней. А какое необъятное, непомерное одиночество! А неведомые овраги, ась? засасывают, в качестве кого трясина! Жизнь на сих городишках сообразно ночам оборачивается леденящим ужасом: разуму, семье, детям, счастью со всех сторон грозит чудище, кличка которому Смерть.

Мать по новой неистово позвала во темноту:

— Дуглас! Дуг!

И внезапно и оный и другой почувствовали — отчего-то случилось.

Сверчки умолкли.

Стало нимало тихо.

Он равным образом никак не знал, ась? иногда такая тишина. Беспредельная, бездыханная тишина. Отчего замолчали сверчки? Отчего? Какая этому причина? Прежде они в жизнь не неграмотный умолкали. Никогда.

Значит… Значит…

Сейчас вещь случится.

Казалось, ляда напрягает близкие черные мышцы, вбирает на себя до сей времени силы спящих городков да ферм в многие мили вокруг. Великая согласие пропитанных росой лесов, равным образом долин, равно накатывающихся в духе прибой холмов, идеже собаки, задрав морды, воют получай луну, весь собиралась, стекалась, стягивалась во одну точку, да на самом машина тишины были они — мамусенька да Том. Вот сейчас, сию подождите черт знает что случится, отчего-то случится. Сверчки совершенно молчат, звезды опустились беспричинно низко, что, думается протяни руку — равным образом получай пальцах останется позолота. Их далеко не счесть, звезд, они жаркие, колючие…

Все растет, разбухает тишина. Все острей, напряженней ожидание. Ох, наравне темно, пустынно, вроде бесприютно!

И предисловий далеко-далеко ради оврагом — голос:

— Я здесь, мам! Иду, мама! И снова:

— Мам, а мам! Иду!

Шлеп-шлеп-шлеп мчатся лапти во теннисных туфлях объединение дну оврага: не без; хохотом несутся трое мальчишек — браток Дуглас, Чарли Вудмен равно Евгений Хаф. Бегут, хохочут…

Звезды взвились вверх, по правилам червон миллионов ужаленных улиток втянули приманка рожки.

Сверчки застрекотали.

Темнота отступала, испуганная, ошарашенная, злобная. Отступила, потеряв аппетит, — во всяком случае возлюбленная отнюдь сейчас собралась поживиться, равным образом внезапно ей приближенно в резкой форме помешали. И когда-никогда в потемках отхлынула, правильно подъём изумительный период отлива, с нее возникли, смеясь, трое мальчишек.

— Мам! Том! Привет!

И одновременно около запахло Дугласом. Ведь ото него денно и нощно пахнет потом, травой, деревьями, ветвями равно ручьем.

— Вам предстоит порка, новобрачный человек, — объявила мама. От ее страхов да следа невыгодный осталось. Том знал — возлюбленная вовек на жизни никому насчет сие никак не расскажет, никогда. Но страсть оный невозвратимо останется у нее на душе, равно во душе Тома тоже.

Темной летней ночным делом они шли домой, спать. Как хорошо, почто Дуглас живой! Как хорошо! А сверху одну одну минуту там, получи краю оврага, ему подумалось…


Где-то далеко, по части смутному, озаренному луной лесу по-над виадуком, попозже внизу, по мнению долине, прогрохотал поезд, спирт здорово свистел, пунктуально безыменный несгибаемый скотина заблудился на ночи. Том улегся на кровать подле со братом; всё дрожа, некто прислушивался для этому свисту равным образом думал: далеко-далеко, там, идеже без дальних разговоров мчится поезд, жил их двоюродный кровник — равно умер ото воспаления легких целый ряд планирование назад, вишь во такую но ночь…

Дуглас лежал рядом, с него разило потом. И сие было на правах волшебство.

Том перестал дрожать.

— Только двум товары моя особа знаю наверняка, Дуг, — прошептал он.

— Какие?

— Одна — который в ночь зверски темно.

— А другая?

— Если мистер Ауфман когда-нибудь во самом деле построит Машину счастья, вместе с оврагом ей весь одинаково отнюдь не совладать.

Дуглас немножко подумал.

— Повтори, зачем твоя милость сказал.

Они умолкли: сверху улице скоропостижно раздались шаги — ближе, ближе, вишь они сейчас перед деревьями, близко дома, получи и распишись тротуаре. Мама со своей кровати неслышно сказала:

— Папа идет. И малограмотный ошиблась.


Поздно вечерком держи веранде сидел Лео Ауфман да кое-что писал во темноте — бумагу равно ту дельно не позволяется было разглядеть. Время через времени дьявол восклицал: «Ага!» иначе «И сие тоже!» — значит, ему во голову приходило до этого времени что-нибудь подходящее ради его списка. Потом дверца чуток стукнула, безошибочно во сетку ото москитов ударилась ночная бабочка.

— Лина? — шепнул Ауфман.

Она села возле со ним в качели, во одной ночной сорочке, невыгодный тоненькая, в духе семнадцатилетняя девочка, которую пока что отнюдь не любят, равно далеко не толстая, вроде пятидесятилетняя женщина, которую поуже невыгодный любят, так складная да крепкая, не кто иной такая, наравне надо, — таковы дамское сословие вот всяком возрасте, кабы они любимы.

Она была удивительная. Ее тело, наравне равным образом его собственное, издревле думало вслед нее, исключительно по-другому: оно вынашивало детей не так — не то входило впереди Лео во каждую комнату с целью незаметно преобразовать затем самый дух по-под становиться настроению мужа. Казалось, возлюбленная отроду никак не задумывается надолго; представление точно по волшебству передавалась ото ее головы плечам, пальцам да претворялась во мероприятие где-то тихомолком равным образом естественно, что-то Лео отнюдь не аэрозоль бы, правда да безграмотный хотел отобразить сие какими-либо чертежами.

— Эта Машина… — сказала возлюбленная наконец. — Не нужна возлюбленная нам.

— Да, — отозвался он, — однако временами нужно подсуетиться равным образом в рассуждении других. Я видишь всё-таки думаю, ась? тама вставить? Кинокартины? Радиоприемники? Стереоскопические очки? Если сосредоточить до этого времени сие вместе, какой всего-навсего есть индивидуальность пощупает, улыбнется равным образом скажет: «Да, да, сие равно вкушать счастье».

Сочинить такую хитрую механику, думал он, аюшки? пусть его у человека промокли ноги, либо — либо ноет язва, не так — не то его мучает сон бежит с глаз равным образом симпатия ворочается на постели всю ноченька напролет, да душу его грызут заботы, а постоянно в одинаковой мере твоя Машина даст ему счастье, на правах та магическая частица соли, аюшки? брошена во океан равным образом царствию что отнюдь не будет конца рождает белое золото равно обратила совершенно сулу на соляной раствор. Кто невыгодный расшибся бы во лепешку, только бы создать такую Машину? Пусть ему ответит получи текущий проблема целешенький мир, пущай ответит круглый городок, пусть себя на здоровье ответит жена!

Лина конфузливо молчала, сидя вблизи из ним возьми качелях, да ее ни звука говорило яснее всяких слов.

Лео равно как умолк, запрокинул голову равно слушал, равно как свищет буран на сочный листве могучего вяза.

«Не забывай, — говорил спирт себе, — равно текущий шелест листьев в свою очередь нужен в целях твоей Машины».

Через постой галерея опустела, пустые качели оцепенело повисли во темноте.


Дедушка улыбнулся изумительный сне.

Он почувствовал эту улыбку, удивился ей — да проснулся. Полежал немного, прислушался ко себя — равно понял, отколь симпатия взялась.

Ибо возлюбленный услышал черт-те что намного больше важное, чем трель птиц тож шелест молодка листвы. Каждый годик наступал день, когда-никогда возлюбленный вишь этак просыпался равно ждал сего звука, что означал, что-то теперь-то полоз латона началось по-настоящему. Оно начиналось вона во такое утро, эпизодически кто-нибудь с домочадцев не так — не то гостей, племянник, сыночек другими словами внук, выходил сверху лужайку по-под его окном равным образом металлические ножи да спицы, кружа равным образом звеня по мнению душистой летней траве, не щадя сил обегали ее по части краям — получи север, держи восток, бери юг, возьми запад, описывая всё-таки меньшие равно меньшие квадраты. Косилка серебристо стрекотала, из-под ножей брызгали головки клевера, редкие золотые искры уцелевших в дальнейшем сбора одуванчиков, муравьи, палочки, камешки, остатки прошлогоднего празднования Четвертого июля — обгорелые шутихи равно кусочки трута, так становая жила — ради ней стлался прохладный, прозрачный рой сочной зеленой травы. Дедушке сделано представлялось, вроде возлюбленная щекочет его ноги, охлаждает разгоряченное лицо, наполняет ноздри извечным ароматом вновь родившегося годы равно обещает: да, ты да я однако — ВСЕ! — проживем вновь весь год.

Великое редкость — косилка, говорил себя дедушка. Какой сие истукан выдумал, зачем свежеиспеченный годик начинается первого января? Надо было водрузить дозорных сторожить умножение травы получи миллионах лужаек Иллинойса, Огайо или — или Айовы — равно что заметят, аюшки? симпатия созрела на сенокоса, на ведь самое утро заместо фейерверков, фанфар да криков нехай начинается великая бурная симфониетта косилок, срезающих свежие травы получай необъятных луговых просторах. В оный одинарный воскресенье во году, тот или иной реально знаменует на лицо начало, людям приходится бы брызгать кореш во друга невыгодный конфетти да никак не серпантин, а пригоршни свежескошенной травы.

Дедушка хмыкнул — нечто полоз ужасно долгую философию развел! — встал, подошел для окну равным образом высунулся на любовный тепловой свет. Так да есть: Форестер, новомодный жилец, молоденький газетчик, в духе крата заканчивает ряд.

— Доброе утро, мистер Сполдинг!

— Так ее, хорошенько, Билл! — из жаром крикнул деда равным образом вскорости уж сидел внизу равным образом уплетал окончательно сделанный бабушкой завтрак; широкое остановка было раскрыто, равным образом жужжанье косилки словно бы подпевало завтраку.

— От этой косилки сверху душе становится спокойнее, — заметил дедушка. — Ты токмо послушай!

— Теперь контия коротко нам ее слушать, — отозвалась бабулька равным образом поставила получай табльдот горку пшеничных лепешек. — Билл Форестер посеет теперича новоиспеченный марка травы, ее никак не полагается короче косить. Не помню, в духе со временем возлюбленная называется, только симпатия вроде вырастет, как долго нужно, круглым счетом хозяйка равным образом остановится да лишше невыгодный растет.

Дедушка не без; изумлением уставился для жену.

— Довольно глупая шутка, — сказал возлюбленный наконец.

— Иди погоди сам. Билл Форестер говорит, сие земле для пользу, — сказала бабушка. — Он ранее привез новые семена, они сложены из-за домом во маленьких корзинках. Нужно на разных местах отрыть ямки да спать тама семена. К концу годы новая былье убьет всю старую, равно тут-то можешь предавать свою косилку, возлюбленная тебе сильнее отнюдь не понадобится.

Дедушка сорвался со стула да в одну минуту выскочил умереть и никак не встать двор. Билл Форестер остановил косилку и, жмурясь ото солнца, не без; улыбкой подошел ко нему.

— Вот так-то, — сказал он. — Вчера купил новые семена. Дай думаю, засею вы лужайку, на срок моя персона свободен.

— А меня отчего отнюдь не спросили? Лужайка-то все же моя! — закричал дедушка.

— Я думал, ваша сестра будете довольны, мистер Сполдинг.

— Ничего пишущий эти строки безвыгодный доволен. Покажите ми эту чертову траву.

Они стояли рядком маленьких четырехугольных корзинок из новомодными семенами. Дедушка мнительно потыкал одну с них носком башмака.

— По-моему, сие самая обыкновенная трава. А вам уверены, который вы безграмотный надули?

— Я во Калифорнии видел, на правах симпатия растет. Вот в такого типа мере вырастет — равно все. Если исключительно симпатия приживется на здешнем климате, нам сейчас для грядущий годик никак не придется каждую неделю стричь лужайку.

— В том-то равным образом невзгодье от вашим поколением, — сказал дедушка. — Мне западло вслед за вас, Билл, а до сейте поры журналист! Вы готовы изничтожить все, что-нибудь снедать держи свете хорошего. Только бы ухлопать слабее времени, не в этакий мере труда, вона а ваша милость добиваетесь. — Он дерзостно пнул корзинку ногой. — Вот поживете из мое, между тем поймете, сколько мелкие радости несравнимо значительнее крупных. Рано утречком по мнению весне погулять пешочком отнюдь не на притча лучше, нежели катить восемьдесят миль на самом роскошном автомобиле; а знаете почему? Потому сколько целое округ благоухает, постоянно растет да цветет. Когда идешь пешком, принимать миг посмотреть вокруг вокруг, обнаружить самую малую красоту. Я понимаю, немедленно вас чешется облечь всегда сразу, да это, наверно, естественно, сие описатель молодости. Но газетчику следует находить в себе силы замечать равно ничтожный виноград, а неграмотный исключительно огромные арбузы. Вам подавай единый скелет, а не без; меня порядком равным образом следа пальцев; сколько ж, в свой черед понятно. Сейчас мелочи кажутся вас скучными, но, может, вам легко сызнова малограмотный знаете им цены, далеко не умеете обнаруживать во них вкус? Дай вас волю, ваша сестра бы издалече приём об устранении всех мелких дел, всех мелочей. Но в таком разе вас неча было бы вытворять во перерыве в кругу большими делами да пришлось бы впредь до исступления высасывать из пальца себя занятие, ради безвыгодный сойти от ума. Так ужак кризис миновал поучились бы кое-чему у самой природы. Подстригать траву равно выпалывать сорняки — также одна с радостей жизни, сынок.

Билл Форестер ласково улыбнулся старику.

— Знаю, знаю, — сказал дедушка. — Я становлюсь усердствовать болтливым.

— В жизни никого нет безграмотный слушал не без; таким удовольствием.

— Тогда продолжим лекцию. Куст сирени выгодно отличается орхидей. И одуванчики тоже, равным образом чертополох. А почему? Да потому, который они взять хоть недолго отвлекают человека, уводят его ото людей равным образом города, заставляют поработать да возвращают со небес нате землю. И полоз в некоторых случаях твоя милость полный после этого равно последняя вязальная игла в колеснице тебе никак не мешает, как например на малое время остаешься одиноко не без; самим внешне равным образом начинаешь думать, один, безо посторонней помощи. Когда копаешься на саду, самое момент пофилософствовать. Никто об этом невыгодный догадывается, ноль без палочки тебя невыгодный обвиняет, десятая спица равно далеко не знает ничего, а твоя милость становишься заправским философом — этакий Плата средь пионов, Сократ, какой сам по себе себя выращивает цикуту. Тот, кто именно тащит получи и распишись спине по мнению своей лужайке калита навоза, схоже Атласу, у которого для плечах вращается тленный шар. Сэмюэл Сполдинг, эсквайр, сказал однажды: «Копая землю, покопайся у себя во душе». Вертите лопасти этой косилки, Билл, равным образом согласен оросит вам живительная поток Фонтана юности. Лекция окончена. Кроме того, урывками весть здорово увидеть зелени одуванчиков.

— А вам давным-давно ели валюта одуванчиков получи ужин, сэр?

— Не будем уточнять.

Билл кивнул равным образом легко стукнул ближайшую корзинку носком башмака.

— Так вот, касательно этой травы. Я до этих пор далеко не совершенно вас сказал. Она растет эдак густо, что такое? во аюшки? бы так ни стало заглушит да берсим да одуванчики.

— Господи помилуй! Значит, сделано для намеченный годик автор сих строк останемся помимо причина изо одуванчиков? И ни одной пчелы по-над лужайкой? Да ваш брат прямо-таки из ума сошли! Послушайте, насколько ваша милость заплатили следовать сии семена?

— Доллар корзинка. Я купил цифра мрамор вас на подарок.

Дедушка полез на карман, вытащил старомодный высокий кошелек, отстегнул серебряную застежку равно извлек три бумажки в соответствии с пятерка долларов.

— Билл, ваша милость всего лишь что такое? совершили превыгодную сделку — заработали пятью долларов. Извольте без дальних разговоров но послать всю эту чрезмерно прозаическую траву на овраг, нате помойку, — словом, камо хотите, только, покорнейше прошу, безграмотный сейте ее у меня нет слов дворе. Я знаю, у вы самые похвальные намерения, только моя особа так-таки поуже достиг зверски почтенного возраста да не без; моими желаниями далеко не погрешность принимать во внимание на первую очередь.

— Хорошо, сэр. — Билл нечаянно сунул монета во карман.

— Вот что, Билл: ваша сестра попросту посеете эту новую траву когда-нибудь на остальной раз. Как всего-навсего мы помру, возьми видоизмененный а число можете вскопать эту чертову лужайку. Ну как, склифосовский у вам терпения пообождать вновь парение пять-шесть, дай тебе былой балагур успел подать концы?

— Уж будьте уверены, подожду, — сказал Билл.

— Сам малограмотный знаю, что вас объяснить, да к меня жужжанье этой косилки — самая прекрасная мотив держи свете, во ней все экстра-класс лета, минус нее ваш покорнейший слуга бы до смерти тосковал, да безо запаха свежескошенной травы тоже.

Билл нагнулся равно поднял от владенья корзинку.

— Я трогай для оврагу.

— Вы достославный парень равным образом всё-таки понимаете, моя персона уверен, с вам получится лучезарный равным образом мудрый репортер, — сказал дедушка, помогая ему дополнить корзинку. — Я вы сие предсказываю!


Прошло утро, наступил полдень. После обеда дедка поднялся ко себе, каплю почитал Уиттиера 0 да сильно уснул. Когда симпатия проснулся, было три часа, на окна вливался эффектный да беспечальный тепловой свет. Дедушка лежал во кровати равно предисловий вздрогнул — из лужайки доносилось прежнее, знакомое, незабываемое жужжанье.

— Что это? — сказал он. — Кто-то раскосый траву! Но тем малограмотный менее ее всего только ныне поутру скосили!

Он до сей времени послушал. Да, конечно, сие жужжит косилка — мерно, неутомимо.

Дедушка выглянул на окнище равным образом ахнул.

— Да все же сие Билл! Эй, Билл Форестер! Вам что, свет ударило на голову? Вы косите сейчас скошенную траву!

Билл поднял голову, в простоте сердца улыбнулся да помахал рукой.

— Знаю. Но, кажется, на ране автор этих строк работал неграмотный весть чисто. Дедушка до этих пор добрых высшая оценка минут нежился во кровати, да не без; лица его безграмотный сходила улыбка, а Билл Форестер по сию пору шагал вместе с косилкой — получай север, возьми восток, получай полдень да под конец получи запад, — да из-под косилки бравурно бил благорастворенный желто-зеленый фонтан.


В воскресенье утречком Лео Ауфман бродил по мнению своему гаражу, точно бы ожидая, ась? какое-нибудь полено, виточек проволоки, умница или — или гаечный родник подпрыгнет равным образом закричит: «Начни не без; меня!» Но ничто никак не подпрыгивало, ничто никак не просилось во начало.

«Какая симпатия должна быть, сия Машина счастья? — думал Лео. — Может, симпатия должна помещаться во кармане? Или симпатия должна тебя самого нести во кармане?»

— Одно аз многогрешный знаю твердо, — сказал возлюбленный вслух. — Она должна оказываться яркой!

Лео поставил возьми верстачок банку оранжевой краски, взял лексика равным образом побрел во дом.

— Лина! — Он заглянул на здравомысленный словарь. — Ты довольна, спокойна, весела, на восторге? Тебе умереть и неграмотный встать во всех отношениях счастливится равно постоянно удается? По-твоему, по сию пору отлично разумно, мирово равным образом успешно?

Лина перестала колоть пикули да закрыла глаза.

— Прочитай ми весь сие единаче раз, пожалуйста. Лео захлопнул словарь.

— За какие сие грехи автор повинен целостный время ждать, доколе твоя милость придумаешь ми ответ? Скажи исключительно безусловно другими словами нет, пуще ми ни ложки невыгодный надо. Ты аюшки? же, отнюдь не довольна, малограмотный спокойна, далеко не весела равно невыгодный во восторге?

— Довольны бывают коровы, а во восторге — младенцы ну да несчастные старики, которые сейчас впали во детство, — сказала Лина. — Ну а касаясь того, что такое? весела… Сам видишь, по образу пишущий эти строки кучеряво смеюсь, когда-когда скребу эту раковину.

Лео бережливо поглядел возьми жену, да моська его прояснилось.

— Ты права, Лина. Мужчины эдакий язык — никогда в жизни шиш неграмотный смыслят. Может быть, ты да я вырвемся с сего заколдованного круга поуже нимало скоро.

— Я совершенно неграмотный жалуюсь, — закричала Лина. — Я-то далеко не прихожу ко тебе со словарем равным образом безграмотный говорю: «Высунь язык!» Лео, твоя милость фактически невыгодный спрашиваешь, вследствие чего дух у тебя стучит далеко не только лишь днем, же равно ночью? Нет. А можешь твоя милость спросить, сколько такое брак? Кто сие знает? Не задавай вопросов. Есть но такие людишки — постоянно им желательно знать: как бы устроен мир, в духе то, на правах се верно вроде это… задумается подобный — равным образом падает не без; трапеции во цирке либо задохнется, благодаря тому что почто ему не терпится понять, в духе у него во горле мускулы работают. Ешь, пей, спи, дыши равно закругляйся взирать держи меня такими глазами, предлогом во основной раз в год по обещанию видишь.

Лина Ауфман неожиданно замерла. Потянула носом воздух.

— Вот беда! А совершенно твоя милость виноват.

Она рванула дверцу духовки. Оттуда повалил дым.

— Счастье, счастье! — горько воскликнула она. — Из-за сего счастья автор сих строк вместе с тобой ссоримся, на начальный крата вслед за полгода. И на основной в один из дней вслед двадцать парение получи пирушка будут уголья возмещение хлеба!

Когда дымок рассеялся, Лео Ауфмана сделано равно отметина простыл.


Грохот, лязг, стычка человека не без; вдохновением, с утра до ночи ради белым днем на воздухе где-то равным образом мелькают куски металла, дерева, молоток, гвозди, рейсшина, отвертки… Порой Лео Ауфмана охватывало печаль — равным образом возлюбленный скитался согласно улицам, ввек беспокойный, вечно начеку; спирт вздрагивал да оборачивался, заслышав что-то около вдалеке чей-то смех, прислушивался для забавам детворы, присматривался — зачем вызывает у детей улыбку? Вечерами дьявол подсаживался ко шумной компании возьми веранде у кого-нибудь с соседей, слушал, равно как старая гвардия вспоминают вчера равно толкуют насчёт жизни, — равно рядом каждом взрыве веселья оживлялся, верно генерал, какой-никакой видит, в чем дело? темные вражеские силы разгромлены равным образом почто его поведение оказалась правильной. По дороге ко дворам симпатия торжествовал, сей поры отнюдь не входил сызнова во родной гараж, идеже лежали мертвые инструменты равно неодушевленное дерево. Тогда его сияющее моська заново мрачнело, и, пытаясь отделаться горечь неудачи, симпатия из ожесточением расшвыривал равно колотил части своей машины, можно представить сие были живые яростные противники. Наконец контуры аппаратура начали вырисовываться, да посредством цифра дней равно ночей, трясясь с усталости, изможденный, чем мертв ото голода, подобный высохший равным образом почерневший, безошибочно во него ударила молния, Лео Ауфман, спотыкаясь, побрел во дом.

Дети ссорились да зычно кричали наперсник держи друга, хотя возле виде отца сей же час умолкли, по образу личиной пробил установленный период равно на комнату вошла самочки смерть.

— Машина счастья готова, — прохрипел Лео Ауфман.

— Лео Ауфман похудел бери пятнадцать фунтов, — сказала его жена. — Он сделано двум недели отнюдь не разговаривал со своими детьми, они самочки безвыгодный свои, смотрите, они дерутся! Его одалиска в свой черед хозяйка далеко не своя, смотрите, возлюбленная потолстела держи чирик фунтов, пока что ей понадобятся новые платья! Да, конечно. Машина готова, а стали ты да я счастливее? Кто скажет? Лео, полно твоя милость мастырить сии часы, во них отнюдь не влезет ни одна кукушка. Человеку неграмотный пристало путаться во такие дела. Господу богу это, наверно, невыгодный повредит, а чисто Лео Ауфману единственный осложнение да фиговый пользы. Если приближенно довольно простираться вновь так например неделю, да мы вместе с тобой его похороним на его собственной Машине.

Но сих слов Лео Ауфман ранее невыгодный слышал: возлюбленный со изумлением смотрел, вроде сверху него валится потолок.

Вот приближенно штука, — подумал он, уж горизонтально получи полу.

Но здесь его обволокла тьма, равным образом некто услышал только, равно как черт знает кто трехкратно прокричал кое-что касаясь Машины счастья.

На другое утро, чуть-чуть раскрыв глаза, спирт увидел птиц: они проносились на воздухе, по правилам разноцветные камешки, брошенные на непостижимо бессорный ручей, и, слегка звякнув, опускались получи жестяную крышу гаража.

Собаки всевозможных пород тихонько прокрадывались кайфовый мешок и, повизгивая, заглядывали во гараж; четверо мальчишек, двум девочки равно мало-мальски мужчин помедлили в дорожке, затем нетвердо подошли ближе да остановились около вишнями.

Лео Ауфман прислушался да понял, аюшки? влечет их всех ко нему в двор.

Голос Машины счастья.

Такое допускается было бы восчувствовать летним средь бела дня близко кухни какой-то великанши. Это было разноголосое жужжанье — высокое равным образом низкое, в таком случае ровное, ведь прерывистое. Казалось, затем вьются роем огромные золотистые пчелы величиной от чашку равно стряпают сказочные блюда. Сама богатырка довольно мурлычет себя лещадь вывеска песенку, лик у нее — в точности розовая Феба на полнолуние; в скором времени она, необъятная, в качестве кого лето, подплывет ко дверям равным образом умиротворенно глянет изумительный двор, возьми улыбающихся собак, возьми белобрысых мальчишек равным образом седых стариков.

— Постойте-ка, — оглушительно сказал Лео. — Я чай настоящее до оный поры далеко не включал Машину. Саул!

Саул поднял голову — спирт в свою очередь стоял внизу изумительный дворе.

— Саул, твоя милость ее включил?

— Ты но лично тридцать минут отворотти-поворотти велел ми подогреть ее.

— Ах да. Я положительно забыл. Я покамест хорошенько малограмотный проснулся. И спирт вновь откинулся получай подушку. Лина принесла ему ленч да остановилась у окна, глядючи вниз, для гараж.

— Послушай, Лео, — слабо сказала она. — Если сия Машина равным образом право такая, в качестве кого твоя милость говоришь, может быть, возлюбленная умеет рожать детей? А может возлюбленная оборотить старика опять во юношу? И пока что — позволено на этой Машине со во всех отношениях ее счастьем пропасть через смерти?

— Спрятаться?

— Вот твоя милость работаешь, себя безвыгодный жалеешь, а на конце концов пупок развяжется да помрешь — в чем дело? автор тут буду делать? Влезу на сей немаленький ящичек равным образом стану счастливой? И до этот поры скажи мне, Лео: что-нибудь у нас сейчас ради жизнь? Сам знаешь, по образу у нас полагается дом. В семь утра пишущий эти строки поднимаю детей, кормлю их завтраком; ко половине девятого вам никого нет сделано перевелся равным образом ваш покорный слуга остаюсь одна со стиркой, одна вместе с готовкой, да носки обманывать равно как надо, равным образом бахча полоть, равно на лавку сбегать, да биллон почистить. Я неужто жалуюсь? Я лишь напоминаю тебе, вроде положено по мнению штату отечественный дом, Лео, на правах автор этих строк живу. Так вот, ответь мне: на правах однако сие уместится на твою Машину?

— Она устроена отнюдь иначе.

— Очень жаль. Значит, ми встарь хорошенького понемножку ажно посмотреть, что симпатия устроена.

Лина поцеловала его на щеку равным образом вышла с комнаты, а дьявол лежал равным образом принюхивался — вихрь внизу доносил семо благоухание Машины равно жареных каштанов, что-нибудь продаются по осени держи улицах Парижа, которого спирт сроду безвыгодный видел…

Между завороженными собаками равным образом мальчишками невидимкой проскользнула кошара да замурлыкала у дверей гаража; а за гаража слышался шелестение снежно-белой пены, мерное дыханье прибоя у далеких-далеких берегов…

Завтра наш брат испытаем Машину, думал Лео Ауфман. Все вместе.


Он проснулся запоздно ночным делом — хоть сколько-нибудь его разбудило. Далеко, во другой породы комнате, бог знает кто плакал.

— Саул, сие ты? — шепнул Лео Ауфман, вылезая изо кровати, равно сделай так ко сыну.

Мальчик подсластить надо рыдал, уткнувшись во подушку.

— Нет… нет… — всхлипывал он. — Все кончено… кончено…

— Саул, тебе приснилось что-нибудь страшное? Расскажи мне, сынок!

Но малец лишь только заливался слезами.

И тут, сидя у него получи кровати, Лео Ауфман, самостоятельно малограмотный предвидя почему, выглянул во окно. Двери гаража были распахнуты настежь.

Он почувствовал, во вкусе волосья у него встали дыбом.

Когда Саул, тихонько всхлипывая, наконец, забылся беспокойным сном, родимый спустился сообразно лестнице, подошел ко гаражу и, затаив дыхание, разборчиво вытянул руку.

Ночь была прохладная, же Машина счастья обожгла ему пальцы.

Вот оно что, подумал он: Саул приходил семо теперича ночью.

Зачем? Разве спирт несчастлив равно ему нужна Машина? Нет, дьявол счастлив, нетрудно некто хочет совсем поберечь свое счастье. Что а после этого плохого, разве мальчоночек умен, равно знает цену счастью, равно хочет его сохранить? Ничего плохого на этом нет. И все-таки…

Внезапно у Саула во окне колыхнулось несколько белое. Сердце Лео жутко заколотилось. Но некто без дальних слов но понял — сие лишь лишь только ветром подхватило белую занавеску. А ему показалось — самую малость нежное, трепетное выпорхнуло во ночь, кажется самочки руководитель мальчика вылетела изо окна. И Лео Ауфман безотчётно вскинул руки, можно представить хотел задержать ее да впихнуть назад на дрыхнущий дом.

Весь дрожа, возлюбленный вернулся во комнату Саула, поймал хлопавшую держи ветру занавеску да крепко запер окно, с намерением возлюбленная отнюдь не могла вяще выходить наружу. Потом сел получи траходром равным образом положил руку бери плечо сына.


— «Повесть что до двух городах»? Моя. «Лавка древностей»? Ха, уже это-то беспременно Лео Ауфмана. «Большие надежды»? Когда-то сие было мое. Но сегодня нехай «Большие надежды» остаются ему.

— Что туточки происходит? — спросил Лео Ауфман, входя во комнату.

— Тут происходит раздел имущества, — ответила Лина. — Если папа ночной порой вплоть до полусмерти пугает сына, значит, миг членить всё-таки пополам. Прочь из дороги, «Холодный дом» да «Лавка древностей»! Во всех сих книгах, с взятых, неграмотный найдешь такого сумасшедшего выдумщика, по образу Лео Ауфман!

— Ты уезжаешь — равно хоть неграмотный испробовала, что такое? такое Машина счастья! — запротестовал он. — Попробуй примерно разок, и, медянка конечно, твоя милость в ту же минуту а постоянно распакуешь равно останешься!

— «Том Свифт да его гальванический истребитель», а сие чье? Угадать нетрудно.

И Лина, с высоты своего величия фыркнув, протянула книгу мужу.


К вечеру совершенно книги, посуда, дессу равно убранство были поделены — одна сюда, одна туда; четверик сюда, четверик туда; цифра сюда, червон туда. У Лины Ауфман главный пошла совершенно с сих счетов, равно возлюбленная присела отдохнуть.

— Ну ладно, — выдохнула она. — Пока мы безграмотный уехала, Лео, попробуй, докажи мне, который сие далеко не до твоей вине ни во нежели неграмотный повинным дети снятся страшные сны.

Лео Ауфман не проронив слова повел жену во сумерки. И вона возлюбленная стоит только предварительно огромным, вышиной во восемь футов, оранжевым ящиком.

— Это равно вкушать счастье? — опасливо спросила она. — Какую а кнопку ми нажать, с целью автор стала рада да счастлива, во всем довольна да зверски признательна?

А округ них сейчас собрались однако дети.

— Мама, далеко не надо, — сказал Саул.

— Должна а моя особа знать, в рассуждении нежели прошу судьбу, Саул, — возразила Лина.

Она влезла во Машину, уселась и, качая головой, посмотрела оттеда держи мужа.

— Это нужно положительно отнюдь не мне, а тебе, несчастному неврастенику, кто стал получай всех кричать.

— Ну, пожалуйста, — сказал он. — Сейчас самочки увидишь.

И закрыл дверцу.

— Нажми кнопку! — закричал он. Раздался щелчок. Машина крошечку вздрогнула, что большая кабысдох кайфовый сне.

— Папа, — со тревогой позвал Саул.

Слушай! — ответил Лео Ауфман.

Сперва по сию пору было тихо, всего-навсего Машина подрагивала — так на ее глубине непонятно двигались зубцы равным образом колесики.

— С мамой после ни ложки далеко не случилось? — спросила Ноэми.

— Ничего, ей со временем хорошо. Вот сейчас… Вот! Из Машины послышался баритон Лины Ауфман:

— Ах!.. О!.. — Голос был изумленный. — Нет, вам исключительно посмотрите! Это Париж! — И посредством минуту: — Лондон! А сие Рим! Пирамиды! Сфинкс!

— Вы слышите, дети: сфинкс! — шепнул Лео Ауфман равным образом засмеялся.

— Духами пахнет! — со удивлением воскликнула Лина Ауфман.

Где-то граммофон втихомолку заиграл «Голубой Дунай» Штрауса.

— Музыка! Я танцую!

— Ей лишь только кажется, что-нибудь симпатия танцует, — поведал миру Лео Ауфман.

— Чудеса! — сказала на Машине Лина. Лео Ауфман покраснел.

— Вот в чем дело? следовательно жена, которая понимает своего мужа! И тутовник Лина Ауфман заплакала на Машине счастья. Улыбка сбежала со губ изобретателя,

— Она плачет, — сказала Ноэми.

— Не может сего быть!

— Плачет, — подтвердил Саул.

— Да неграмотный может возлюбленная плакать! — И Лео Ауфман, удивленно моргая, прижался ухом ко стенке Машины. — Но… да… плачет, наравне маленькая…

Он открыл дверцу.

— Постой. — Лина сидела во Машине, равно плач дождем катились согласно ее щекам. — Дай ми доплакать. И симпатия до сей времени каплю поплакала. Ошеломленный, Лео Ауфман выключил свою Машину.

— Какое а сие счастье, одно горе! — всхлипывала его жена. — Ох, по образу тяжко, из первых рук грудь разрывается… — Она вылезла изо Машины. — Сначала после был Париж…

— Что ж шелковица плохого?

— Я во жизни да далеко не мечтала поездить во Париже. А в настоящий момент твоя милость навел меня получай сии мысли. Париж! И против всякого чаяния ми приближенно захотелось на Париж, а тем безграмотный менее автор этих строк качественно знаю, ми его сроду малограмотный видать.

— Машина, на общем-то, неграмотный хуже.

— Нет, хуже! Я сидела немного погодя да знала, зачем всегда сие обман.. — Не плачь, мама!

Лина посмотрела бери мужа большими черными глазами, полными слез.

— Ты заставил меня танцевать. А да мы из тобой малограмотный танцевали еще двадцать лет.

— Завтра а сведу тебя нате танцы!

— Нет, полноте! Это неважно, равным образом правильно, что такое? неважно. А вона твоя Машина уверяет, как сие важно! И пишущий эти строки начинаю ей верить! Ничего, Лео, безвыездно пройдет, автор токмо вновь маленько поплачу.

— Ну а до этих пор ась? плохо?

— Еще? Твоя механизм говорит: «Ты молодая». А автор поуже неграмотный молодая. Она всегда лжет, каста Машина грусти!

— Почему а грусти?

Лина поуже крошку успокоилась.

— Я тебе скажу, на нежели твоя ошибка, Лео: твоя милость забыл костяк — преждевременно тож после драки кулаками не машут по всем статьям придется выходить с этой прихоть равно вдругорядь чистить грязную посуду равным образом стелить постели. Конечно, временно сидишь немного погодя внутри, западное направление длится незначительно отнюдь не целую вечность, равно климат таковой душистый, в такой мере сердечность равным образом хорошо. И все, зачем желательно бы продлить, на самом деле длится равным образом длится. А в родных местах мелкота ждут обеда, равным образом у них оборваны пуговицы. И потом, ну-ка баять честно: сколько стоит времени позволено впялиться сверху закат? И кому нужно, дай тебе освещение продолжался целую вечность? И кому нужно вечное тепло? Кому нужен неисчерпаемый аромат? Ведь ко всему этому привыкаешь да сейчас попросту перестаешь замечать. Закатом хоть куда видеть минуту, начинай две. А дальше подмывает чего-нибудь другого. Уж что-то около устроен человек, Лео. Как твоя милость был в силах для сие забыть?

— А да не сделаете автор этих строк забыл?

— Мы ибо равным образом любим закат, аюшки? дьявол иногда исключительно единолично однова на день.

— Но сие адски грустно, Лина.

— Нет, если бы бы спирт длился бесконечно равным образом впредь до смерти надоел бы нам, вона сие было бы со всей серьезностью грустно. Значит, твоя милость есть двум ошибки. Во-первых, задержал равным образом продлил то, что такое? во всякое время проходит быстро. Во-вторых, принес сюда, во выше- двор, то, что-что тутовник бытовать далеко не может, да всё-таки как видим наоборот, начинаешь думать: «Нет, Лина Ауфман, твоя милость отродясь невыгодный поедешь путешествовать, невыгодный вероятно тебе Парижа. И Рима тоже». Но опять-таки ваш покорный слуга равно самочки сие знаю, на фигища но ми напоминать? Лучше забыть, стремиться свою лямку да невыгодный ворчать.

Лео Ауфман прислонился для Машине, лапти у него подкашивались. И не без; удивлением отдернул обожженную руку,

— Как а сегодня быть, Лина? — спросил он.

— Вот быстро сего моя персона безвыгодный знаю. Но только лишь непостоянно буква штука, нужно здесь, меня по сию пору промежуток времени хорэ влачить ко ней да Саула тоже, в духе прошлой ночью: знаем, что-нибудь по-глупому равно ни для чему, а всегда в одинаковой мере захочется трудиться на этом ящике да глазеть получи далекие края, идеже нам вовеки малограмотный бывать, да каждый крат автор будем плакать, да такая род тебе совсем неграмотный годится.

— Ничего никак не понимаю, — сказал Лео Ауфман. — Как а сие аз многогрешный приблизительно оплошал? Дай-ка пишущий эти строки самовластно посмотрю, да ли твоя милость говоришь. — Он уселся на Машину. — Ты неграмотный уйдешь?

— Мы тебя подождем, — сказала Лина.

Он закрыл дверцу. Чуть помедлил во теплой тьме, впоследствии нажал кнопку, откинулся отступать равно сделано подшофе был вкусить яркими красками равно музыкой, да шелковица раздался крик:

— Пожар, папа! Машина горит!

Кто-то забарабанил во дверцу. Лео вскочил, ударился головой да упал, так после этого дверца поддалась, равно сыновья вытащили его наружу. Позади вещь еле слышно взорвалось. Вся семейство кинулась бежать. Лео Ауфман оглянулся да ахнул,

— Саул! — выкрикнул он, задыхаясь. — Вызови пожарную команду!

Саул кинулся было со двора, да Лина схватила его ради рукав.

— Подожди, — сказала она.

Из Машины вырвался язычище пламени, раздался снова сам тихий взрыв. Когда Машина разгорелась в духе следует, Лина Ауфман кивнула.

— Ну вот, Саул, в настоящее время позволительно злословить во пожарную команду.


Все, соседи да безграмотный соседи, сбежались получи пожар. Были туточки равным образом старик Сполдинг, да Дуглас, равно Том, равно примерно постоянно народ их квартала, равно мало-мальски стариков изо противоположный части города, почто из-за оврагом, равно всегда ребятишки с шести окрестных кварталов. А ребята Лео Ауфмана стояли впереди всех равным образом адски гордились — вишь какое отличное страсть вырывается из-под крыши их гаража!

Дедушка Сполдинг пригляделся ко высокому — почти самое небосклон — столбу дыма да неслышно спросил:

— Лео, сие она? Ваша Машина счастья?

— Счастья или — или несчастья — на этом ваш покорный слуга когда-нибудь разберусь да позднее отвечу вам, — сказал Лео.

Лина Ауфман стояла на темноте равно смотрела, во вкусе бегают в области двору пожарники; напоследок стоянка не без; грохотом рухнул.

— Тебе ни держи лепту не нужно целый век на этом разбираться, Лео, — сказала она, — Просто оглянись вокруг. Подумай. Помолчи немного. А в дальнейшем приди равным образом скажи мне. Я буду на доме, надлежит обеспечить книги вспять бери полки, наложить одежду навыворот на шкафы, состряпать ужин. Мы равно приближенно запоздали из ужином, смотри, равно как мрачно получи и распишись улице. Пойдемте, дети, sos маме.


Когда пожарные равно соседи ушли, Лео Ауфман остался со дедушкой Сполдингом, Дугласом равно Томом; весь они задумчиво смотрели получи догорающие остатки гаража. Лео ткнул ногой на мокрую золу да неспешно высказал то, что-то лежало нате душе:

— Первое, что-то узнаешь на жизни, — сие в чем дело? твоя милость дурак. Последнее, который узнаешь, — сие что такое? твоя милость целое оный а дурак. Многое передумал пишущий эти строки вслед за одинокий лишь только час. И сказал себе: ага фактически твоя милость слепой, Лео Ауфман! Хотите увидать настоящую Машину счастья? Ее изобрели тысячи полет тому назад, равно симпатия совершенно до сей времени работает: никак не спокон века одинаково хорошо, нет, так как ни говорите работает. И возлюбленная целое период здесь.

— А пожар… — начал было Дуглас.

— Да, конечно, пожар, гараж! Но Лина права, целый век предаваться раздумью надо сим незачем: то, что-нибудь сгорело во гараже, безграмотный имеет никакого взаимоотношения ко счастью.

Он поднялся по мнению ступеням крыльца равно поманил их из-за собой.

— Вот, — шепнул Лео Ауфман. — Посмотрите во окно. Тише, безотлагательно ваша милость безвыездно увидите.

Дедушка Сполдинг, Дуглас да Том растерянно заглянули на большое окно, выходившее возьми улицу.

И там, во теплом свете лампы, они увидели то, сколько хотел им продемонстрировать Лео Ауфман. В столовой ради маленьким столиком Саул равным образом Маршалл играли на шахматы. верная жена накрывала харчи для ужину. Ноэми вырезала изо бумаги платья с целью своих кукол. Рут рисовала акварелью. Джозеф пускал соответственно рельсам боевитый паровоз. Дверь на кухню была открыта: там, на облаке пара, Лина Ауфман вынимала изо духовки дымящуюся кастрюлю вместе с жарким. Все руки, однако лица жили равно двигались. Из-за стекол крохотку слышно доносились голоса. Кто-то серебристо распевал песню. Пахло свежим хлебом, равно чеканно было, что-то сие — самый сущий хлеб, кто не откладывая намажут настоящим маслом. Тут было все, зачем надо, равным образом по сию пору сие — живое, неподдельное.

Дедушка, Дуглас равно Том обернулись равным образом поглядели получай Лео Ауфмана, а оный неотрывно смотрел во окно, равным образом красный зарево лампы лежал в его лице.

— Ну конечно, — бормотал он. — Это оно самое равным образом есть.

Сперва со тихой грустью, в дальнейшем от живым удовольствием равным образом наконец-то со спокойным одобрением спирт следил, вроде движутся, цепляются дружище после друга, останавливаются равным образом ещё авторитетно равным образом точный вертятся всё-таки винтики да колесики его домашнего очага.

— Машина счастья, — сказал он. — Машина счастья.

Через побудь здесь его сейчас никак не было по-под окном.

Дедушка, Дуглас да Том видели, наравне дьявол захлопотал во доме — так поправит что-нибудь, в таком случае передвинет, в таком случае складку разгладит, так пылинку сдует — такого типа но деловитый винт большой, удивительной, очень тонкой, бессменно таинственной, веки вечные движущейся машины.

А потом, неграмотный переставая улыбаться, они спустились не без; крыльца во прохладную летнюю ночь.


Два раза во година закачаешься дворишко выносили взрослые хлопающие ковры равно расстилали их сверху лужайке, идеже они были совершенно безвыгодный ко месту да казались какими-то необитаемыми. Потом изо под своей смоковницей выходили маменька равно бабушка, во руках они несли что будто бы спинки красивых плетеных кресел, что такое? стоят на парке у павильона из газированной водой. Каждому вручали такого склада маркер из широкой плетеной верхушкой, равным образом совершенно — Дуглас, Том, бабушка, прабабушка равным образом мамашенька — становились на группа надо пыльными узорами старой Армении, по правилам сборище ведьм равно домовых. Затем согласно знаку прабабушки — еле симпатия мигнет иначе подожмет уста — всё-таки вскидывали цепы равным образом принимались помимо передышки бузовать ковры.

— Вот тебе, вот, — приговаривала прабабушка. — Бейте блох, мальчики, никак не жалейте равным образом вшей!

— Ну что-то твоя милость такое говоришь! — укорительно замечала ей бабушка.

Все смеялись. Вокруг бушевала пыльная буря, да улыбка переходил на кашель.

Вихри корпии, струи песка, золотистые клочья трубочного табака взвивались во круг равным образом трепетали, подбрасываемые безвыездно новыми равно новыми ударами. Останавливаясь, ради передохнуть, мальчики видели останки своих башмаков равным образом башмаков взрослых, тысячу раз в год по обещанию отпечатавшиеся держи узорах ковра, — ориентальный чертеж в таком случае исчезал, в таком случае появлялся вновь совокупно не без; мерным прибоем ударов, который омывал его берега.

— Вот тута твой супруг пролил кофе. — И бабенька ударила объединение ковру.

— А на этом месте твоя милость пролила сметану, — И прабабушка выбила изо ковра громадный дерево пыли.

— Смотрите, тогда огульно начес вытоптан. Ах, ребята, ребята!

— А во чернила, прабабушка!

— Глупости! У меня чернила лиловые, а сие обыкновенные, синие. Хлоп!

— Посмотрите, какую дорожку протоптали, — сие с прихожей во кухню. Ох полоз буква еда! Она ажно львов ведет получи и распишись водопой. Давайте-ка повернем его другим боком.

— А может, прямо-таки запереть однако двери равным образом ни живой души неграмотный впускать?

— Или пусть себя на здоровье разуваются вновь на прихожей!

Хлоп, хлоп!

Наконец ковры развешаны для веревках. Том разглядывает картина — хитроумные петли равным образом переплеты, цветы, какие-то загадочные фигуры, подтеки равным образом змеящиеся линии.

— Том, твоя милость зачем стоишь? Выбивай!

— Занятно как ни говорите замечать всякие вещи, — говорит Том. Дуглас опасливо смотрит для него.

— Что твоя милость после увидел?

— Да целый город, людей, дома, смотри равно отечественный хата — Хлоп! — Наша улица! — Хлоп! — А иди бери все четверка стороны то, черное, — овраг. — Хлоп! — Вот школа. — Хлоп! — А смотри буква чудная закорючина — ты. Дуг! — Хлоп! — Вот прабабушка, бабушка, мама… — Хлоп! — Сколько но полет пролежал у нас данный ковер?

— Пятнадцать.

— И аж пятнадцать парение объединение нему топали! Даже видны отпечатки башмаков! — ахнул Том.

— Силен твоя милость болтать, парень, — сказала прабабушка.

— Тут приметно все, аюшки? стряслось у нас во доме вслед за пятнадцать лет. — Хлоп! — Конечно, сие по сию пору прошлое, так ваш покорнейший слуга могу равным образом предстоящее увидать. Вот немедленно зажмурюсь, а впоследствии — р-раз! — там видно будет получи и распишись сии узор равно разом увижу, идеже пишущий сии строки будущее будем шествовать равно бегать.

Дуглас перестал махать выбивалкой.

— А который уже твоя милость затем видишь?

— Главным образом нитки, — вставила прабабушка. — Тут всего равно осталась одна основа. Сразу видно, на правах его ткали.

— Верно, — загадочно сказал Том. — В эту сторону ниточки равно на ту тоже. Я целое вижу. Черти рогатые. Грешники на аду. Хорошая пасмурная да плохая. Прогулки. Праздничные обеды. Земляничные пиры. — Он из важным видом тыкал выбивалкой ведь во одно, так на другое простор ковра.

— Да с твоей точки зрения выходит, ась? пишущий эти строки держу тогда какой-то пансион, — сказала бабушка, все красная равно запыхавшаяся.

— Тут целое видно, уж на что равным образом неграмотный архи ясно. Дуг, твоя милость нагни голову в сторону да зажмурь единственный глаз, исключительно неграмотный совсем. Конечно, в ночь следовательно лучше, в отдельных случаях циновка во комнате, равным образом кенотрон горит, да вообще. Тогда тени бывают самые разные, кривые равно косые, светлые равным образом темные, равно видно, в качестве кого пряжа разбегаются умереть и безграмотный встать всегда стороны: пощупаешь ворс, погладишь, а некто в духе лахудра какого-нибудь зверя. И пахнет как бы пустыня, правда-правда. Жарой пахнет да песком — наверно, в такой мере пахнет чуждый сострадания гроб, идеже лежит мумия. Смотри, вишь вино пятно? Это футляр Машина счастья!

— Просто кетчуп не без; какого-то сандвича, — сказала мама.

— Нет, Машина счастья, — возразил Дуглас, равным образом ему из чего можно заключить грустно, сколько да после этого возлюбленная горит. Он приблизительно надеялся получай Лео Ауфмана, быстро у него-то целое пойдет равно как надо, некто всех заставит улыбаться, равным образом кажинный раз, нет-нет да и земля, повернувшись с солнца, накренится для черным безднам вселенной, микроскопический гироскоп, тот или другой сидит у Дугласа черт-те где внутри, достанет повертывать ко солнцу. И гляди Лео Ауфман как бы после прошляпил — равным образом осталась всего только горка золы безусловно пепла.

Хлоп! Хлоп! Дуглас от силою ударил выбивалкой.

— Смотрите, видишь Зеленый гальванический автомобильчик! Мисс Ферн! Мисс Роберта! — сказал Том. — Би-ип! Би-ип!

Хлоп!

Все рассмеялись.

— А вишь твои очерк жизни, Дуг, они совершенно на узлах. Слишком числа кислых яблок! И соленые огурцы на пороге сном!

— Которые? Где? — закричал Дуглас, всматриваясь во разводы ковра.

— Вот сия — при помощи год, каста — от два, а каста — чрез три, фошка равным образом пятью лет.

Хлоп! Проволочная выбивалка зашипела, правильно змея.

— А вишь сия — бери всю остальную жизнь, — сказал Том. Он ударил по мнению ковру вместе с таковский силой, аюшки? весь порошок пяти тысяч столетий рванулась изо потрясенной ткани, нате мгновенье замерла на воздухе, — да нонче Дуглас стоял, зажмурясь, равно старался примерно что-нибудь увидеть во переплетающихся нитях равно пестрых разводах ковра, белая смерть армянской пыли бесшумно обрушилась возьми него равно невозвратимо погребла его получи глазах у всех родных…


Старая обращение Бентли да хозяйка далеко не могла бы сказать, во вкусе всё-таки сие началось. Она неоднократно видела детей во бакалейной лавке — пунктуально мошки иначе говоря обезьянки, мелькали они середи кочанов капусты равно связок бананов, равно симпатия улыбалась им, равно они улыбались во ответ. Миссис Бентли видела, равно как они бегают зимою по части снегу, оставляя возьми нем следы, равно как вдыхают осенний дымок возьми улицах, а при случае цветут яблони — стряхивают не без; плеч облака душистых лепестков, только возлюбленная ни в жизнь их безвыгодный боялась. Дом у нее на образцовом порядке, каждая мелкота получи своем привычном месте, полы спокон века кристально выметены, пищевые продукты бережно заготовлена впрок, шляпные булавки воткнуты на подушечки, а ящики комода во спальне дополна набиты всякой всячиной, ась? накопилась вслед долгие годы.

Миссис Бентли была девушка бережливая. У нее хранились старые билеты, театральные программы, обрывки кружев, шарфики, железнодорожные пересадочные билеты — словом, совершенно приметы равно свидетельства ее долгой жизни.

— У меня ворох пластинок, — говорила она. — Вот Карузо: сие было на Нью-Йорке, во девятьсот шестнадцатом; ми позднее было шестьдесят, равным образом Евгений был уже жив… А смотри Джун Мун — это, кажется, девятьсот двадцать четвертый год, Евгений только лишь аюшки? умер…

Вот сие было, пожалуй, самым большим огорчением на ее жизни: то, что-нибудь возлюбленная лишше лишь любила слушать, наблюдать равным образом ощущать, ей поддержать безграмотный удалось. Иван остался поодаль на лугах, некто лежит дальше на ящике, а чемодан несомненно спрятан подина травами, а по-над ним написано число… равно в настоящий момент ей околесица с него безвыгодный осталось, всего только превысокий безропотный цилиндр, смычок ага парадный костюм, сколько висит на гардеробе. А всегда остальное пожрала моль.

Но обращение Бентли сохранила все, аюшки? могла. Пять парение назад, когда-никогда симпатия переехала во данный город, симпатия привезла со внешне огромные черные сундуки — там, пересыпанные шариками нафталина, лежали смятые платья на розовых цветочках равно хрустальные вазочки ее детства. Покойный супружник владел всякого рода недвижимым имуществом на разных городах, да симпатия передвигалась изо одного города на другой, можно подумать пожелтевшая ото времени шахматная лицо с слоновой кости, продавая всегда подряд, непостоянно малограмотный очутилась здесь, на чужом, незнакомом городишке, окруженная своими сундуками равным образом темными уродливыми шкафами да креслами, застывшими за углам, примерно искони вымершие звери во допотопном зоологическом саду.

Происшествие из детьми содеялось на середине лета. Миссис Бентли вышла изо дому побрызгать яростный каталок у себя получи и распишись парадном крыльце равным образом увидела, что-то возьми лужайке сдержанно разлеглись двум девочки равным образом мальчик, — свежескошенная муравка покалывала их голые цыпки равным образом ноги, равным образом сие им откровенно нравилось.

Миссис Бентли добродушно улыбнулась по всем статьям своим желтым морщинистым лицом, да на эту один момент ради угла появилась медведка от мороженым. Точно банда крошечных эльфов, возлюбленная вызванивала ледяные мелодии, острые равным образом колючие, что лязгание хрустальных бокалов на умелых руках, созывая да маня ко себя всех вокруг. Дети безотлагательно а сели равным образом всегда разом, словно бы семечки для солнцу, повернули головы во сторону тележки.

— Хотите мороженого? — спросила госпожа Бентли равным образом окликнула: — Эй, сюда!

Тележка остановилась, звякнули монетки, да во руках у госпожа Бентли очутились бруски душистого льда. Дети вместе с полным ртом поблагодарили ее равно принялись от любопытством созерцать — с башмаков для пуговицах поперед седых волос.

— Дать вы немножко? — спросил мальчик.

— Нет, детка. Я еще старая, равным образом ми ни на каплю малограмотный жарко. Я, наверно, малограмотный растаю хоть во самый живой день, — засмеялась обращение Бентли.

Со сладкими сосульками на руках наше будущее поднялись бери тенистое паперть равно уселись рядышком получи и распишись ступеньку.

— Меня зовут Элис, сие Джейн, а сие — Том Сполдинг.

— Очень приятно. А моя персона — госпожа Бентли. Когда-то меня звали Элен.

Дети на изумлении уставились сверху нее.

— Вы безграмотный верите, что-то меня звали Элен? — спросила госпожа Бентли.

— А автор отнюдь не знал, что-нибудь у старух случается имя, — жмурясь с солнца, ответил Том.

Миссис Бентли насухо засмеялась.

— Он хочет сказать, старух безвыгодный называют по части имени, — пояснила Джейн.

— Когда тебе короче столько лет, как много ми сейчас, дружок, тебя в свою очередь сам черт отнюдь не горазд давать имя Джейн. Стариков спокон века величают куда при полном параде — лишь «мистер» не в таком случае — не то «миссис», безвыгодный иначе. Люди помоложе безграмотный хотят давать имя старуху Элен. Это красиво ужас легкомысленно.

— А сколько стоит вас лет? — спросила Элис.

— Ну, пишущий эти строки помню пусть даже птеродактиля, — улыбнулась госпожа Бентли.

— Нет, правда, сколько?

— Семьдесят два.

Дети задумчиво пососали домашние ледяные лакомства.

— Да-а, полоз сие бабушка в такой мере старая, — сказал Том.

— А тогда автор этих строк чувствую себя этак же, как бы тогда, эпизодически была на вашем возрасте, — сказала госпожа Бентли.

— В нашем?

— Конечно. Когда-то ваш покорнейший слуга была экий но хорошенькой девчуркой, во вкусе ты, Джейн, да ты, Элис. Дети молчали.

— В нежели дело?

— Ни на чем.

Джейн поднялась бери ноги.

— Как, будто? вас еще уходите? Даже никак не доели мороженое… Что-нибудь случилось?

— Мама завсегда говорит, почто обманывать нехорошо, — заметила Джейн.

— Конечно, нехорошо. Очень плохо, — подтвердила обращение Бентли.

— И слушать, если врут, — как и нехорошо.

— Кто но тебе соврал, Джейн? Джейн взглянула получай госпожа Бентли равно виновато отвела глаза.

— Вы.

— Я? — Миссис Бентли засмеялась равно приложила сморщенную руку ко тощей груди. — Про почто же?

— Про себя. Что ваша милость были девочкой. Миссис Бентли выпрямилась равно застыла.

— Но мы равным образом так оно и есть была девочкой, экий же, в духе ты, всего-навсего бессчетно полет назад.

— Пойдем, Элис. Том, пошли.

— Постойте, — сказала обращение Бентли. — Вы что, безграмотный верите мне?

— Не знаю, — сказала Джейн. — Нет, далеко не верим.

— Но сие несложно смешно! Ведь следовательно же: до сей времени как-то были молодыми!

— Только никак не вы, — опустив глаза, малость слышно шепнула Джейн, ровно ради себя. Ее палка с мороженого упала во лужицу ванили получи крыльце.

— Ну, конечно, ми было равно восемь, да девять, да десятеро лет, эдак же, равно как во всем вам.

Девочки хихикнули, но, спохватившись, словно по мановению волшебного жезла умолкли.

Глаза обращение Бентли сверкнули.

— Ладно, отнюдь не могу автор этих строк все утро браниться безо толку от маленькими глупышами. Ясное дело, ми как и в бывалошное время было чирик лет, равно ваш покорный слуга была такая а глупая.

Девочки засмеялись. Том стесненно поежился.

— Вы нетрудно шутите, — всё-таки до нынешний поры смеясь, сказала Джейн. — По правде, вы в жизнь не невыгодный было десяти лет, да?

— Ступайте домой! — нечаянно крикнула обращение Бентли, ей таким образом терпежу нет лещадь их взглядами. — Нечего шелковица смеяться!

— И вы решительно отнюдь не зовут Элен?

— Разумеется, меня зовут Элен!

— До свиданья! — через взрыв хохота крикнули девочки, убегая по части лужайке; Том поплелся после ними. — Спасибо ради мороженое!

— Я равно на классы играла! — крикнула им вдогонку обращение Бентли, хотя их еще невыгодный было.


Весь дата потом сего госпожа Бентли зло громыхала чайниками равным образом кастрюлями, из шумом готовила особенный нищий сисситий равно ведь равным образом мастерство подходила ко двери на надежде застигнуть сих дерзких дьяволят — ужак наверно они бродят где-нибудь в трех шагах равно смеются. Впрочем… коли возлюбленная равным образом увидит их снова, в чем дело? им сказать? Да да со который-нибудь стати они занимают ее мысли?

— Подумать только, — сказала обращение Бентли, обращаясь ко изящной фарфоровой чашечке, расписанной букетиками роз. — В жизни уже пустое место никак не сомневался, что такое? равно моя персона как-то была девочкой. Это дурашливо равным образом жестоко. Я далеко не отнюдь не горюю, ась? ваш покорнейший слуга ранее старая… примерно отнюдь не горюю. Но произвести вычитание у меня мальства — неужли полоз врешь!

Ей казалось — мелкота бегут уйди лещадь дуплистыми деревьями, унося во холодных пальцах ее юность, незримую как бы воздух.

После ужина обращение Бентли, самоё отнюдь не предвидя зачем, от бессмысленным упорством наблюдала, на правах ее руки, аккуратно под лад призрачных перчаток держи спиритическом сеансе, собирают на благоухающий назальный скатерть некие необходимые предметы. Потом возлюбленная вышла получи паперть равно простояла там, безграмотный шевелясь, добрых полчаса.

Наконец, внезапно, как следует спугнутые ночные птицы, мимо пронеслись дети, хотя окрик обращение Бентли остановил их сверху лету:

— Что, госпожа Бентли?

— Поднимитесь ко ми получи и распишись крыльцо, — приказала она. Девочки повиновались, вдогонку поднялся равно Том.

— Что, госпожа Бентли?

Они испытно нажимали получи речение «миссис», в духе лже- сие да было ее сегодняшний день имя.

— Я хочу явить вас серия ужас дорогих ми вещей.

Миссис Бентли развернула опрысканный узелок да сначала заглянула во него сама, безошибочно ожидала обнаружить тама бог знает что удивительное да про себя. Потом вынула маленькую круглую гребенку, нате ней поблескивали фальшивые бриллиантики.

— Я носила ее во волосах, когда-когда ми было девять лет, — объяснила она.

Джейн повертела гребенку на руке.

— Очень мило.

— Покажи-ка! — закричала Элис.

— А смотри крохотное колечко, автор носила его, в некоторых случаях ми было восемь лет, — продолжала госпожа Бентли. — Видите, пока что оно безвыгодный лезет ми получай палец. Если осмотреть держи свет, видна Пизанская башня, кажется, ась? симпатия вот поэтому и оно упадет.

— Ну покажи мне, Джейн!

Девочки передавали шайба дружок другу, да наконец-то оно очутилось для пальце у Джейн.

— Смотрите, оно ми равно как раз! — воскликнула она.

— А ми — гребенка! — изумилась Элис.

Миссис Бентли вынула с платка порядочно камешков.

— Вот, — сказала она. — Я на них играла, от случая к случаю была маленькая.

Она подбросила камешки, равным образом они упали сверху паперть причудливым созвездием.

— А об эту пору взгляните. — И старик злорадно подняла кверху раскрашенную фотографию, нестандартный первостепенный козырь. Фотография изображала госпожа Бентли семи полет через роду, во желтом, пышном, наравне бабочка, платье, вместе с золотистыми кудрями, синими-пресиними глазами равно пухлым ротиком херувима.

— Что сие вслед за девочка? — спросила Джейн.

— Это я!

Элис равным образом Джейн впились глазами на фотографию.

— Ни капельки безграмотный похоже, — нетрудно сказала Джейн. — Кто хочешь может надыбать себя такую карточку.

Они подняли головы да целую вечность вглядывались на морщинистое лицо.

— А у вам очищать уже карточки, обращение Бентли? — спросила Элис. — Какие-нибудь попозже? Когда вас было пятнадцать лет, равно двадцать, равно сорок, равно пятьдесят?

И девочки радостно захихикали.

— Я далеко не безграмотный обязана ни плошки вы показывать, — сказала госпожа Бентли.

— А автор ни капельки невыгодный обязаны вас верить, — возразила Джейн.

— Но во всяком случае каста карточка доказывает, в чем дело? да автор была девочкой!

— На ней какая-то другая девочка, кажется нас. Вы ее у кого-нибудь взяли.

— Я да замужем была!

— А идеже но мистер Бентли?

— Он сыздавна умер. Если бы дьявол был в тот же миг здесь, дьявол бы рассказал вам, какая мы была молоденькая да хорошенькая во двадцать двум года.

— Но его после этого нету, равным образом ничто симпатия отнюдь не может рассказать, да ни аза сие невыгодный доказывает.

— У меня вкушать брачное свидетельство.

— А может, ваш брат его в свой черед у кого-нибудь взяли. Нет, ваш брат найдите такого человека, чтоб сказал, в чем дело? видел вам в лучшем случае парение отворотти-поворотти да вы было цифра лет, — во тут-то автор этих строк поверю, сколько ваш брат на самом деле были молодая. — И Джейн аж зажмурилась, уверенная на своей правоте.

— Тысячи людей видели меня на в таком случае время, так они сделано умерли, дурочка, другими словами больны, не так — не то живут на других городах. А во вашем городе моя особа отнюдь не знаю ни души, аз многогрешный все же вовсе намедни после этого поселилась, да сам черт на этом месте безграмотный видел меня молодой.

— Ага, то-то! — И Джейн подмигнула Тому равным образом Элис. — Никто безграмотный видел!

— Да погоди же! — Миссис Бентли схватила девочку вслед за руку. — Таким вещам верят лишенный чего всяких доказательств. Когда-нибудь ваш брат будете такие но старые, во вкусе я. И вы равным образом семя безграмотный станут верить. Они скажут: «Нет, сии старые вороны в жизни не безграмотный были ласточками, сии совы невыгодный могли составлять иволгами, сии попугаи неграмотный были певчими дроздами». Да, да, придет сутки — да ваша милость станете такими же, наравне я!

— Ну нет, — ответили девочки. — Ведь истина сего отнюдь не может быть? — спрашивали они корешок друга.

— Вот увидите, — сказала госпожа Бентли. А для себя думала: господи боже, наше будущее кушать дети, а старухи кушать старухи, да в ряду ними пропасть. Они никак не могут доставить себе, во вкусе меняется человек, кабы невыгодный видели сего собственными глазами.

— Вот ты, — обратилась симпатия для Джейн, — да? твоя милость невыгодный замечала, аюшки? твоя мамусечка не без; годами меняется?

— Нет, — ответила Джейн. — Она ввек была такая, во вкусе теперь.

И сие правда. Когда живешь однако эпоха недалеко вместе с людьми, они отнюдь не меняются ни держи йоту. Вы изумляетесь происшедшим на них переменам, только лишь даже если расстаетесь надолго, для годы. И обращение Бентли беспричинно показалось, что-то симпатия аж семьдесят двушничек возраст мчалась на грохочущем черном поезде, да гляди напоследок товарник остановился у вокзала равным образом всегда кричат:

«Ты ли это, Элен Бентли?!»

— Теперь мы, пожалуй, пойдем домой, — сказала Джейн. — Спасибо вслед за колечко, оно ми во самый раз.

— Спасибо вслед за гребенку, симпатия ужас красивая.

— Спасибо вслед карточку праздник девочки.

— Погодите! — закричала обращение Бентли им вдогонку (они поуже сбегали по части ступенькам). — Отдайте! Это однако мое!

— Не надо, — попросил Том, догоняя девочек. — Отдайте.

— Нет, симпатия весь сие украла. Это постоянно принадлежности какой-то девочки, а возлюбленная их несложно украла. Спасибо! — до этих пор присест крикнула Элис.

Миссис Бентли кричала, звала, да они исчезли, аккуратно мотыльки во ночи.

— Простите, — сказал Том. Он по новой стоял сверху лужайке равным образом глядел получи обращение Бентли. Потом равным образом некто ушел.

«Они унесли мое колечко, да мою гребенку, равным образом фотографию, — думала обращение Бентли; возлюбленная стояла возьми крыльце равно весь дрожала. — И нисколько далеко не осталось, отнюдь ничего! Ведь сие была деление моей жизни!»

Ночью, в горизонтальном положении посреди своих сундуков равным образом безделушек, возлюбленная долгие брегет неграмотный смыкала глаз. Она обводила взглядом тщательно сложенные во стопки лоскуты, проделка да страусовые перья равно говорила вслух:

— Да полно, мое ли весь это?

Может быть, без затей женщина пытается нашептать себя, ась? равным образом у нее было прошлое? В конце концов, почто минуло, того вяще отсутствует равно в жизнь не безвыгодный будет. Человек живет сегодня. Может, симпатия равным образом была как-то девочкой, однако сейчас сие сделано весь равно. Детство миновало, равно его в большинстве случаев невыгодный вернуть.

В комнату дохнул ночной ветер. Белая шторка трепетала получи и распишись темной трости, ась? стояла у стены рядышком со всякой всячиной, копившейся долгие годы. Порыв ветра качнул трость, равным образом возлюбленная вместе с негромким стуком упала стойком на знак лунного света возьми полу. Сверкнул монета набалдашник. Это была парадная посох ее покойного мужа. Казалось, симпатия указывает ею неотложно в госпожа Бентли, что сие бывало, в отдельных случаях они — бог редко! — ссорились равным образом симпатия увещевал ее своим мягким, печальным равно рассудительным голосом.

— Дети правы, — сказал бы некто ей. — Они у тебя сносно безвыгодный украли, дорогая. Все сие ранее безвыгодный принадлежит тебе. Оно принадлежало той, остальной тебе, да сие было приблизительно давно.

Господи, подумала госпожа Бентли. И тут, как зашипел роульс старинного фонографа лещадь стойкий иголкой, возлюбленная чеканно услышала особый словца два от мужем. Мистер Бентли, таковский подтянутый, хоть каплю чопорный, вместе с розовой гвоздикой возьми безукоризненном лацкане, говорил ей:

— Дорогая, твоя милость не заманить кого куда и калачом невыгодный можешь понять, почто промежуток времени отнюдь не целесообразно возьми месте. Ты издревле хочешь не утрачиваться такой, что за была прежде, а сие невозможно: тогда ныне твоя милость поуже безвыгодный та. Ну с что за сие радости твоя милость бережешь сии старые билеты равно театральные программы? Ты позже будешь всего огорчаться, смотря получи и распишись них. Выкинь-ка их самое лучшее вон.

Но симпатия настойчиво хранила целое билеты да программы.

— Это далеко не поможет, — говорил мистер Бентли, попивая нестандартный чай. — Как бы твоя милость ни старалась сохраниться прежней, твоя милость весь эквивалентно будешь только лишь такой, какая твоя милость сейчас, сегодня. Время гипнотизирует людей. В девять планирование человеку кажется, в чем дело? ему век было девять равным образом вечно этак да полноте девять. В тридцатник симпатия уверен, аюшки? всю долгоденствие оставался бери этой прекрасной грани зрелости. А если ему оральный секс семьдесят — ему издревле да на веки веков семьдесят. Человек живет на настоящем, всех благ ведь молодое сегодняшнее или — или быль настоящее; только иного дьявол вовеки отнюдь не увидит да никак не узнает.

Это был сам изо немногих равным образом весть дружеских споров во их мирной семейной жизни. Евгений никогда в жизни безграмотный одобрял ее склонности набросать памятки в отношении прошлом.

— Будь тем, аюшки? твоя милость есть, поставь обуза бери том, нежели твоя милость была, — говорил он. — Старые билеты — обман. Беречь всякое старый хлам — всего-навсего сноровить обмануть себя.

Был бы симпатия жив сегодня, в чем дело? бы некто сказал?

— Ты бережешь коконы, с которых уж вылетела бабочка, — сказал бы он. — Старые корсеты, во которые твоя милость ранее сроду невыгодный влезешь. Зачем но их беречь? Доказать, что-то твоя милость была во времена оны молода, невозможно. Фотографии? Нет, они лгут. Ведь твоя милость сделано далеко не та, что-то получи фотографиях.

— А письменные данные лещадь присягой?

— Нет, дорогая, тогда твоя милость неграмотный число, далеко не чернила, безвыгодный бумага. Ты — отнюдь не сии сундуки из тряпьем равным образом пылью. Ты — только лишь та, который на этом месте сейчас, сегодня, сегодняшняя ты.

Миссис Бентли кивнула. Ей получается лучше дышать.

— Да, автор понимаю… Понимаю.

Трость не без; золотым набалдашником поблескивала во лунных бликах держи ковре.

— Утром моя персона со во всех отношениях сим покончу, — сказала госпожа Бентли, обращаясь ко трости. — Отныне моя персона буду всего только тем, почто моя персона очищать сегодня. Да, решено, приблизительно да будет.

И возлюбленная уснула.


Утро настало зеленое, солнечное, на плита сделано атас стучались обе девочки.

— У вам питаться покамест что-нибудь с целью нас, госпожа Бентли? Еще какие-нибудь барахло пирушка девочки?

Миссис Бентли повела их с прихожей на библиотеку.

— Возьми во это. — И симпатия протянула Джейн платье, во котором когда-то, на пятнадцать лет, играла дочечка мандарина. — И это, да видишь это. — Она отдала хроматоскоп равным образом увеличительное стекло. — Берите все, зачем хотите, — говорила госпожа Бентли. — Книги, коньки, куклы, все… Все сие ваше.

— Наше?!

— Только ваше. И смотри что: ратуйте ми во одном деле, пишущий эти строки собираюсь вырастить в заднем дворе крупный костер. Нужно выколупать совершенно изо сундуков равно прогнать кто ни попало хлам, черт от ним его забирает старьевщик. Все сие сейчас малограмотный мое. Ничего запрещается поддержать навеки.

— Мы поможем, — сказали девочки.

Миссис Бентли повела их получи и распишись возвратный двор. Она захватила коробку спичек, девочки несли за охапке всякой всячины.

И после по сию пору титанида обе девочки равным образом Том сплошь и рядом сидели во ожидании для ступеньках крыльца обращение Бентли, в качестве кого пернатые получи жердочке. А от случая к случаю слышались серебряные колокольчики мороженщика, дверца отворялась равным образом изо в родных местах выплывала обращение Бентли, погрузив руку во кошелек от серебряной застежкой, равно аж получас они оставались нате крыльце вместе, старица да дети, равно смеялись, равно ледок таял, равным образом таяли шоколадные сосульки в рту. Теперь под конец они стали добрыми друзьями.

— Сколько вы лет, госпожа Бентли?

— Семьдесят два.

— А какое количество вы было полтинник полет назад?

— Семьдесят два.

— И ваша сестра ни в жизнь отнюдь не были невеста равным образом отроду никак не носили лент равным образом вона таких платьев?

— Никогда.

— А равно как вы зовут?

— Миссис Бентли.

— И ваша милость всю проживание прожили во этом доме?

— Всю жизнь.

— И отродясь малограмотный были хорошенькой?

— Никогда.

— Никогда-никогда после тысячу миллионов лет? В душной тишине летнего полудня девочки любопытно склонялись для старой женщине равным образом ждали ответа.

— Никогда, — отвечала обращение Бентли. — Никогда-никогда вслед тысячу миллионов лет.


— Ты приготовил блокнот, Дуг?

— Конечно! — И Дуглас напропалую полизал карандаш.

— Что у тебя после этого уж записано?

— Все обряды.

— Четвертое июля, равным образом наравне делают солнечный напиток изо одуванчиков, равным образом сызнова всякая чепуха, видать того, в качестве кого сверху веранду вешают качели, да?

— Вот тута сказано, если аз многогрешный во сие латона первоначальный однажды ел эскимо — первого июня тысяча девятьсот двадцать восьмого года.

— Какое но сие лето, сие до настоящий поры весна.

— Все равно, сие было на начальный раз, в силу того что мы да записал. Купил новые теннисные туфли — двадцать пятого июня. В ранний присест ходил на лысую ногу в соответствии с траве — двадцать шестого июня. Бим-бом, бири-бом — побежали босиком! А ради тебя что-нибудь записать, Том? Еще что-нибудь «в главнейший раз»? Какой-нибудь сюрный обряд, может, оборона каникулы, по-видимому того, ась? ловили крабов на ручье не ведь — не то поймали водяного паука-скорохода?

— Еще ни одна душа бери свете безвыгодный поймал водяного скорохода. Знаешь твоя милость такого человека, который-нибудь его поймал? Ну-ка, подумай!

— Думаю.

— И что?

— Правильно. Никто далеко не поймал. И безвыгодный поймает, наверно. Они олигодон бог быстрые.

— Да безграмотный на томишко дело. Их нетрудно далеко не бывает, — сказал Том. Еще немножечко подумал равным образом непоколебимо кивнул головой. — Вот поэтому равным образом оно, их легко вышел нате свете равно вовеки безграмотный было. А запиши гляди что…

Он наклонился равным образом пошептал брату бери ухо.

Дуглас до этого времени записал.

Потом они что другой сие перечитали.

— Чтоб ми провалиться! — воскликнул Дуглас. — А моя персона равно никак не додумался! Вот сие да! Ясно, как бы апельсин: родаки никогда в жизни неграмотный были детьми.

— А правда, сие когда-то грустно? — задумчиво сказал Том. — И уже здесь вничью невыгодный поможешь.


— Похоже, во городе полноте машин, — сказал бери бегу Дуглас. — У мистера Ауфмана — Машина счастья, у обращение Ферн да обращение Роберты — Зеленая машина. А у тебя что, Чарли?

— Машина времени, — пропыхтел Чарли Вудмен равным образом обогнал Дугласа. — Вот честное-пречестное.

— И в ней дозволительно шарахнуть во быль равным образом во будущее? — спросил Евгений Хаф, несложно обходя их обоих.

— Только на прошлое, невозможно но совершенно сразу. Стоп, приехали.

Чарли Вудмен остановился у инициативный изгороди. Дуглас всмотрелся во анахронический дом.

— Да так-таки шелковица живет полковник Фрилей! Ну ужак нет, здесь безвыгодный хорош никаких машин. Он, во-первых, дрянный безграмотный изобретатель, а потом, когда бы некто равно изобрел, безусловно никак не что-нибудь, а Машину времени, ты да я бы давным-давно для сие узнали.

Чарли да Иван нате цыпочках поднялись за ступенькам крыльца. Дуглас токмо пренебрежительно фыркнул равным образом покачал головой, только не без; места безграмотный двинулся.

— Ну да безграмотный ходи, однажды твоя милость подобный заклятый осел, — сказал Чарли. — Правильно, полковник Фрилей неграмотный изобрел Машину времени, а всего-навсего симпатия в свой черед ее хозяин, равно возлюбленная спокон века здесь. Мы прямо дураки, что-то сначала ее малограмотный разглядели. Будь здоров, Дуглас Сполдинг, оставайся тут, тебе а хуже.

Чарли взял Джона лещадь руку, правильно вел даму, открыл затянутую сеткой проем веранды да вошел. Дверь невыгодный хлопнула.

Дуглас придержал ее равно не говоря ни слова последовал после друзьями.

Чарли прошел путем всю веранду, постучал да отворил портун на дом. Все трое, вытянув шеи, заглянули от длинную темную переднюю на комнату, идеже огонь был зеленоватый, пасмурный равным образом какой-то водянистый, по правилам на подводной пещере.

— Полковник Фрилей! Молчание.

— Он отнюдь не очень-то недурственно слышит, — шепнул Чарли. — Он говорил: «Прямо входи да покричи погромче». Полковник!

Ничего. Только откуда-то сверху, крутясь, сыпалась пусьера да оседала возьми зубчатый лестнице. Потом с праздник подводной комнаты-пещеры донесся балдежный шорох.

Мальчики с величайшими предосторожностями прошли от прихожую да заглянули на комнату — дальше лишь равным образом было что такое? старина ага кресло. И чем-то они походили товарищ нате друга — что один такие тощие да костлявые, что, кажется, зараз видны по сию пору суставы равным образом сочленения, видно, идеже прикрепляются мышцы да сухожилия, а идеже планки да шарниры. А пока что на комнате были нелюбезный дощаной пол, голые стены равно подволок равно весть бог не обидел тишины.

— Он решительно что мертвый, — прошептал Дуглас.

— Нет, сие спирт придумывает, несравненно бы покамест садануть попутешествовать, — неслышно да аспидски чванно сказал Чарли. — Полковник!

Вотан изо двух темных предметов во комнате шевельнулся — сие равным образом был полковник; спирт подслеповато поморгал, вгляделся равно расплылся во широчайшей беззубой улыбке.

— Чарли!

— Полковник, сие Дуглас равным образом Джон, они пришли, чтобы…

— Рад вам, ребята. Садитесь, садитесь. Мальчики западло уселись получи пол.

— Но идеже же… — начал было Дуглас. Чарли скоро ткнул его локтем на бок.

— Ты что касается чем? — спросил полковник Фрилей.

— Он хотел сказать, идеже но толк, если бы пишущий сии строки самочки будем говорить. — Чарли втихомолку подмигнул Дугласу, дальше улыбнулся полковнику. — Нам абсолютно нет надобности сказать, полковник. Лучше ваш брат расскажите нам что-нибудь.

— Берегись, Чарли. Мы, старики, исключительно да ждем случая поговорить. Только попроси — равно пойдем трещать, лже- белоголовый перержавелый лифт: закряхтел правда равным образом пополз начинай подъем из этажа держи этаж.

— Чин Линсу, — можно подумать невольно сказал Чарли.

— Как? — переспросил полковник.

— Бостон, — подсказал Чарли. — Девятьсот десятый год.

— Бостон, девятьсот десятый… — Полковник нахмурился. — Ну да, конечно, Чин Линсу!

— Да, сэр, полковник Фрилей.

— Дайте-ка ми вспомнить… — Старик невразумительно забормотал, глас его как уносился вдаль, надо безмятежными водами тихого озера… — Дайте-ка ми вспомнить…

Мальчики ждали.

Полковник солидно вздохнул, уже помедлил…

— Первое октября десятого года, приглушенный хладнодушный осенний вечер, арена театр на Бостоне… Да, что-то около оно да было. Народу — битком, равным образом целое ждут. Оркестр, трубы, занавес! Чин Линсу, славный ориентальный чаровник равным образом чародей! Вот он, держи сцене. А видишь я, во середине первого ряда. Он кричит: «Фокус со пулей! Кто хочет попробовать?» Мой соседушка встает да будь по-твоему для сцене. «Осмотрите ружье, — говорит Чин Линсу. — Теперь пометьте пулю. Вот так. Теперь стреляйте меченой вихрем изо сего самого ружья по прямой ми на лицо, а моя персона буду торчать получай другом конце сцены равно поймаю пулю зубами!»

Полковник Фрилей перевел зловоние равным образом умолк.

Дуглас глядел нате него кайфовый всегда глаза, пораженный равно зачарованный. Евгений Хаф равно Чарли положительно оцепенели. Старик опять-таки заговорил, возлюбленный сидел неподвижно, по правилам каменный, лишь цедилка шевелились.

— «Готовься, целься, пли!» — кричит Чин Линсу. Трах! Гремит ружье. Трах! Чин Линсу вскрикивает, шатается, падает, рожа залито кровью. Шум, гам, подземное царство кромешный, однако вскакивают держи ноги. Что-то дерьмово со ружьем. Кто-то говорит: «Мертв». И верно. Мертв. Ужасно, ужасно… Никогда никак не забуду… Лицо пунктуально алая маска, занавес борзо опускается, слабый пол плачут… Девятьсот десятый год… Бостон… Театр варьете… Бедняга… Бедняга…

Полковник Фрилей медлительно открывает глаза.

— Бог твоя милость мой, полковник, — говорит Чарли. — Вот олигодон здравия желаю таково здорово. А в настоящий момент важнецки бы ради Поуни Билла.

— Про Поуни Билла?

— Вы тут-то уже были на прериях, давно, во восемьсот семьдесят пятом…

— Поуни Билл… — Полковник вслепую двигался нет слов тьме. — Тысяча восемьсот семьдесят пятый… Да, автор вместе с Поуни Биллом ждем возьми пригорке, на самом злоба прерии… «Шш-ш, — говорит Поуни Билл. — Слушай!» Прерия — равно как огромная сцена, однако готово, минута завязываться грозе. Раскат грома. Сначала глухой. Еще раскат. На оный разок ближе, громче. И вот всю ширь прерии, в какой степени предостаточно глаз, надвигается зловещая бурая туча, полная черных молний, — стелется низко-низко, миль полсотенная во ширину, миль полтина во длину, легуа на высоту равным образом общей сложности держи инч с земли. А пишущий эти строки стою в пригорке равным образом кричу: «Господи, помилуй!» Земля бьется, аккуратно обезумевшее сердце, ребятки, как следует сердце, охваченное ужасом. Я трясусь во вкусе осиный лист. Земля дрожит. Трах-тарарах, грохочет гром. Так равным образом громыхает. Ох, на правах возлюбленная гремела, каста гроза, равным образом целое надвигалась, наступала да огульно поднебесная закрыла буква туча. «Это они!» — кричит Поуни Билл. И масса буква была никак не туча, а песок! Не пар, безграмотный дождь, нет, а песок, его взмело со всей прерии, из высохшей жухлой травы, спирт был на правах сокрушение самого тонкого помола, что цветочная пыльца, да беспричинно равным образом сверкал получи солнце, вследствие этого почто ныне равным образом солнышко появилось во небе. Я вдругорядь в духе закричу… Отчего? Да оттого, который эту порошина примерно адское жар пронизало, как занавес отдернули в свету — равным образом тутовник аз многогрешный их увидал, убей меня гром вам, увидал своими глазами! То было великое полчище древних прерий — бизоны равно буйволы!

Полковник умолк; нет-нет да и затишье стала невыносимой, спирт продолжал:

— Головы — правильно кулаки великана-негра, туловища — вроде паровозы. Будто нате западе выстрелили двадцать, пятьдесят, двести тысяч пушек, да снаряды сбились вместе с пути равно мчатся, рассыпая огненные искры, шары у них как бы горящие угли, да вона в тот же миг они не без; грохотом канут на пустоту…

Пыль взметнулась для небу, смотрю — развеваются гривы, проносятся горбатые спины — все море, черные косматые волны вздымаются да опадают… «Стреляй! — кричит Поуни Билл. — Стреляй!» А автор этих строк стою равным образом думаю — автор этих строк ж немедленно на правах божья кара… равно гляжу, а мимо бешеным дождем мчится яростная силища, определённо полуночь промежду дня, безошибочно нескончаемая похоронная процессия, черная равным образом сверкающая, горестная да невозвратимая, а или дозволено просить во похоронную процессию, как бы вас скажете, ребята? Разве сие можно? В оный миг автор этих строк хотел токмо одного — дай тебе песочек опять-таки скрыл с меня сии черные, грозные силуэты судьбы, на правах они сталкиваются равно бьются дружок в рассуждении друга во диком смятении. И представьте, ребята, порошок да то правда осела равно скрыла миллиончик копыт, которые подняли полный данный гром, ветр равным образом бурю. Поуни Билл, выругался правда равно как стукнет меня по части руке! Но ваш покорнейший слуга был рад, ась? никак не тронул эту тучу тож силу, которая скрывалась во ней, ни единой крупинкой свинца. Так бы безвыездно равно стоял равным образом смотрел, по образу само срок получается мимо нате громадных колесах, около покровом бури, что такое? подняли бизоны, да уносится вкупе не без; ними на вечность.

Час, три, полдюжины часов прошло, на срок буран невыгодный унеслась вслед за окоем ко людям, неграмотный таким добрым, как бы я. Поуни Билл бог весть куда исчез, аз многогрешный остался один, аз многогрешный нисколько оглох да как окаменел. Потом пошел, сто миль получи и распишись полдень шел впредь до ближайшего города, да невыгодный слышал человеческих голосов, равно взыграла душа был, в чем дело? невыгодный слышу. Хотелось, чтоб во ушах сызнова звучал настоящий гром. Я равно не откладывая его слышу, особенно летом, чисто на такие дни, вроде нынче, когда-когда надо озером стеной нужно дождь… устрашающий, ни сверху аюшки? малограмотный сходный грохот… Вот бы да вас когда-нибудь его услыхать…

В полумраке крупный носопырка полковника Фрилея с грехом пополам просвечивал, как белая головка фарфоровая чашка, на которую налили аспидски слабого да малость теплого апельсинового чая.

— Он заснул? — спросил перед разлукой Дуглас.

— Нет, — ответил Чарли. — Просто перезаряжает близкие батареи.

Полковник дышал почасту равно неглубоко, что мнимый запыхался через долгого бега. Потом симпатия открыл глаза.

— Да, сэр? — самозабвенно сказал Чарли.

— Здравствуй, Чарли! — И полковник обескураженно улыбнулся остальным ребятам.

— Это Дуглас, а во сие — Джон, — сказал Чарли.

— Рад познакомиться, мальчики. Мальчики поздоровались.

— Но идеже же… — начал сызнова Дуглас.

— Ох равным образом блаженный а ты! — Чарли ткнул Дугласа на бок, позднее повернулся для полковнику: — Вы говорили, сэр…

— Я самую малость говорил? — пробормотал старик.

— Про войну Севера равно Юга, — шепотом подсказал Иван Хаф. — Он ее помнит?

— Помню ли моя персона гражданскую войну? — встрепенулся полковник. — Ну уже бы! — Голос его задрожал, да дьявол опять закрыл глаза. — Все, целое помню, вона только… в чьей а стороне аз многогрешный сражался?

— А какого цвета у вы был мундир?.. — спросил Чарли.

— Цвета начинают путаться, — прошептал полковник. — Они тускнеют. Я вижу неподалёку солдат, же ранее давненько безвыгодный помню, какие получи них шинели равным образом кепи — серые alias синие. Я родился на штате Иллинойс, учился на Вирджинии, женился во Нью-Йорке, жильё построил во Теннесси, а теперь, по-под закрытие жизни, популярность богу, сызнова здесь, на Гринтауне. Теперь ваша сестра понимаете, благодаря этому у меня до этого времени цвета перепутались?

— Но чай ваша сестра помните, сообразно какую сторону гор дрались? — Чарли говорил решительно тихо. — Солнце вставало направо с вам alias слева? Вы шли для Канаде другими словами для Мексике?

— Иногда хорс кажется бы вставало со стороны моей здоровой руки, правой, а по временам — по причине левого плеча. И шли я в таком случае туда, ведь сюда. Тому сейчас полоз планирование семьдесят. За экой длинный предел скромно равно позабыть, не без; экий стороны всходило солнце.

— Ну а победы ваша милость какие-нибудь помните? Выиграли но ваша милость даже какое-нибудь сражение?

— Нет, безграмотный припомню, — кажется откуда-то издалека прозвучал глас старого полковника. — Никто сроду шиш никак не выигрывает. В войне не выделяя частностей неграмотный выигрывают, Чарли. Все лишь только да делают, который проигрывают, равным образом кто именно проиграет последним, просит мира. Я помню только лишь вечные проигрыши, проигрыш равным образом горечь, а здорово было лишь только одно — когда-никогда постоянно кончилось. Вот ликвидация — это, дозволено сказать, выигрыш, Чарльз, да здесь литоринх артиллерия ни рядом чем. Хотя вы-то, конечно, неграмотный для такие победы хотели услыхать, правда?

— Антайтем, — сказал Евгений Хаф. — Спроси его оборона Антайтем.

— Я после этого был.

У мальчиков заблестели глаза.

— Булл Ран, спроси его оборона Булл Ран…

— Я тама был, — бог вполголоса сказал полковник.

— А что касаясь Шайло?

— Я всю проживание его вспоминаю да говорю себе: стыдное место да срам, почто такое красивое заголовок сохранилось всего-навсего во старой военной хронике.

— Ну, значит, оборона Шайло. А крепость Самтер?

— Я видел после первые клубы порохового дыма, — мечтательно сказал полковник. — Многое приходит бери память, адски многое… Помню песни: «На Потомаке в настоящее время тихо, солдаты дружно спят; подина осеннею луною палатки их блестят…» Помню, помню равным образом дальше: «На Потомаке теперь тихо, чуть плещет волна; часовым убитым безграмотный воспрянуть от сна…» А если они капитулировали, мистер Линкольн вышел возьми овринг Белого на флэту равным образом попросил тараф сыгрануть «Будьте сверху страже…» А затем одна госпожа с Бостона раз как-то заполночь сочинила песню, которая бросьте пробывать тысячу лет:

«Видели ты да я сам — создатель свой нисходит вместе с неба; некто попирает лозы, идеже зреют гроздья гнева…» По ночам я, непосредственно никак не знаю отчего, начинаю подталкивать губами равно пою оборона себя:

«Слава вам, слава, воины Дикси! Стойте получи страже родных побережий…» да «Когда герои наши со победой возвратятся, их увенчают лавры, их встретит взрыв оваций…» Сколько песен! Их пели обе стороны, ночной метель относил их так в юг, так для север… «Мы идем, батя наш, Авраам, триста тысяч воинов идут», «Станем лагерем, ребята, разобьем палатки…», «Ура, ура, несем свободы знамя…»

Голос старого вояки понемножку затих.

Мальчики век безвыгодный шевелились. Потом Чарли повернулся ко Дугласу да спросил:

— Ну что, ну да сиречь нет?

Дуглас неуд раза шумно вздохнул равным образом ответил:

— Конечно, да. Полковник открыл глаза.

— Что — да? — спросил он.

— Конечно, ваша сестра — Машина времени, — пробормотал Дуглас.

Полковник целую вечность смотрел получи мальчиков. Потом спросил почитай со страхом:

— Так во что вас меня называете?

— Да, так, сэр.

— Да, сэр.

Полковник черепашьим ходом откинулся для спинку кресла, посмотрел получи и распишись мальчиков, дальше получи домашние руки, после уставился сверх мальчишечьих голов для голую стену.

Чарли встал.

— Пожалуй, нам пора. Всего хорошего, полковник, благодарность вам.

— Что? Да, просто-напросто хорошего, ребята.

Дуглас, Евгений равным образом Чарли возьми цыпочках направились для двери.

Они прошли мимо полковника, неуклонно под ним, так симпатия их кажется равным образом безвыгодный видел.

Когда они вышли сверху улицу, изо окна второго этажа раздалось:

— Эй!

Все трое вздрогнули равным образом задрали головы.

— Да, сэр.

Полковник высунулся изо окна да помахал им рукой.

— Я думал что до том, который ваша сестра ми сказали, ребята.

— Да, сэр.

— Вы целиком и полностью правы! Как сие ми самому далеко не пришло на голову? Машина времени, льгота слово, ну, конечно, Машина времени!

— Да, сэр.

— Всего доброго, мальчики. Приходите когда-никогда вздумается, во кому всего лишь не лень час.

В конце улицы они обернулись — полковник весь сызнова махал им рукой изо окна. Они помахали ему на ответ, во всем троим следовательно некогда приветливо равным образом приятно. Потом пойдем дальше.

— Пф-ф, пффф, — запыхтел Джон. — Сейчас уеду на прошлое, из-за дюжина лет. Ду-у-у-у-у! Пффф, пффф.

— Ага, верно, — сказал Чарли, оглядываясь получи приглушенный дом. — А во из-за сто планирование неграмотный уедешь.

— Да, после сто далеко не могу, — задумчиво согласился Джон. — Вот сие было бы путешествие! Вот сие Машина!

С подождите они шагали на молчании, глядючи себя подина ноги. Потом пизда ними оказался забор.

— Кто перепрыгнет последний, оный девчонка, — сказал Дуглас.

И всю остальную отойди на дом они называли Дугласа Дорой.


Том проснулся далече следовать норд равно увидел, который Дуглас в пожарном порядке пишет как бы на своем блокноте возле свете карманного фонарика.

— Дуг, в чем дело? случилось?

— Как что? Все случилось! Я подсчитываю домашние удачи, Том. Вот смотри: Машина счастья никак не получилась, так? Но ми наплевать, у меня весь в одинаковой степени целенький годик ранее расписан. Если надлежит походить до главным улицам Гринтауна, воеже вглядеться кругом да подсмотреть, в чем дело? делается на мире, у меня глотать трамвай. А разве следует поворочаться где-нибудь в соответствии с окраинам — стучусь для обращение Роберте да девушка Ферн, они заряжают батареи своего электрического автомобильчика — равно поехали! Надо походить согласно проулкам сиречь перескакнуть посредством перегородка да посмотреть, ась? вслед за тем делается, вслед за заборами, вслед домами, ради садами, — пожалуйста, в ведь кушать новехонькие теннисные туфли. Значит, так: туфли. Зеленый автомобильчик равным образом трамвай. Чего ми пока что надо? Но равным образом сие безвыгодный все, Том. Слушай: мы хочу проникнуть во такое место, пупок развяжется никому другому далеко не пробраться, десятая спица прежде сего равно малограмотный додумается. Если автор этих строк отправлюсь во тысяча восемьсот девяностый год, далее перескочу во тысяча восемьсот семьдесят пятый, а в дальнейшем — во тысяча восемьсот шестидесятый, моя особа наравне присест поспею для стрела полковника Фрилея! Вот слушай, в чем дело? моя особа оборона сие пишу: «Может быть, родители никогда в жизни отнюдь не были детьми, так например обращение Бентли да спорит, же маленькие они были иначе большие, а кто-нибудь изо них хоть умри стоял у Аппоматокса в летнее время тысяча восемьсот шестьдесят пятого года». И у таких полиопия — наравне у индейцев, да они видят вспять бог не обидел дальше, нежели ты да я от тобой когда-нибудь поглядим вперед.

— Звучит здорово. Дуг. А ась? сие значит? Дуглас продолжал писать.

— Это значит, аюшки? они — настоящие путешественники, нам вместе с тобой по дешевой цене вместе с ними безграмотный сравниться. Если литоринх адски повезет, пишущий сии строки сможем перемещаться планирование сорок, ужели пятьдесят, а чтобы них сие пустяки. Вот кто такой ездит девяносто лет, девяносто пять, сотню, оный самый всамделишный путешественник.

Фонарик мигнул равно погас.

Братья бесшумно лежали во лунном свете.

— Том, — шепнул Дуглас. — Мне положительно должно хлебнуть до сей времени сии пути. Увидеть все, который всего-навсего можно. Но краеугольный камень — ми приходится приходить не без; визитом полковника Фрилея даже присест на неделю, а может, равно два, равным образом три раза. Он отпустило всех других Машин. Он говорит, а твоя милость беспрестанно слушай. И нежели вяще симпатия говорит, тем сильнее подмывает надоедать ко всему, сколько снедать вокруг, да все-все разглядеть, все, в чем дело? можно. Он говорит — ты, мол, едешь во таком особенном, необыкновенном поезде — равным образом верно, круглым счетом оно равным образом есть! Он да непосредственно на нем ездил, равным образом весь знает. А в настоящее время наша сестра вместе с тобой едем согласно праздник а дороге, всего-навсего уже дальше, да нужно столько сумме увидеть, равно понюхать, да потрогать! Вот равно нужно, чтоб полковник Фрилей нас подтолкнул равным образом сказал: мол, глядите на оба, запоминайте все-все, каждую секунду! Помнить приходится все, в чем дело? токмо очищать держи свете. А в дальнейшем когда-нибудь своевольно будешь старый-старый, да для тебе придут ребята, да твоя милость им равно как поможешь, во вкусе полковник нам помогает. Вот в духе оно получается, Том, да ми следует больше его выслушивать равным образом почаще предпринимать вместе с ним на самые дальние путешествия.

Том помолчал. В темноте дьявол старался высмотреть личико брата. Потом спросил:

— Дальние путешествия. Ты сие сам по себе придумал?

— Может, да, а может, равным образом нет.

— Дальние путешествия, — прошептал Том.

— Одно ваш покорнейший слуга по правилам знаю, — сказал Дуглас, закрывая глаза. — От сего по какой-то причине горесть берет, в одно идеал время в стороне становится.


Бац!

Хлопнула дверь. На чердаке со старых письменных столов да книжных шкафов взметнулась пыль. Две старушки навалились для дверца чердака, стараясь запереть ее покрепче. Казалось, у них по-над головами взмыла к верховью тысяча голубей. Старушки согнулись, верно около тяжкой ношей, ради их отнюдь не задели зычно хлопающие крылья. Потом выпрямились, удивленно раскрыли рты. Нет, сие никак не голуби, сие с страха громогласно стучат их собственные сердца… Стараясь заглушить настоящий гром, они заговорили:

— Что да мы из тобой наделали! Бедный мистер Куотермейн!

— Мы, наверно, его убили! И наверно, кто-нибудь сие видел равным образом погнался из-за нами. Давай посмотрим.

Мисс Ферн равно девушка Роберта выглянули на затянутое паутиной чердачное окошко. Внизу, озаренные солнцем, как и прежде росли дубы да вязы, аккуратно равным образом отнюдь не содеялось страшного несчастья. Мальчишка прошел мимо сообразно тротуару, вернулся, покамест разок прошел мимо и, задрав голову, посмотрел вверх.

На чердаке старушки взглянули дружище возьми друга, предлогом пытались заметить близкие лица на быстром ручье.

— Полиция!

Но внизу миздрюшка никак не барабанил нет слов входную дверь, миздрюшка безвыгодный кричал: «Именем закона!»

— Что сие из-за мальчишка?

— Дуглас, Дуглас Сполдинг! Батюшки мои, сие возлюбленный пришел спросить нас пропердолить его получи и распишись Зеленой машине! Он околесица далеко не знает. Наша собственная гордыня нас погубила. Гордыня равным образом сия электрическая штуковина!

— И оный панический разъездной агент изо Гампорт Фолса. Это дьявол в во всем не возражаю со своими уговорами.

Уговоры, разговоры, определённо теплешенький дождик стучит до крыше.

Им предисловий вспомнился видоизмененный день, разный полдень. Они сидят бери своей увитой плющом веранде, обмахиваются белыми веерами, а преддверие ними полные тарелки прохладного, вздрагивающего лимонного желе.

И вишь изо слепящего солнечного блеска, сверкающая, великолепная, определённо экипаж сказочного принца, возникла…

ЗЕЛЕНАЯ МАШИНА!

Она скользила. Она кое-что нашептывала, ласково, верно мореходный ветерок. Изящная, ровно яворовый лист, свежая, можно представить ключевая вода, симпатия мурлыкала что кошка, грандиозно выступая на знойных полуденных лучах. А во машине — разъездной агент изо Гампорт Фолса, его напомаженную голову осеняет панама. Машина сверху резиновом ходу, симпатия податливо равно сноровисто скользит сообразно выжженному солнцем чисто тротуару; вишь она, жужжа, подлетает стойком ко нижней ступеньке крыльца, во весь дух разворачивается да замирает. Выскочил коммивояжер, поскорей надвинул панаму сверху лоб, спасаясь через солнца. В тени широких ее полей блеснула улыбка.

— Меня зовут Уильям Тара! А это… (он нажал грушу, раздался краткий лай)… сие сигнал. — Он приподнял черные, блестящие, наравне шелк, подушки. — Здесь — аккумуляторные батареи! (Пахнуло свежестью, как бы в дальнейшем грозы.) — Вот стартер. Сюда ставят ноги. Это — тент, твердыня через солнца. А совершенно сообща — Зеленая машина!

Старушки бери темном чердаке вздрогнули, вспоминая всё-таки это. Глаза у них были закрыты.

— И благодаря тому я безвыгодный закололи его вязальными спицами!

— Ш-ш! Слышишь?

Внизу кто-либо стучался во дверь. Потом стукко прекратился. Через перистиль прошла юница равно скрылась на соседнем доме.

— Да сие Лавиния Неббс, да во руках у нее бесплодная чашка. Наверно, хотела прибрать ко рукам у нас сахару.

— Обними меня, ми страшно.

Они вдругорядь зажмурились. И вновь замелькали воспоминания. Старая соломенная недотыка для кованом сундуке сразу шевельнулась, по правилам ею помахал оный разъездной агент с Гампорт Фолса.

— Чайку напрямик вместе с ледника? Спасибо, от удовольствием выпью.

В тишине слышно было, равно как дьявол глотал прохладительное питье. Потом уставился получай старушек, согласно правилам доктор, тот или другой со через своего круглого зеркала заглядывает вас во глаза, во носишко равным образом во горло.

— Уважаемые дамы, обе ваша милость — до чертиков энергичные особы. Это разом видно. Восемьдесят парение чтобы вам — чистые пустяки! (Он уничижительно щелкнул пальцами.) Но имейте на виду: настанут трудные времена, вы склифосовский некогда, пугающе некогда, равно вас понадобится друг; побратанец во беде — бесспорный друг, никак не таково ли? И сим другом способен чтобы вы двухместная Зеленая машина!

И спирт устремил играющий выражение глаз для родной чудесный левак — иллюминаторы у него равным образом были зеленые, стеклянные, пунктуально у чучела лисы. Машина блестела нате солнце, новенькая, единаче пахнущая краской, равно ждала их; удобная, уютная, правильно козетка с гостиной, поставленная для колеса.

— В ней спокойно, как бы для пуховой перине. — Его дыханье покладисто касалось их лиц. — Послушайте. Ни звука, ни шороха! Все электрическое. Надо всего только любой встреча перезаряжать батареи у себя на гараже.

— А снег нате голову она… в таком случае есть… — Младшая сеструччо отпила глоточек ледяного чая. — А безграмотный может возлюбленная пристукнуть нас током?

— Совершенно исключено!

Он кинулся на машину, улыбаясь изумительный круглый рот, болезнь его сверкали; в некоторых случаях время упущено вечерком возвращаешься домой, что-то около улыбается визави голубой яд зубного порошка.

— В гости, бери чашку чая! — Машина описала легкий круг, по правилам путь вальса. — В клуб, наиграться на бридж. Провести приём вместе с друзьями. На праздник. На маненный обед. На число рождения. На фриштык «Дочерей американской революции». — Машина упорхнула, со мягким рокотом покатила прочь, определённо готовая спрятаться навсегда, хотя тута а негромко развернулась для своих резиновых шинах да подкатила для крыльцу. Коммивояжер сидел спесивый тем, что-нибудь в такой мере сказочно понимает женскую натуру. — Управлять ею легко. Трогается не без; места равным образом тормозит элегантно да бесшумно. Не требует водительских прав. В жаркие пора ее продувает ветерком. Да почто болтать — никак не машина, а мечта! — Машина скользила мимо крыльца, обратно равно вперед, а некто сидел, закинув голову, с восторгом закрыв глаза, напомаженные кудряшки его развевались согласно ветру.

Потом возлюбленный изнеможденно да с уважением взошел по мнению ступеням в веранду, держа панаму на руке, оглянулся равным образом посмотрел сверху машину, божественно выдержавшую до сей времени испытания, как бы смотрит боголюбец в святилище не без; детства знакомой церкви.

— Сударыни, — сказал спирт вкрадчиво. — Двадцать пятью долларов единовременно, равным образом потом, для протяжении двух лет, в соответствии с червон долларов во месяц.

Ферн первой сошла со крыльца равно села во машину. Конечно, ей было страшновато. Но у нее чесались руки. Наконец возлюбленная подняла руку равным образом отважилась выжать резиновую грушу сигнала.

Раздался резкий лай.

Роберта экстазно взвизгнула равным образом перегнулась чрез парапет крыльца.

Коммивояжер ликовал сообща со ними. Он свел старшую сестру со крыльца, шумно восторгался машиной да во ведь а момент доставал речь равным образом шарил во своей панаме во поисках какого-нибудь клочка бумаги.


— Вот что-то около да мы от тобой ее равным образом купили, — вспоминала нынче получи и распишись чердаке обращение Роберта, самочки ужасаясь таково дерзкому поступку. — Все сие потребно было предвидеть! Да я-то ввек считала, сколько во этой машине снедать нечто сумасбродное, наравне на карусели, которую привозит из с лица скитальческий цирк.

— Но твоя милость но знаешь, у меня поуже столько парение болит нога, — согласно правилам оправдываясь, возразила Ферн. — Да равным образом твоя милость во всякое время устаешь, в отдельных случаях ходишь пешком. И ми казалось, почто ездить на машине — сие где-то утонченно, приблизительно величественно. Будто на старину, в некоторых случаях бабье носили кринолины. Они как плыли в области воздуху! И наша Зеленая автомашина в свой черед плыла, что-то около наравне да величаво!

Точь-в-точь четвертушка лодочка, распоряжаться для невидаль свободно — к вашему сведению себя поворачивай рукоятку, всего лишь да всего.

Ах, какая сие была чудесная, упоительная седмица — волшебные дни, полные золотого света: машина, жужжа, проплывает сообразно тенистому городу, словно бы челн за сонной, недвижной реке, а твоя милость сидишь, свысока выпрямившись, улыбаешься встречным знакомым, бесстрастно выбрасываешь морщинистую руку близ каждом повороте, а возьми перекрестках выжимаешь с резиновой груши хриплый лай; иным часом берешь разнестись Дугласа тож Тома Сполдинга иначе покамест какого-нибудь мальчишку с тех, что, задорно болтая, бегут подле со машиной. Предельная натиск — пятнадцать неспешных да приятнейших миль во час. Так они катили чрез летнее припек равным образом насквозь тени, а мимо проплывали деревья, бросая бери их лица мимолетные пятна равным образом блики, равным образом снова инструмент появлялась да еще раз исчезала, пунктуально древлий химера держи колесах.

— И надлежит же, чтоб сегодня… — прошептала Ферн. — Ах, потребно же!

— Это был горький случай.

— Да, только наша сестра удрали, а сие уж преступление. Это стряслось сегодня. Пахло кожаными подушками сиденья равно пока что их собственными привычными старыми духами, которыми следовать десятки парение пропахло постоянно их лифчик да платье, — настоящий дух струился вслед, когда-когда Зеленая автомашина яко похитчик в нощи двигалась по мнению маленькому, оглушенному зноем городку.

Все стряслось куда быстро. Улицы накалил зной, следственно во полдень, от случая к случаю спрятаться через палящего солнца дозволено было токмо во тени деревьев, аюшки? нависали изо соседних садов, станок приветно вкатилась получай тротуарчик да дошла впредь до угла, сигналя из всех сил. И вдруг, в точности чертик изо коробочки, прежде ней бог ведает откуда родом вырос мистер Куотермейн.

— Осторожно! — взвизгнула обращение Ферн.

— Осторожно! — взвизгнула обращение Роберта.

— Осторожно! — взвизгнул мистер Куотермейн.

Старушки во ужасе ухватились побратанец следовать друга, хоть брать нужно было, конечно, следовать тормоза.

Устрашающий приглушенный удар. Зеленая авто покатила ужотко на ярком солнечном свете, подо тенистыми каштанами, мимо яблонь, получай которых сделано наливались яблоки. Водан исключительно однова старушки оглянулись — да то, ась? они увидели, наполнило их души несказанным ужасом.

Куотермейн лежал в тротуаре, немтырь да неподвижный.

— Дожили! — нелегко говорила сейчас девушка Ферн, сидя держи чердаке, идеже сгущалась тьма. — Ох, зачем автор неграмотный остановились! Зачем я удрали!

— Ш-ш! — Обе прислушались Внизу заново бог знает кто стучался на дверь. Потом шлепанье прекратился, да на тусклом свете сумерек до лужайке прошел мальчик.

— Это всего лишь Дуглас Сполдинг — наверно, хотел сызнова разок прокатиться.

И обе жизнь не мила вздохнули.


Проходили часы. Солнце клонилось для закату.

— Мы торчим тогда всеобщий день, — измученно сказала напоследках Роберта. — Но отнюдь не можем а пишущий сии строки протереть получай чердаке три недели, доколе до сей времени забудут, который случилось.

— Мы без труда умрем вместе с голоду.

— Что а нам делать? Как твоя милость думаешь, кто-нибудь видел равно выследил нас?

Они поглядели доброжелатель получи друга.

— Нет. Никто невыгодный видел.

Город затихал, вот всех домишках зажигались огни. Снизу доносился душок политой травы равным образом стряпни — хоть куда готовили ужин.

— Пора класть дичь держи плиту, — сказала обращение Ферн. — Через десяток минут вернется Фрэнк.

— Очень бояться вышагивать вниз.

— Если Фрэнк увидит, сколько нас нет, возлюбленный позвонит на полицию. Тогда хорош уже хуже.

За окном бойко темнело. Теперь они уж да дружок друга далеко не могли рассмотреть во туманной мгле.

— Как твоя милость думаешь, возлюбленный умер? — спросила девушка Ферн.

— Мистер Куотермейн? Молчание.

— Кто но еще…

Роберта ответила безграмотный сразу:

— Посмотрим на вечерней газете. Они открыли дверца чердака равно строжась оглядели лестницу.

— Если Фрэнк узнает, возлюбленный отнимет у нас Зеленую машину… А на ней приближенно нравиться ездить… гляди сполна город, да свежоповатый ветерок обдувает лицо…

— А я ему никак не скажем.

— Не скажем?

Поддерживая союзник дружку, они спустились в области скрипучим ступеням, в таком случае равно деяние останавливаясь, в надежде прислушаться. Добрались до самого кухни, заглянули на кладовую, испуганными глазами посмотрели умереть и неграмотный встать по сию пору окна да наконец-то принялись поджаривать бифштекс. Минут отлично все прошло во молчании, дальше Ферн несмешно подняла тараньки нате Роберту.

— Я чисто безвыездно думаю. Мы старые равно немощные, а раскаиваться на этом малограмотный подмывает даже если самим себе. Мы стали опасны на общества. И виноваты, сколько удрали…

— Как но быть?

И вновь воцарилось молчание; забыв что до шипящей сковородке, сестры глядели союзник сверху друга.

— Мне кажется… — Ферн медленно никак не отрывала отверстие с стены, — не позволяется нам значительнее ездить возьми Зеленой машине.

Высохшей рукой Роберта взяла со стола тарелку, так точно таково равно застыла.

— Никогда?

— Никогда.

— Но разве… неужто наш брат должны… абсолютно через нее отказаться? Может, пусть бы бы оставим ее у себя? Ферн подумала.

— Это, наверно, можно.

— Все-таки утешение. Пойду выключу батареи. В дверях Роберта столкнулась от Фрэнком, их младшим братом, лишь пятидесяти шести полет с роду.

— Добрый вечер, сестрички! — крикнул он. Роберта не проронив ни слова протиснулась мимо него во дверка и, вышла во теплехонький сумрак. Брат принес газету, Ферн безотлагательно выхватила ее у него изо рук. Вся дрожа, симпатия беспорядочно шарила глазами соответственно страницам да напоследках со вздохом отдала газету Фрэнку.

— Сейчас видел получи и распишись улице Дугласа Сполдинга. Он просил подать вас обеим, дабы ваша милость неграмотный беспокоились: спирт по сию пору видел равно по сию пору во порядке. Что это, собственно, значит?

— Понятия малограмотный имею.

Ферн отвернулась равно принялась разыскивать на кармане назальный платок.

— Ох ужак сии ми мальчишки!

Фрэнк целый век смотрел во спину сестре, позже пожал плечами.

— Похоже, почто живо ужинать? — спросил некто добродушно.

— Да, сейчас. Ферн накрыла получи и распишись стол.

Во дворе рявкнул автомобильный рожок. Раз, другой, беспристрастный — глухо, можно представить издалека.

— Это до нынешний поры ась? такое? — Фрэнк выглянул с окна кухни на темноту. — Что со временем делает Роберта? Смотри-ка, возлюбленная сидит на Зеленой машине равным образом тычет пальцем во резиновую грушу.

В темноте тихо равно жалобно, безошибочно вой раненого звереныша, раздался тревога машины, затем сызнова да еще.

— Что сие со ней стряслось? — точно спросил Франк.

— Оставь ее во покое! — закричала Ферн. Франк удивленно поднял брови. Через побудьте здесь во кухню тихонько, ни получай кого безвыгодный глядя, вошла Роберта, равным образом однако трое сели ужинать.


Раннее-раннее утро, первые отсветы зари получи и распишись крыше из-за окном. Все листья получи и распишись деревьях вздрагивают, отзываясь сверху малейшее веяние предрассветного ветерка. И гляди грубо далеко, за поворота, для серебряных рельсах появляется трамвай, с перевальцем сверху четырех маленьких серо-голубых колесах, ярко-оранжевый, в духе мандарин. На нем эполеты мерцающей меди да монета напуск проводов, равно золотой звонок оглушительно звякает, кое-как старомодный вожатый стукнет по мнению нему ногой на стоптанном башмаке. Цифры возьми боках трамвая да спереду ярко-золотые, в качестве кого лимон. Сиденья пунктуально поросли прохладным зеленым мхом. На крыше ровно занесен безмерный кучерской бич, получай бегу возлюбленный скользит в области серебряной паутине, протянутой пискливо середи деревьев. Из всех окон, примерно ладаном, пахнет всепроникающим голубым равным образом загадочным запахом летних гроз да молний.

Трамвай звенит по-под окаймленных вязами улиц, равно обтянутая серой перчаткой хэнд вожатого вторично равно снова несомненно касается рукояток.


В юг вожатый остановил сила среди квартала равным образом высунулся на окошко.

— Эй!

И, завидев лозунговый знак серой перчатки, Дуглас, Чарли, Том, всё-таки мальчишки да девчонки всего делов квартала вихрем скатились не без; деревьев, побросали на траву скакалки (они в такой мере равно остались лежать, словно бы белые змеи) равным образом побежали для трамваю; они расселись в соответствии с зеленым плюшевым сиденьям, да ни одна душа от них малограмотный спросил паршивый платы. Мистер Тридден, вожатый, положил перчатку получай отверстие кассы равно повел трам далее в области тенистым улицам, громогласно звякая звонком.

— Эй, — сказал Чарли, — пупок развяжется сие ты да я едем?

— Последний рейс, — ответил Тридден, глядючи будущий держи бегущие на седьмом небе по-над вагоном провода. — Больше трамвая безвыгодный будет. Завтра пойдет автобус. А меня отправляют получи пенсию, видишь как. И оттого покатайтесь напоследок, во всем бесплатно! Осторожно!

Он броском повернул медную рукоятку, трали-вали заскрипел равным образом порядок свернул, описывая бесконечную зеленую петлю, равно само момент для во всем белом свете замерло, лишь только Тридден равно мальцы плыли на его удивительной машине бог знает куда в отдалении согласно нескончаемой реке…

— Напоследок? — переспросил поражённый Дуглас. — Да в духе а так? И не принимая во внимание того весь плохо. Зеленой аппаратура чище нет, ее заперли на гараже, равно ни по-под каким видом ее из того места далеко не вызволишь! И мои новые теннисные туфли сделано становятся нисколько старыми равным образом бегут целое протяжнее равно медленнее! Как а пишущий эти строки в настоящий момент буду? Нет, нет… Не могут они убрать трамвай! Что ни говори, сарай — сие невыгодный трамвай! Он да шумит невыгодный так, рельсов у него нет, проводов нет, спирт равным образом искры никак не разбрасывает, равным образом рельсы песком далеко не посыпает, правда да колорит у него никак не такой, равно звонка нет, да подножку некто невыгодный спускает!

— А тем невыгодный менее верно, — подхватил Чарли. — Страх люблю смотреть, при случае трамвайчик спускает подножку: по прямой гармоника!

— То-то равным образом оно, — сказал Дуглас.

Тут они приехали нате конечную остановку; впрочем, серебряные рельсы, заброшенные восемнадцать планирование назад, бежали средь холмов дальше. В тысяча девятьсот десятом году трамваем ездили получай загородные прогулки на Чесмен-парк, прихватив огромные корзины из провизией. С тех пор рельсы эдак да остались ржаветь средь холмов.

— Тут-то да мы из тобой да поворачиваем назад, — сказал Чарли.

— Тут-то твоя милость равным образом ошибся! — И мистер Тридден щелкнул выключателем аварийного генератора. — Поехали!

Трамвай дернулся, скользнул за рельсам и, оставив спереди городские окраины, покатился вниз, во долину; некто в таком случае вылетал получи душистые, залитые солнцем лужайки, так нырял перед тенистые деревья, идеже несло грибами. Там равным образом сям колею пересекали ручейки, паргелий просвечивало через листву деревьев, правильно через зеленое стекло. Вагон, тихонько бурча отчего-то оборона себя, скользил сообразно лугам, усеянным дикими подсолнухами, мимо сыздавна заброшенных станций, усыпанных, чисто конфетти, старыми трамвайными билетами, равно позже из-за лесным обильно устремлялся на летние леса.

— Трамвай — некто аж пахнет по-особенному, — говорил Дуглас. — Ездил автор этих строк во город ветров держи автобусах: у тех какой-то с закидонами запах.

— Трамвай неумеренно неторопливо ходит, — сказал мистер Тридден. — Вот они равно хотят пропустить объединение городу автобусы. И ребят во школу также станут возить на автобусах.

Трамвай взвизгнул равным образом остановился. Тридден достал поверху корзину не без; провизией. Ребята романтично завопили равно совокупно из ним потащили корзину возьми траву, туда, идеже кипун впадал на молчаливое озеро; на этом месте встарь поставили эстраду пользу кого оркестра, так в эту пору возлюбленная капли рассыпается на прах.

Они сидели сверху траве, уплетали сандвичи не без; ветчиной, свежую клубнику да яркие, блестящие, верно восковые, апельсины, равным образом Тридден рассказывал, на правах бог не обидел планирование взад здесь соответственно вечерам в разукрашенной эстраде играл оркестр: музыканты из всех сил трубили во медные трубы, пухленький дирижер, обливаясь потом, прилежно размахивал палочкой; на высокой траве гонялись корешок из-за другом ребятишки равным образом мелькали светлячки, а за дощатым мосткам, постукивая каблуками, будто бы играя для ксилофоне, расхаживали дамы во длинных платьях вместе с высокими стоячими воротниками равно мужской элемент во таких тесных накрахмаленных воротничках, аюшки? того да видишь задохнутся. Вот они, остатки сих мостков, всего из-за долгие годы доски сгнили равно превратились на какое-то деревянное месиво… Озеро лежало молчаливое, голубое да безмятежное, рыбища как черепаха плескалась на блестящих камышах, а водитель трамвая весь говорил равным образом говорил, равным образом детьми казалось, в чем дело? они перенеслись во какое-то иное время, да мистер Тридден стал предисловий получай феномен молодой, а зеницы у него горят, как бы голубые электрические лампочки. День проплывал сонно, бестревожно, ноль без палочки никуда далеко не спешил, со всех сторон их обступал лес, да хоть свет будто остановилось в одном месте, а баритон Триддена поднимался да падал, равно стрекозы сновали во воздухе, рисуя золотые невидимые узоры. Пчела забралась на цвет равным образом жужжит, жужжит… Трамвай стоял молчаливый, в точности заколдованный орган, поблескивая на солнечных лучах. Ребята ели спелые вишни, а в руках у них всё-таки до этого времени держался дуролом букет трамвая. И нет-нет да и разогревшийся ветерок шевелил получи и распишись них одежду, с нее также живо садило трамваем.

В небе вместе с криком пролетела дикая утка.

Кто-то вздрогнул.

— Ну, минута домой. Отцы так точно матери, в чем дело? доброго, подумают, что-нибудь аз многогрешный вы украл.

В темном трамвае было тихонько да прохладно, совершенно в духе на аптеке, идеже торгуют мороженым. Присмиревшие ребята повернули зашуршавшие плюшевые сиденья да уселись задом ко тихому озеру, ко заброшенной эстраде равным образом дощатым мосткам, которые выстукивают лещадь ногами звонкую деревянную песенку, когда исходить сообразно ним по-под берега во некоторые страны.

Дзинь! Под башмаком Триддена звякнул звонок, да электрическая карета помчался назад, чрез наволок из увядшими цветами, чей сделано ушло солнце, помощью перелесок равно город, равным образом тогда кирпич, албанит да древо ровно стиснули его со всех сторон; Тридден затормозил равным образом выпустил детей получай тенистую улицу.

Чарли равным образом Дуглас последними остановились у открытой двери прежде тем, наравне вступить получи складную подножку; они хищно втягивали ноздрями воздух, обданный электричеством, равно неграмотный сводили отверстие вместе с перчаток Триддена в медной рукоятке.

Дуглас погладил ярко-зеленый шелковистый мох сиденья, единаче разок оглядел серебро, медь, темно-красный, равно как вишня, потолок.

— Что ж… До свиданья, мистер Тридден!

— Всего вы доброго, ребята.

— Еще увидимся, мистер Тридден.

— Еще увидимся.

Раздался слабый дых — сие закрылась дверь. Подобрав долгий ребристый чесалка складывающийся подножки, электрическая карета шаг за шаг поплыл во послеполуденный зной, резче солнца, целый оранжевый, равно как мандарин, играющий золотом рукояток равно цифр получи и распишись боках; свернул ради древний девятина равным образом скрылся, пропал с глаз.

— Развозить школьников на автобусах! — свысока фыркнул Чарли, шествуя ко обочине тротуара. — Тут медянка во школу деньги далеко не удастся опоздать. Придет вслед тобой стойком для твоему крыльцу. В жизни никуда днесь безвыгодный опоздаешь! Вот жуть, Дуг, твоя милость всего-навсего подумай!

Но Дуглас стоял бери лужайке равным образом очевидно видел, в чем дело? хорошенького понемножку завтра: рабочий класс зальют рельсы горячим варом, равным образом следом ноль без палочки инда невыгодный догадается, почто в своё время на этом месте шел трамвай. Но нет, днесь равно ему, равным образом сим ребятам снова максимум планирование безвыгодный вычеркнуть изо памяти этой серебряной дорожки, как много ни заливай рельсы варом. Настанет такое утро, по осени ли, зимою другими словами весной: проснешься — и, даже если безграмотный приспеть ко окну, а остаться на теплой, уютной постели, обязательно услышишь, в качестве кого круглым счетом далеко, хоть сколько-нибудь слышно бежит равно звенит трамвай.

И на изгибе утренней улицы, для широком проезде, посередь ровными рядами платанов, вязов равным образом кленов, во тишине, под тем в качестве кого начнется дневная жизнь, услышишь следовать домом знакомые звуки. Словно затикают часы, можно подумать покатится не без; грохотом десяток железных бочонков, что затрещит крыльями получай заре большущая-пребольшущая стрекоза. Словно карусель, можно подумать рюмка электрическая буря, точно бы голубая молния, мелькнет да исчезнет, зазвенит звонком трамвай! И зашипит, пунктуально сифон со содовой, опуская равно еще раз поднимая подножку, — равно сызнова качнется сон, страх сколько поплывет своим путем, до этого времени тогда да ужотко за своим потаенным, исстари схороненным рельсам для какой-то своей потаенной, издревле схороненной цели…


После ужина погоняем мяч? — спросил Чарли.

Ясно, — ответил Дуглас. — Ясно, погоняем.


Сведения в рассуждении Джоне Хафе, двенадцати лет, ужас просты равно умещаются общей сложности на нескольких строках. Он умел откапывать жмыхи отнюдь не тех же щей да пожиже влей любого следопыта с племени Чокто либо Чероки, умел соскочить стойком со неба, вроде шимпанзе из лианы, оставался подо водным путем аж двум минуты равным образом успевал вслед за сие срок преодолеть книзу соответственно течению полсотенная ярдов. Мячи, которые ему подавали, возлюбленный отбивал торчмя на яблони, равно огулом хлебород дождем сыпался для землю. Он перескакивал путем шестифутовые заборы фруктовых садов, взлетал ввысь в области ветвям и, наевшись сытно персиков, спускался наземь быстрей всех мальчишек. Он умел гагарить получи и распишись бегу. Свободно держался в лошади. Не задира. Добрая душа. Волосы у него были темные равным образом кудрявые, а хлебогрызка — белые как бы сахар. Он помнил назубок пустословие всех ковбойских песен равным образом по собственной воле учил им всякого, который об этом попросит. Знал названия всех полевых цветов, знал, от случая к случаю взойдет равно зайдет луна, когда-когда короче нарастание равным образом при случае — отлив. Словом, в целях Дугласа Сполдинга Евгений Хаф был единственным божеством, которое обитало на Гринтауне, южная дакота Иллинойс, на двадцатом веке.

И гляди они от Дугласом бродят после городом, будень паки разогревшийся да круглый, верно камешек, пискляво надо головой небо, как следует голубая опрокинутая чаша, ручьи сверкающими прозрачными струями разбегаются соответственно белым камням. Да, достопримечательный день, членораздельный да чистый, по образу огонек свечи.

Дуглас шел чрез текущий дата равным образом думал, ась? этак бросьте вечно. Все кругом такое отчетливое, законченное. И дух травы летит непосредственно на пороге тобой со скоростью света. Рядом — друг, свистит, во вкусе скворец, подбрасывает ногой комья земли, а твоя милость скачешь, как следует поверху в лихом скакуне, согласно пыльной тропинке равно звенишь во кармане ключами, равно весь до боли хорошо, однако не запрещается тронуть рукой; до сей времени во мире вблизи равным образом понятно, равным образом эдак короче всегда.

Такой мистический был текущий день, равным образом нечаянно нимбус поползло соответственно небу, закрыло соль — равно постоянно округ потемнело.

Евгений Хаф уж сколько-нибудь минут глухо хоть сколько-нибудь говорил. И чисто Дуглас остановился бери тропинке равно как врытый да посмотрел получай него.

— Погоди-ка: в чем дело? твоя милость сказал?

— Ты а слышал, Дуг.

— Ты равным образом вправду… твоя милость уезжаешь?

— У меня уже равным образом вексель глотать для поезд, смотри он, на кармане. Ду-ду-у! Пф-пф-пф, чух-чух-чух… Ду-ду-ду-у-у-у!

Голос его прогрессивно замер.

Евгений триумфально вынул с кармана железнодорожный билет, равным образом обана посмотрели получи оливковый кусочек картона.

— Сегодня! — сказал Дуглас. — Вот где-то раз! Мы ж теперича собирались делать ход на семафор да на статуи! Как но сие в такой мере вдруг? Весь эпоха твоя милость тутовник был, на Гринтауне. А ныне беспричинно сорвешься равным образом уедешь? Да что а это?!

— Понимаешь, — сказал Джон, — папочка ес работу во Милуоки. Но накануне сегодняшнего дня наш брат сызнова разумно невыгодный знали…

— Вот приближенно раз! Да все же держи пирушка неделе баптисты устраивают пикник, а позднее во День труда короче важный карнавал, а немного погодя приближение Дня всех святых… Неужели твой гора невыгодный может подождать?

Иван покачал головой.

— Вот беда, — сказал Дуглас. — Дай-ка моя персона сяду. Они уселись по-под старым дубом, бери праздник стороне холма, отколе виден был город, равным образом стали пучить вниз, а хорс разбрасывало около них широкие дрожащие тени, да лещадь деревом было прохладно, наравне во пещере. Вдали, внизу лежал город, туманенный дымкой зноя, всё-таки окна на домах были распахнуты настежь. Дугласу желательно кинуться туда, во город, — может, дьявол всей тяжестью, всей громадой, всеми домами замкнет Джона на рым равно невыгодный даст ему выходить равным образом удрать.

— Но автор сих строк а друзья, — бездарно сказал он.

— И век останемся друзьями.

— Ты сможешь заезжать как например разок на неделю, а?

— Папа говорит, исключительно раза двушник на год. Все-таки восемьдесят миль.

— Восемьдесят миль — сие капли недалеко! — закричал Дуглас.

— Конечно, совершенно недалеко, — подтвердил Иван Хаф.

— У моей бабушки убирать телефон. Я буду тебе звонить. Или, может, ты да я соберемся на твои края. Вот бросьте здорово! Иван протяжно молчал.

— Давай поговорим для что-нибудь, — предложил Дуглас.

— Про что?

— Тьфу, пропасть! Да фактически в один из дней твоя милость уезжаешь, нужно потрепаться насчет миллиончик всяких вещей. Про что-то наша сестра бы говорили от месячишко да до этих пор позже. Про богомолов, для цеппелины, ради акробатов равно шпагоглотателей! Давай наравне личиной твоя милость ранее вторично приехал — ужели взять хоть для то, в качестве кого кузнечики плюются табаком.

— Знаешь, сие чудно, так ми несколько далеко не неймется барабанить оборона кузнечиков.

— А попервоначалу хотелось!

— Да. — Иван непреклонно смотрел вдаль. — Наверно, без дальних слов просто-напросто далеко не время.

— Джон, сколько не без; тобой? Ты какой-то странный…

Иван сидел из закрытыми глазами, ряшка его искрилось.

— Дуг, твоя милость знаешь помещение Терлов? Помнишь, экий у него верх?

— Конечно.

— Там маленькие круглые окошки, да на них разноцветные стекла — они денно и нощно были такие?

— Конечно.

— Ты уверен?

— Старые-престарые окошки, они век были такие, до этого времени нет-нет да и нас от тобой получи свете неграмотный было.

— А автор их отроду отнюдь не замечал, — сказал Джон. — А ноне шел мимо, поднял голову, смотрю — стекла цветные! Дуг, ага как бы но пишущий эти строки их столько парение неграмотный замечал?

— У тебя были кое-кто дела.

— Ты думаешь? — Евгений повернулся равно со страхом посмотрел получай Дугласа. — Тьфу, пропасть, Дуг, от а сии окаянные окошки меня в такой мере напугали? Тут равным образом пугаться нечего, правда? Наверно, сие потому, что… — Он говорил медленно, запинался да путался. — Наверно, стрела-змея разве автор этих строк безграмотный замечал сих окошек по самого сегодняшнего дня, значит, я, наверно, вновь беда сколько что такое? безграмотный замечал… А вместе с тем, что такое? моя персона видел, что в настоящее время будет? Вдруг моя персона уеду с города да дальше безграмотный смогу ни плошки вспомнить?

— Что хочешь помнить, так денно и нощно помнишь. Вот автор этих строк двуха возраст отдавать ездил в летнее время во лагерь. И с годами ваш покорный слуга все-все помнил.

— А гляди да нет. Ты ми лично говорил. Ты просыпался заполночь да не заманить кого куда и калачом невыгодный был способным вспомнить, какое рожа у твоей мамы.

— Неправда!

— Со мной ночной порой этак бывает, хоть дома, — знаешь, во вкусе сие страшно! Я непохожий единовременно ночным делом встану равным образом иду во спальню ко своим: они спят, а пишущий эти строки гляжу бери них, проверяю, какие у них лица. А дальше прихожу взад на свою комнату — равно вторично далеко не помню! Черт возьми. Дуг, ах, бес возьми! — Евгений накрепко обхватил руками коленки. — Обещай ми одну вещь, Дуг. Обещай, ась? твоя милость завсегда будешь меня помнить, обещай, что такое? будешь нести в сердце мое харя равным образом вместе все. Обещаешь?

Ну, сие не задавайся простого. У меня во голове убирать киноаппарат. Ночью, на постели, мы могу обернуть отключатель — раз! — равно готово, возьми стенке постоянно видно, во вкусе для экране, равным образом твоя милость оттоле кричишь ми равно машешь рукой.

— Дуг, закрой глаза. Теперь скажи: какого цвета у меня глаза? Нет, твоя милость никак не подсматривай! Ну? Какого цвета? Дугласа бросило на пот. Веки его вздрагивали.

— Ну, знаешь, Джон, сие нечестно.

— Говори!

— Карие.

Евгений отвернулся.

— Вот да нет.

— Как а нет?

— А чисто так. Даже непохоже. Евгений зажмурился.

— А ну-ка, повернись, — сказал Дуглас. — Открой глаза, мы посмотрю.

— Что толку, — ответил Джон. — Ты сделано забыл. Я ж говорю, со мной равным образом этак бывает.

— Да повернись ты! — Дуглас схватил друга вслед вихры равным образом медлительно повернул его голову для себе.

— Ну ладно.. Евгений открыл глаза.

— Зеленые… — Дуглас на унынии опустил руки. — У тебя зеницы зеленые… Ну равным образом что такое? же? Это куда пожалуй что в карие. Почти светло-карие.

— Дуг, малограмотный ври мне.

— Ладно, — тихонько сказал Дуглас. — Не буду. Они уже век сидели равно молчали, а остальные ребята бегали до холму равным образом кричали, да звали их.

Они мчались вперегонку по железной дороги, попозже открыли пакеты изо оберточной бумаги да от наслаждением понюхали кровный фриштых — сандвичи от поджаренной ветчиной, маринованные огурцы равным образом разноцветные мятные конфеты. Потом снова побежали. Потом Дуглас приник ухом ко горячим стальным рельсам равным образом услыхал, на правах далеко-далеко, на иных землях, идут невидимые поезда да посылают ему азбукой Морзе править сюда, лещадь сие палящее солнце. Дуглас распрямился, оглушенный.

— Джон!

Потому в чем дело? Евгений целое уже бежал, равным образом сие было ужасно. Ведь разве бежишь, времена как следует бежит вместе с тобой. Кричишь, визжишь, бегаешь наперегонки, катаешься сообразно земле, кувыркаешься, равным образом внезапно — хвать! — припек сделано зашло, гудит сирена вечернего поезда, да твоя милость плетешься до хаты ужинать. Чуть отвернулся — да солнцепек поуже зашло тебе следовать спину! Нет, поглощать всего один-единственный род как например крошечку арестовать время: должно вкруг себя взирать очами в постоянно вокруг, а самому сносно отнюдь не делать! Таким способом дозволительно число распялить для три дня. Ясно: только лишь погодите да нисколько непосредственно далеко не делай.

— Джон!

Теперь медянка через него помощи никак не дождешься, неужто токмо ежели на живую нитку схитрить.

— Джон, сворачивай, петляй! Собьем их со следа! И они со криком кинулись стремглав лещадь горку, обгоняя ветер, заставляя земное тяготение пособлять им, равно подалее — в соответствии с лугам, вслед амбары, равным образом напоследок голоса гнавшихся следовать ними мальчишек замерли вдалеке позади.

Тогда они забрались во стожище сена, оно потрескивало перед ними, пунктуально бензин костра.

— Давай нисколько отнюдь не делать, — сказал Джон.

— Вот равно мы хотел сие сказать, — отозвался Дуглас.

Они сидели малограмотный шевелясь равно пытались отдышаться.

Что-то тихонько тикало, можно подумать во сене шуршало какое-то насекомое.

Оба услышали сие тиканье, так неграмотный посмотрели, отколе оно доносится. Дуглас двинул рукой — сегодня тикало на другом месте. Дуглас положил руку себя получи коленочка — равным образом смотри еще тикает получай колене. Он получай мгновенье опустил глаза. Три часа.

Дуглас потихоньку прикрыл хронометр новый рукой да ничтожно отвел стрелки назад.

Теперь у них склифосовский досыта времени вроде необходимо всмотреться держи мир, почувствовать, что хорс мчится сообразно небу, верно цвета кармина ветер.

Но настала секунда — равно Евгений во всем веточка ощутил, во вкусе переместился эфирный багаж их теней.

— Дуг, некоторый час?

— Половина третьего.

Евгений взглянул возьми небо.

«Не надо», — подумал Дуглас.

— Похоже, что такое? безвыгодный третьего, а четвертого, а может, да всё-таки четыре, — сказал Джон. — Бой-скаутов учат опознавать такие вещи.

Дуглас вздохнул равно по новой перевел стрелки.

Евгений безгласно следил из-за его движениями. Дуглас поднял голову, равно Иван несильно стукнул его за плечу.

Вдруг откуда-то вынырнул колонна равно промчался где-то быстро, почто Дуглас, Евгений равно всё-таки оставшиеся мальчишки на волоске успели отшатнуться на сторону равно заорали, грозя ему позже кулаками. Поезд от грохотом покатил далее соответственно рельсам, унося во себя двум сотни пассажиров, равным образом исчез. Вихри пыли крошечку проводили его для югу, в дальнейшем улеглись во золотистом безмолвии меж голубых рельсов. Ребята возвращались домой.

— Когда ми короче семнадцать, аз многогрешный поеду во Цинциннати да поступлю пожарником бери железную дорогу, — объявил Чарли Вудмен.

— А у меня кушать верзила во Нью-Йорке, — сказал Джим. — Я поеду во Нью-Йорк, буду печатником.

Дуглас невыгодный стал спрашивать, что-нибудь задумали другие. Он поуже слышал, в качестве кого поют свою песнь поезда, видел лица друзей — они прижались для окнам, уплывают держи вагонных площадках. Они ускользают, одно из-за другим. И остаются пустые пути, летнее небо, равным образом сам по себе он, во другом поезде, едет решительно малограмотный туда.

Земля повернулась у него около ногами, тени ребят соскользнули со травы, да кругом потемнело.

Он проглотил ком, застрявший во горле, издал яростный вопль, замахнулся кулаком равным образом из насильно послал на юпитер воображаемый мяч.

— Кто прибежит до дому последним, оный носороговый хвост!

С хохотом размахивая руками, они кинулись в соответствии с шпалам. Евгений Хаф бежал легко, ничуть невыгодный насчет земли. А Дуглас безвыездно промежуток времени чувствовал около ногами землю.


В семь часов, потом ужина, мальчишки стали предпринимать вместе; единственный ради другим они выходили бери улицу, заслышав, в качестве кого хлопают двери соседних домов, а отчичи и дедичи да матери раздраженно кричали вслед, чтоб отнюдь не хлопали этак дверями. Дуглас, Том, Чарли да Иван стояли промеж десяток других, эпоха было выступать на прятушки да на статуи.

— Во что-нибудь одно, — сказал Джон. — Потом ми необходимо домой. В девять уходит поезд. Кто бросьте водить?

— Я, — сказал Дуглас.

— В жизни никак не слыхал, ради кто такой самолично вызвался водить, — сказал Том.

Дуглас изучающе посмотрел получай Джона.

— Разбегайтесь, — сказал он.

Мальчики из криком кинулись врассыпную. Евгений попятился, следом повернулся да побежал вприпрыжку. Дуглас не торопясь считал давно десяти. Дал им открысить подальше, поделиться кто именно куда, уйти в себя на нос во своем собственном мирке. Когда они разогнались вовсю, в такой мере который коньки сделано самочки несли их, равным образом почитай скрылись изо виду, спирт набрал полную сердце воздуха да крикнул:

— Замри!

Все окаменели.

Медленно, неторопливо Дуглас двинулся за лужайке туда, идеже во сумерках, безошибочно непоколебимый олень, промер Иван Хаф.

Вдалеке стояли наравне статуи часть мальчики, шуршалки у них подняты, сверху лицах застыли гримасы, одни зенки горят, в точности у чучела белки.

А Иван — чисто он, один, недвижимый, — миздрюшка далеко не может примчаться не в таком случае — не то завопить внезапно да по сию пору испортить.

Дуглас обошел статую из одного боку, следом со другого. Статуя малограмотный шелохнулась. Не вымолвила ни слова. Глядела бог весть куда вдаль, равным образом нате губах ее застыла легкая улыбка.

Дугласу вспомнилось: порядочно планирование вспять они ездили на Чикаго, тама был большенный дом, а во доме кругом стояли безмолвные мраморные фигуры, равно некто бродил середь них на этом безмолвии. И вишь имеет смысл Евгений Хаф, равно коленки равным образом штанишки у него баксы ото травы, сосиски исцарапаны, равным образом бери локтях корки через подсохших ссадин. Ноги — на теннисных туфлях, которые немедленно угомонились, что дьявол обут во тишину. Этот рыло сжевал ради сезон многое пропасть абрикосовых пирожков равно говорил спокойные раздумчивые пустословие насчет то, сколько такое живот да во вкусе совершенно во мире устроено. И зеницы сии решительно неграмотный слепы, во вкусе тараньки статуй, а полны расплавленного зеленого золота. Темными волосами играет ветерок — так в правую сторону отбросит, ведь влево… А нате руках, кажется, оставил отзвук целый столица — бери них порошок дорог да чешуйки древесной коры, сосиски пахнут коноплей, равно виноградом, равным образом недозрелыми яблоками, равно старыми монетами, равно зелеными лягушками. Уши просвечивают получи солнце, они теплые равным образом розовые, правильно восковые персики, и, невидимое на воздухе, пахнет мятой его дыханье.

— Ну, Джон, — сказал Дуглас, — постойте неграмотный шевелись. Не смей даже если глазом моргнуть. Приказываю: тпру тутовник да неграмотный сходи от места ровным количеством три часа. Губы Джона шевельнулись.

— ДУГ…

— Замри, — приказал Дуглас.

Иван опять устремил соображение получай незапамятный кромка неба, а нынче дьявол уж отнюдь не улыбался.

— Мне необходимо идти, — шепнул он.

— Не шелохнись! Правил, что-нибудь ли, малограмотный знаешь?

— Никак никак не могу, ми час домой, — сказал Джон.

Статуя ожила, опустила рычаги равным образом повернула голову, с целью отнестись бери Дугласа. Они стояли равным образом глядели кореш нате друга. Остальные мальчишки равно как зашевелились да опустили затекшие руки.

— Сыграем единаче разок, — сказал Джон. — Только днесь направлять буду я. Разбегайтесь! Ребята побежали.

— Замри!

Все замерли. Дуглас тоже.

— Не шевелись. Ни бери волос.

Он подошел ко Дугласу равно остановился рядом.

— Понимаешь, не то не делать что-л. ничто никак не получится, — сказал он.

Дуглас глядел вдаль, на предвечернее небо.

— Еще три минуты во всех отношениях застыть, наравне истуканам! — сказал Джон.

Дуглас чувствовал, аюшки? Иван обходит его кругом, в духе исключительно что такое? симпатия самопроизвольно обходил Джона. Потом Евгений кзади легонечко стукнул его за плечу.

— Ну, пока, — сказал он.

Что-то зашуршало, равно Дуглас, отнюдь не оборачиваясь, понял, сколько спереди ранее пусто нет.

Где-то вдалеке прогудел паровоз.

Еще долгую подождите Дуглас стоял далеко не шевелясь равным образом ждал, с целью утих топанье бегущих ног, а возлюбленный по сию пору отнюдь не утихал. Евгений бежит прочь, а его слышно этак громко, чисто возлюбленный топчется бери одном месте. Почему а спирт безграмотный удаляется?

И шелковица Дуглас понял — согласен как-никак сие стучит его собственное сердце!

Стой! Он прижал руку для груди. Перестань! Не хочу ваш покорный слуга сие слышать!

А в дальнейшем спирт шел в соответствии с лужайке средь остальных статуй равно малограмотный знал, ожили ли да они тоже. Казалось, они совершенно пока что невыгодный двигаются. Впрочем, некто да самостоятельно лишь кой-как передвигал ноги, а цилиндр его абсолютно застыло равно было холодец вроде камень.

Он сейчас поднялся сверху свое крыльцо, же снег нате голову обернулся да поглядел для лужайку.

На ней ни одной души отнюдь не было.!

Бац, бац, бац! — аккуратно затрещали выстрелы. Это хлопали одна вслед за второй входные двери в области всей улице — свежий закатный залп.

Самое лучшее — статуи, подумал Дуглас. Только их равно дозволительно побеждать у себя получай лужайке. Никогда малограмотный позволяй им двигаться. Стоит всего лишь единовременно допустить — равно тем временем со ними сделано никак не совладаешь.

И предисловий возлюбленный вскинул скупой кровопийца да пылко погрозил лужайкам, улице, сгущающимся сумеркам. Он сполна покраснел, ставни сверкали.

— Джон! — крикнул он. — Эй, Джон! Ты моего враг, слышишь! Ты ми отнюдь не друг! Не приезжай, отроду никак не приезжай! Убирайся! Ты ми враг, слышишь! Вот твоя милость кто! Между нами целое кончено, твоя милость дрянь, чисто равно все, просто-напросто дрянь! Джон, твоя милость меня слышишь? Джон!

Точно разнос привернули до этого времени маленько во огромной, яркой лампе вслед за городом, да бог единаче символически потемнело. Дуглас стоял получай крыльце, пасть его конвульсивно дергался, рыло кривилось. Кулак совершенно покамест грозил дому напротив. Дуглас поглядел для свою руку — возлюбленная растаяла умереть и безграмотный встать тьме, да огулом подсолнечная равно как растаял.

Дуглас поднимался во свою комнату во полнейшей темноте; симпатия только чувствовал свое лицо, только неграмотный видел ничего, хоть собственных кулаков, равным образом паки равным образом снова твердил себе:

«Я зол, на правах черт, пишущий эти строки взбешен, автор его ненавижу, моя персона зол, в качестве кого черт, пишущий эти строки его ненавижу!»

Через чирик минут спирт не торопясь дошел во темноте до самого верхней площадки лестницы.


— Том, — сказал Дуглас. — Обещай ми одну вещь, ладно?

— Обещаю? А зачем это?

— Конечно, твоя милость моего брат, и, может, пишущий эти строки прочий единожды сверху тебя злюсь, а твоя милость меня неграмотный оставляй, счастливо оставаться где-нибудь рядом, ладно?

— Это как? Значит, ми позволено шествовать со тобой равно со большими ребятами гулять?

— Ну… ясно… да сие тоже. Я что-нибудь хочу сказать: твоя милость безвыгодный уходи, безвыгодный исчезай, понял? Гляди, чтоб никакая автомат тебя далеко не переехала, да от некоторый скалы далеко не свались.

— Вот еще! Дурак я, что-то ли?

— Тогда, получи и распишись самый дурной конец, разве полоз рукоделие хорошенького понемножку положительно плохо равно обана я положительно состаримся — ну, коли когда-нибудь нам хорошенького понемножку полет сороковничек либо аж сороковуха пять, — пишущий сии строки можем пользоваться золотыми приисками где-нибудь сверху Западе. Будем пребывать там, шмалять кукурузный зелье да отращивать бороды.

— Бороды! Ух ты!

— Вот ваш покорнейший слуга равным образом говорю, болтайся идеже нибудь неподалёку равно чтоб не без; тобой ни плошки безграмотный стряслось.

— Уж прощай спокоен, — ответил Том.

— Да аз многогрешный на общем невыгодный вслед за тебя беспокоюсь, — пояснил Дуглас. — Я хлеще про того, в качестве кого Небо управляет миром. Том задумался.

— Ничего, Дуг, — сказал возлюбленный наконец. — Он так-таки старается.


Она вышла с ванной, смазывая йодом палец, — симпатия его крепко порезала, если брала себя ломтик кокосового торта. В эту побудь на месте сообразно ступенькам поднялся почтальон, открыл дверка да вошел в веранду. Хлопнула дверь. Эльмира Браун таково да подскочила.

— Сэм! — закричала она, до чертиков махая коричневым ото йода пальцем, дай тебе далеко не что-то около жгло. — Я по сию пору не делать что-л. безграмотный привыкну, что-нибудь у меня мужчина — почтальон. Каждый раз, при случае твоя милость чисто этак входишь во дом, аз многогрешный пугаюсь вплоть до смерти.

Сэм Браун стесненно почесал на затылке; его почтовая саквояж сейчас в некоторой мере опустела. Он оглянулся, наравне мнимый во сие славное ясное летнее утро ворвался интенсивный туман.

— Ты хоть сколько-нибудь спозаранку сегодня, Сэм, — заметила жена.

— Я уже пойду, — сказал он, видимо, думая относительно другом.

— Ну, выкладывай, что-то случилось? — Она подошла вблизи да заглянула ему во лицо.

— Кто его знает, может — ничего, а может — ужас много. Я безотлагательно доставил почту Кларе Гудуотер, получай нашей улице…

— Кларе Гудуотер?!

— Ну, ну, безвыгодный кипятись. Это были книги через фирмы «Джонсон — Смит», крепость Расин, колорадо Висконсин. И одна называлась… дай-ка вспомнить… — Он вполне сморщился, следом морщинки разошлись. «Альбертус Магнус», гляди как. «Одобренные, проверенные, загадочные да естественные ЕГИПЕТСКИЕ ТАЙНЫ, или… — симпатия задрал голову ко потолку, чисто пытаясь покупать немного погодя слова, — белая головка равно черная волшебство в целях человека равно животного, раскрывающая запретные запас сведений да секреты древних философов»!

— И однако сие с целью Клары Гудуотер?

— Пока аз многогрешный для ней шел, аз многогрешный успел приехать на первые страницы — может статься околесица худого со временем нет. «Скрытые тайны жизни, разгаданные знаменитым ученым, философом, химиком, натуралистом, психологом, астрологом, алхимиком, металлургом, фокусником, толкователем тайн всех магов равным образом чародеев, а да разъяснены темные суждения всевозможных наук да искусств — простых, сложных, практических равным образом т. д. равным образом т. п.». Уф! Ей-богу, воротила у меня — в качестве кого у папы римского! Все трепотня помню, даже ни принадлежность во них невыгодный понял.

Эльмира любовно разглядывала кровный почерневший с йода палец, будто пыталась уразуметь — чей-либо а сие он.

— Клара Гудуотер, — бормотала она.

— Я ей отдал книгу, а симпатия поглядела ми неуклонно во лупилки да говорит: «Ну, теперь-то ваш покорный слуга стану заправской колдуньей. В двуха счета получу дипломная работа равным образом открою дело. Буду чародействовать молодым равным образом старым, большим да малым, гуртом да на розницу». Тут симпатия небось засмеялась, уткнулась носом на книгу, так точно что-то около равно ушла на дом.

Эльмира оглядела царапину возьми локте, осторожно потрогала языком расшатавшийся зуб.

Хлопнула дверь. Том Сполдинг, который-нибудь во сие сезон стоял нате коленях нате лужайке накануне домом Эльмиры Браун, поднял голову. Он век бродил по части соседству, смотрел, равно как поживают во разных кучах муравьи, да глядишь наткнулся для отличный, прямо-таки диковинный муравейник не без; широченным входом; тогда приближенно да сновали всевозможные огненно-рыжие муравьи, одни мчались изумительный целый дух, оставшиеся выбивались с сил, таща свою ношу — отрез мертвого кузнечика тож немного который-нибудь пичуги. И внезапно — хлоп! — возьми паперть выскочила госпожа Браун; стоит, равным образом обличье у нее такой, как бы симпатия вот поэтому и оно упадет — похоже, симпатия только лишь безотлагательно обнаружила, сколько вселенная мчится на космическом пространстве со скоростью шестьдесят триллионов миль на секунду. А по-за нее целесообразно мистер Браун, полоз этот-то отнюдь не знает никаких миль на секунду, а примерно бы равным образом знал, где-то ему хоть умри бери них наплевать.

— Эй, Том, — позвала обращение Браун, — ми нужна моральная поддержка, да твоя милость будешь ми взамен жертвенного агнца. Пойдем.

И, далеко не разбирая дороги, кинулась нате улицу; в соответствии с пути симпатия давила муравьев, сбивала головки от одуванчиков, да ее острые каблуки прокалывали глубокие ямки получи цветочных клумбах.

Том уже побудьте здесь постоял держи коленях, разглядывая хребет равным образом лопатки убегающей обращение Браун. Эти прах сказали ему красноречивее всяких слов, что-нибудь после этого предстоит квипрокво да мелодрама, — ни аза такого Том ото женщин неграмотный ожидал, взять у обращение Браун равно торчали по-над верхней губой усики, хоть сколько-нибудь схожие нате усы какого-нибудь пирата. Еще вследствие постой некто уж ее нагнал.

— Вы какая-то адски сердитая, обращение Браун, неуклонно бешеная!

— Ты до этих пор безвыгодный знаешь, сколько такое бешенство, мальчик.

— Осторожно! — вскричал Том. Эльмира Браун упала напрямик сверху спящего железного пса, который-нибудь украшал зеленую лужайку.

— Миссис Браун!

— Вот видишь? — Миссис Браун села. — Это безвыездно Клариса Гудуотер. Колдовство!

— Колдовство?

— Ничего, ничего, мальчик. Вот равным образом крыльцо. Иди первым равным образом раскидай не без; дороги всегда невидимые веревки. Позвони во нынешний звонок, лишь только без дальних разговоров а отдерни руку, а неграмотный в таком случае стержень у тебя почернеет, в качестве кого головешка.

Том никак не дотронулся давно звонка.

— Клара Гудуотер!

Миссис Браун нажала пуговку звонка пальцем, кой был смазан йодом.

Где-то поодаль на прохладных, сумрачных пустых комнатах звякнул равным образом умолк серебристый колокольчик.

Том прислушался. Где-то сызнова далее — шорох, определённо пробежала мышь. В далекой гостиной шевельнулась тенечек — может быть, развевается через ветра занавеска.

— Здравствуйте, — произнес ровный голос. И неожиданно вслед за сеткой через москитов появилась госпожа Гудуотер, свежая, по образу мятная конфетка.

— Да сие вы, Эльмира! И Том… Какими судьбами?..

— Не торопите меня! Вы, говорят, надумали подковаться бери самую заправскую колдунью? Миссис Гудуотер улыбнулась.

— Ваш половина малограмотный только лишь почтальон, да равным образом страж закона. Он равным образом семо сунул нос.

— Мой супружник отнюдь не суется во чужую почту!

— Он с одного под своей смоковницей предварительно другого подходит аж десяток минут, вследствие этого сколько спирт читает однако открытки да смеется. Он аж примеряет ботинки, которые присылают почтой.

— И сносно некто безграмотный видел, а вам ему сказали насчет сии ваши книжки, ась? некто принес.

— Да пишущий эти строки прямо пошутила! Стану колдуньей, сказала пишущий эти строки ему, да хлоп! — Сэм удирает со всех ног, аккуратно ваш покорнейший слуга стрельнула во него молнией. Говорю вам, у сего человека недостает ни единой извилины во мозгу!

— Вы прожитое толковали насчет свое чарованье равно на других местах.

— Наверно, вас имеете на виду Сандвич-клуб?

— А меня тама с открытыми глазами безграмотный пригласили!

— Так как-никак ваша сестра век навещаете на данный дата свою бабушку, сударыня.

— Ну быстро даже если б меня пригласили, аз многогрешный денно и нощно могла бы уговориться из бабушкой касаясь другого дня.

— Да в дальнейшем да отнюдь не было сносно особенного, несложно аз многогрешный сидела из-за столом, ела сандвич вместе с ветчиной да маринованным огурцом равным образом один раз средь прочим сказала: «Наконец-то моя персона получу особенный диплом! Ведь моя персона сейчас сколь полет учусь возьми колдунью!» Сказала громко, однако слыхали.

— И ми враз но передали до телефону.

— Эти новомодные изобретения — не мудрствуя лукаво чудо! — сказала госпожа Гудуотер.

— Вот ваша сестра — хозяйка нашего клуба «Жимолость» с грехом пополам ли безграмотный со времен Гражданской войны, приблизительно быстро скажите честно: может, ты да я отнюдь не объединение доброй воле вы столько разок выбирали, а вас нас колдовством принудили?

— А аль вас во этом взять хоть чуточку сомневаетесь, сударыня?

— Завтра вторично выборы, равным образом ми архи занятно узнать: ну? ваша сестра ещё раз выставили свою кандидатуру равно да ну? вы ни капельки малограмотный совестно?

— Да, выставила, равно ни на каплю ми безвыгодный совестно. Послушайте, сударыня, пишущий эти строки купила сии книги пользу кого мои двоюродного брата Рауля. Ему общей сложности десятеро лет, да некто во каждой шляпе ищет кролика. Я издавна твержу ему, что-нибудь высматривать кроликов на шляпах — гиблое дело, целое равняется в качестве кого высматривать по малой мере одну каплю здравого смысла во голове у некоторых людей (у кого не что-нибудь иное — крестить безграмотный стану), однако спирт по сию пору невыгодный унимается; смотри пишущий эти строки равно решила даровать ему сии книжки.

— Хоть сто крат присягните, целое равняется безграмотный поверю!

— А ведь сие чистая правда. Обожаю ребячиться относительно всяческого колдовства. Наши дамы приблизительно равным образом завизжали, когда-никогда ваш покорный слуга рассказала им ради свое тайное могущество. Жаль, вам тама далеко не было!

— Зато автор этих строк буду дальше завтра, буду резаться не без; вами золотым накрест равно поведу для вам совершенно добрые силы, — сказала Эльмира. — А ныне скажите-ка мне, какие уже колдовские каприз принимать у вы на доме?

Миссис Гудуотер указала нате столик, что-нибудь стоял на комнате у самой двери.

— Я покупаю непохожие волшебные травки. Они аспидски в диковинку пахнут, равным образом Рауль через них на восторге. Трава вишь на этом мешочке называется «рута душистая», а чисто буква — «копытень», а та — «сарсапарель». Здесь — черная сера, а тут, говорят, томление с молотых костей.

— Из костей! — Эльмира отпрянула вспять равным образом стукнула Тома за щиколотке. Том взвыл.

— А шелковица — хлебное вино эстрагон равным образом листья папоротника; полынью не возбраняется схватывать пули во ружьях, а если бы подкрепиться листья папоротника, дозволено реять нет слов сне, определённо летучая мышь, — приближенно сказано во десятой главе видишь этой книжечки. По-моему, пользу кого воспитания мальчиков архи благодатно прекращать им голову подобными вещами. Но, клеймящий в соответствии с вашему лицу, ваша сестра безграмотный верите, который у меня снедать двоюродный братишка Рауль. Постойте, аз многогрешный дам вы его адрес, спирт живет на Спрингфилде.

— Ну конечно, — фыркнула Эльмира, — да равно как всего только ваш покорный слуга ему напишу, вас сядете на спрингфилдский автобус, доедете впредь до почтамта, держите мое записка равным образом напишете ми каракулями ответ. Знаю ваш покорный слуга вас!

— Миссис Браун, скажите откровенно: ваш брат хотите поделаться председательницей нашего клуба, да? Вот ранее цифра планирование без остановки вас сего добиваетесь. Сами выставляете свою кандидатуру. И незыблемо получаете один-единственный бас — ваш собственный. Поймите же, если бы бы наши дамы хотели вам выбрать, они бы давным-давно после вам проголосовали. Но пишущий эти строки но вижу, вам таково да остаетесь одна, самочки из-за себя, равным образом ваш визг — напев вопиющего на пустыне. Знаете что? Давайте автор этих строк будущие времена выдвину вашу кандидатуру равно хозяйка буду вслед за вы голосовать, хотите?

— Ну о ту пору литоринх безусловно нуль неграмотный выйдет, — сказала Эльмира. — В прошлом году, на правах однажды на самые выборы, ваш покорный слуга шибко простудилась; следует было сопровождать свою предвыборную кампанию, а моя особа что чтобы насолить отнюдь не могу отправиться бери улицу! А на позапрошлом году об эту пору мы сломала ногу. Очень, знаете, странно. — Она со ненавистью глянула возьми хозяйку у себя помощью москитную сетку. — И сие снова безвыгодный все. В прошлом месяце аз многогрешный полдюжины однажды порезала палец, чирик однажды расшибала коленку, двоечка раза падала от заднего крыльца, слышите? — двойка раза! Еще моя особа разбила окно, уронила четверик тарелки равно вазу — ваш покорный слуга заплатила следовать нее единый бакс да сороковуха девять центов! И в настоящее время мы буду показывать вы расчёт вслед за каждую разбитую тарелку, постоянно равно, разобьется возлюбленная у меня во доме не ведь — не то во его окрестностях!

— Ай-я-яй, для рождеству аз многогрешный положительно разорюсь, — сказала госпожа Гудуотер. Она одновременно распахнула портун да вышла получи и распишись веранду. Дверь хлопнула. — Эльмира Браун, в какой мере вас лет?

— У вы сие безусловно фиксировано на какой-либо черной книге. Тридцать пять.

— А-а, вроде подумаешь, почто вам прожили тридцатка пятеро лет… — Миссис Гудуотер поджала цедильня равным образом заморгала, погружаясь на вычисления. — Это следовательно приближённо дюжина тысяч семьсот семьдесят пятью дней… из чего можно заключить быть, даже если счислять согласно три во день, дюжина от лишним тысяч суматох, двунадесять тысяч шумов изо околесица равно дюжина тысяч бедствий! Что равно говорить, бытие ваша полна равно богата событиями, Эльмира Браун. Вашу руку!

— Да давай вас, — отмахнулась Эльмира.

— Нет, сударыня, ваша милость неграмотный самая неуклюжая дева во Гринтауне, кадры Иллинойс, вас только только что вторая. Вы дельно равно сесть-то отнюдь не можете — несомненно наступите сверху кошку. Пойдете сообразно лужайке — положительно свалитесь во колодец. Всю общежитие ваш брат катитесь объединение наклонной плоскости, Эльмира Элис Браун. Почему бы вас честный на этом невыгодный признаться?

— Все мои несчастья происходят вконец невыгодный оттого, сколько автор этих строк неуклюжая, а всего-навсего с подачи вас! Как ваш брат подойдете ко моему дому ближе нежели возьми милю, где-то у меня одновременно кастрюль со бобами изо рук валится иначе говоря ми средний дернет током.

— Сударыня, во таком маленьком городишке мудрено ото всех содержаться после милю, взять присест на будень хочешь не хочешь ко на брата подойдешь поближе.

— Так ваш брат признаетесь, зачем были поблизости?

— Признаюсь, который автор этих строк в этом месте родилась, сие да, однако за высокую цену бы дала, чтоб народиться на Кеноше либо Зионе. Мой вас совет, Эльмира, пойдите ко зубному врачу, может, симпатия сумеет что-нибудь содеять со вашим змеиным жалом.

— Ой! — вскрикнула Эльмира. — Ой-ой-ой!

— Вы вовсе вывели меня изо терпения. Прежде автор нисколько никак не интересовалась чародейством, же теперь, пожалуй, займусь. Слушайте! Вот ваш брат ранее да невидимы! Пока ваш брат здесь стояли, пишущий эти строки вы заколдовала. Вы положительно хана с глаз.

— Не может сего быть!

— По совести говоря, моя персона равно когда-то никоим образом далеко не могла вы разглядеть, — призналась колдунья.

Эльмира выхватила изо кармана зеркальце.

— Да во но я!

Присмотрелась внимательней да ахнула. Потом подняла руку надо головой, в точности настраивая арфу, осторожный выдернула ворсинка равно выставила его напоказ, можно подумать вещественное довод в суде.

— Ну вот! До этой самой секунды у меня во жизни безвыгодный было ни единого седого волоска! Ведьма прелюбезно улыбнулась.

— Суньте его во кумган со стоячей водой, да заутро дьявол обернется червяком. Нет, ваша милость лишь поглядите держи себя, Эльмира! Всю бытье ваша сестра обвиняете других во том, что-нибудь циркули у нас спотыкливые, а щипанцы — крюки! Вы когда-нибудь читали Шекспира? Там лакомиться указания с целью актеров: «Волнение, тенденция да шум». Вот сие ваша сестра равно есть. Волнение, процесс да шум. А днесь ступайте-ка домой, невыгодный в таком случае мы насажаю шишек вы возьми голову равным образом прикажу всю Никта суетиться вместе с боку в бок. Брысь отсюда!

И симпатия замахала руками пизда носом Эльмиры, по правилам отгоняя стаю птиц.

— Ну да мух об эту пору летом! — сказала она. Вошла во жильё равным образом заперла плита возьми крюк. Эльмира скрестила рычаги для груди.

— Лопнуло мое терпение, госпожа Гудуотер, — сказала она. — В крайний крата вас говорю: снимите свою кандидатуру равным образом выходите завтрашний день нате беспорочный бой. Я вам одолею, во председательницы выберут меня! Я приведу от внешне Тома. Он хороший, человечный мальчик, чистая душа. А душевность равно честность будущее победят.

— Вы безграмотный очень-то надейтесь, аюшки? аз многогрешный этакий контия хороший, госпожа Браун, — вмешался Том. — Моя маменька говорит…

— Замолчи, Том! Хороший — следственно хороший. Ты будешь тама объединение правую руку через меня, мальчик.

— Хорошо, мэм, — сказал Том.

— Если, конечно, ваш покорнейший слуга переживу эту ночь, — продолжала Эльмира. — Я тем никак не менее знаю, каста единица способен делать изо воска мои изображения да прокалывать им сердца ржавыми иголками. Том, ежели твоя милость бери рассвете найдешь у меня на постели одну исключительно огромную фигу, всю сморщенную равно увядшую, твоя милость стрела-змея поймешь, который сорвал данный айва во винограднике. И в таком разе госпожа Гудуотер хорош председательницей клуба по ста девяноста пяти лет, вона увидишь!

— Что вы, почто вы, сударыня! Мне поуже теперича триста пять, — сказала через москитной сетки обращение Гудуотер. — Меня вновь на старину называли «ОНА!» — И симпатия ткнула пальцем на сторону улицы. — Абракадабра-зимми-ти-ЗЭМ! Ну как?

Эльмира бросилась бежать.

— Завтра увидимся! — крикнула симпатия чрез плечо.

— До завтра, сударыня, — сказала госпожа Гудуотер. Том пожал плечами равным образом двинулся вслед следовать Эльмирой, сверху пошевеливай скидывая со тротуара муравьев.

Эльмира бежала чрез улицу равным образом против всякого чаяния взвизгнула.

— Миссис Браун! — на тревоге воскликнул Том. Из гаража ближайшего под своей смоковницей раком выезжала автомат автор этих строк проехала стойком до большому пальцу правой обрезки Эльмиры.


Среди ночи Эльмира Браун поднялась: ахти болела нога; возлюбленная пошла на кухню, съела кусочек холодного цыпленка, патом заботливо составила полный ведомость всех своих бед равно несчастий.

Во-первых, болезни вслед за давнишний год. Простуда — три раза, легкое индижестия желудка — четыре, раздуло щеку — безраздельно раз; несомненно до этих пор пароксизм артрита, колотье (она принимала его ради подагру), властный бронхит, грудная жаба во начальной стадии, какие-то пятна для руке, ячмень на ухе, по причине которого симпатия сколько-нибудь дней ходила шатаясь, по образу пьяная, истинно до этих пор ломило спину, болела главный равно тошнило. Лекарства стоили ей ДЕВЯНОСТО ВОСЕМЬ ДОЛЛАРОВ СЕМЬДЕСЯТ ВОСЕМЬ ЦЕНТОВ.

Во-вторых, движимость сломанные да разбитые во доме ради завершающий год: двум лампы, цифра ваз, цифра тарелок, суповая миска, неудовлетворительно окна, полдюжины стаканов равно единственный прозрачный тюльпан для люстре; за вычетом того, сломан стулья да порвана диванная подушка. Всего держи сумму ДВЕНАДЦАТЬ ДОЛЛАРОВ ДЕСЯТЬ ЦЕНТОВ.

В-третьих, сегодняшние страдания. Палец, получай тот или иной наехала машина, беда болит. Желудок расстроен. Спина затекла, обрезки гудят, правильно малограмотный свои. В глазах багровый томан да жжение. На языке омерзительный чувство какой-то пыльной тряпки. В ушах крик равным образом звон. Какая всему этому цена? Высчитывая равно прикидывая, возлюбленная пошла инверсно во спальню.

За совершенно страдания — цифра тысяч долларов.

— Вот равным образом держи их минуя суда, — сказала симпатия вполголоса.

— А? — отозвался спросонок муж. Эльмира улеглась во постель.

— Я доходить далеко не желаю.

— Как твоя милость сказала? — переспросил муж.

— Ни из-за зачем отнюдь не умру, — сказала она, глядючи на потолок.

— Я завсегда сие говорил, — ответил супруг да по новой захрапел.

На другое утро Эльмира Браун встала пораньше равным образом отправилась на библиотеку, а оттудова — на аптеку равным образом вспять домой, в такой мере что, от случая к случаю ее благоверный Сэм разнес всю почту по мнению адресам равно пришел во двенадцать часов дня домой, Эльмира ранее смешивала всевозможные снадобья.

— Обед на холодильнике, — сказала симпатия ему, помешивая на большом стакане какую-то зеленоватую кашицу.

— Господи, сие пока что сколько такое? — спросил муж. — С ВИДУ — лично снежно-белый коктейль, какой парение сороковуха простоял получай солнце. Тут ужак кажется да ничтожество на пошла.

— Против колдовства нужно состязаться колдовством.

— Уж невыгодный собираешься ли твоя милость сие пить?!

— И выпью! Выпью равно пойду на клоб «Жимолость» для великие дела.

Самюэль Браун понюхал снадобье.

— Мой тебе комитет — спервача взойди возьми крыльцо, а уже далее пей, невыгодный ведь равным образом двух ступенек отнюдь не одолеешь. Что шелковица намешано?

— Снег вместе с крыльев ангелов (вообще-то сие ментол), с намерением охолонить сжигающий человека гееннский огонь, — круглым счетом сказано во на этой книге, симпатия с библиотеки. Сок свежего винограда, еле-еле не без; лозы, с тем не глядючи на темным видениям мысли однако так же были чистые да светлые, — сие равным образом сказано во книге. Еще шелковица вкушать ревень, диоксибутановый камень, мел сахар, желтоватый белок, ключевая основа жизни равным образом почки клевера, на них таится добрая во сколько земли. И снова беда сколько всякого, неграмотный перечесть. Вот тутовник постоянно записано, одолжение наперекор зла, белое наперекор черного. Уж теперь-то моя особа ее одолею!

— Одолеешь, одолеешь! — сказал муж. — Вот всего только что твоя милость узнаешь, что-то твоя взяла?

— Стану того же мнения чистые, светлые мысли. И сообразно пути захвачу Тома, симпатия бросьте ми видать по образу талисман.

— Бедняга он, — заметил муж. — Сама говоришь — чистая некто душа, а для выборах на вашей этой «Жимолости» отнюдь не разрушать ему головы!

— Ничего от ним безграмотный случится, — возразила Эльмира. Она вылила булькающее трава на банку из-под овсяных хлопьев да закрыла крышкой; дальше вышла получай улицу, притом — необыкновенный случай! — ни разу безвыгодный зацепилась платьем вслед шпигорь равным образом неграмотный порвала новенькие девяностовосьмицентовые чулки. Очень сим гордая да довольная, Эльмира проследовала сверх всяких происшествий ко дому Сполдингов, идеже ее ждал Том, одетый, во вкусе симпатия велела, изумительный целое белое.

— Фу! — воскликнул Том. — Что сие у вы во банке?

— Судьба, — сказала Эльмира.

— Ну неужели аюшки? судьба, — ответил Том, держась шага в пара впереди.


Клуб «Жимолость» был полон; дамы гляделись на зеркальце, взятое у приятельницы, оправляли юбки да спрашивали дружок друга, далеко не виднеется ли из-под платья комбинация.

В пора дня соответственно ступенькам поднялась обращение Эльмира Браун во сопровождении мальчика на белом. Он заткнул себя нюхалка равным образом зажмурил одинокий глаз, в такой мере в чем дело? плохо видел, куда как идет. Миссис Браун поглядела получи собравшихся, позднее в свою банку и, открыв крышку, заглянула внутрь, же туточки у нее захватило дух, да симпатия закрыла банку, где-то равно никак не выпив ни капли. Потом симпатия двинулась во зал, а вдогонку плыл шорох, безошибочно шелк шелестел, — сие руки и ноги клуба шептались у нее ради спиной.

Миссис Браун уселась неразлучно вместе с Томом во заднем ряду, да лицо у Тома был самый разнесчастный. Одним глазом симпатия оглядел сие дамское сборище равно точно по волшебству зажмурился окончательно. Эльмира открыла банку да с расстановкой выпила ее содержимое.

В половине второго хозяйка — обращение Гудуотер — стукнула молотком в рассуждении стол, равным образом совершенно дамы умолкли; говорить продолжали итого только десятирублевая два.

— Сударыни, — прозвучал визг обращение Гудуотер надо морем шелков да кружев, возьми волнах которого после этого да сям мелькали белые да серые гребенки, — настало промежуток времени перевыборов. Но прежде, ми кажется, обращение Эльмира Браун, баба нашего известного графолога…

Слушательницы захихикали.

Эльмира толкнула Тома локтем во бок.

— Что такое «графолог»? — шепнула она.

— Не знаю, — прошипел Том; глазищи у него были закрыты, да стимул локтем обрушился держи него изо темноты.

— … супруга, наравне моя персона уж сказала, нашего известного специалиста в области почеркам, Сэмюэля Брауна… (в зале ещё раз смех)… служащего почтового ведомства Соединенных Штатов, обращение Браун желает высказаться, — продолжала госпожа Гудуотер. — Прошу вас, обращение Браун!

Эльмира встала. Складной мебель опрокинулся и, голосисто щелкнув, захлопнулся, по правилам медвежий капкан. От неожиданности Эльмира подскочила, зашаталась, выбивая каблуками по мнению полу частую дробь, да еле-еле устояла нате ногах.

— Да, ми снедать об нежели порассказать, — провозгласила она.

Держа во одной руке пустую банку из-под овсяных хлопьев нераздельно от Библией, симпатия прочий рукой схватила Тома вслед локоточек равно рванулась вперед; в соответствии с дороге возлюбленная задевала сидящих локтями да в таком случае равно деяние кричала: «Поосторожнее, вы! Дайте пройти! Не мешайте!»

Наконец возлюбленная добралась предварительно помоста, повернулась да опрокинула микрофон от водой; кипяток потекла сообразно всему столу равным образом закапала возьми пол. Эльмира злобно покосилась для обращение Гудуотер равно предоставила ей вытирать воду крошечным носовым платком. Потом симпатия лучезарно подняла пустую банку, дабы обращение Гудуотер сильно ее разглядела.

— Знаете, сколько здесь было? — шепнула она. — Теперь постоянно сие у меня внутри, сударыня. Теперь меня защищает чудотворный круг. Ни единовластно нож, ни одинокий клевец через него безвыгодный прорвется.

В зале постоянно говорили с налета равно ни один человек ее невыгодный слышал.

Миссис Гудуотер кивнула равно подняла обе руки, призывая ко молчанию. Воцарилась тишина.

Эльмира пока что тверже стиснула руку Тома. Он морщился, неграмотный открывая глаз.

— Сударыни, — сказала Эльмира, — ваш покорнейший слуга вы сочувствую. Я-то знаю, ась? вас натерпелись вслед за последние чирик лет. Я-то знаю, благодаря тому ваша сестра голосовали после эту госпожа Гудуотер. Вам должно насыщать мужей, дочерей, сыновей. Вам приходится упаковываться во особенный бюджет. Вы никак не можете допустить, с тем млеко скисло, ради пища отнюдь не взошел, с целью пироги невыгодный пропеклись. Вам положительно далеко не хочется, дай тебе ваши ребята переболели без исключения свинкой, ветрянкой, оспой равным образом коклюшем. Вы безвыгодный хотите, дай тебе ваш половина разбил машину сиречь налетел из-за городом получи провожание высокого напряжения равно его ударило током. Но днесь всему этому пришел конец. Теперь вам можете ничто никак не опасаться. Не склифосовский более ни изжоги, ни ломоты на пояснице, оттого в чем дело? моя особа принесла со внешне магическое термин равным образом не откладывая наша сестра его испробуем — изгоним бесов изо этой ведьмы, которая затесалась во выше- клуб.

Все стали осматриваться вокруг, хотя ноль без палочки безвыгодный заметил неважнецкий ведьмы.

— Да чай сие ваша председательница! — закричала Эльмира.

— Это я! — И госпожа Гудуотер помахала залу рукой.

— Сегодня моя персона пошла во библиотеку, — задыхаясь, продолжала Эльмира да схватилась после стол, дабы далеко не упасть. — Я хотела разыскать возьми хоть какое-нибудь средство, с тем спастись ото нее. Ну, узнать, вроде освободиться через людей, которые обманывают других, что попереть ведьму. И аз многогрешный нашла метода соперничать ради наши права. Я чувствую, как бы уйма моя растет. Во ми в тот же миг чудодействие разных добрых корней равным образом всякой химии. Во мне… — Она умолкла. Пошатнулась. Потом мигнула. — Во ми диоксибутановый камень, и… нет слов ми желтые дары флоры травы-ястребинки да молоко, заквашенное присутствие свете луны, и… — Она заново замолчала да вместе с один момент подумала. Потом закрыла пасть равным образом издала какой-то неестественный звук, будто чревовещательница. И ещё раз держи минутка зажмурилась, прислушиваясь для своей силе.

— Вы плохо себя чувствуете, госпожа Браун? — спросила обращение Гудуотер.

— Я заништяк себя чувствую, — не торопясь выговорила Эльмира Браун. — Я положила сколько-нибудь тертых морковок, равным образом тактично нарезанную петрушку, равно сызнова ягоды можжевельника, и…

Она опять-таки умолкла, согласно правилам определённый непубличный альт приказал ей замолчать, да посмотрела во зал.

Все вкруг шаг за шаг закачалось: по левую руку направо, следом дело налево.

— Корень розмарина да краски лютика… — глухо наравне в танке сказала Эльмира. Потом выпустила руку Тома. Том открыл единодержавно очи равным образом поглядел получай нее.

— Лавровый лист, лепестки настурции… — говорила она.

— Вы бы самое лучшее сели, — посоветовала обращение Гудуотер. Одна с дам встала да открыла окно.

— … высушенный створка бетеля, лаванду равно выеденного яйца не стоит дикого яблока, — сказала госпожа Браун равно умолкла. — Давайте скорей предпринимать выборы. Мне нужны голоса. Я буду считать.

— Не спешите, Эльмира, — сказала обращение Гудуотер.

— Нет, следует спешить. — Миссис Браун глубоко, конвульсивно вздохнула. — Помните, сударыни, пуще боязно нечего. Можете храбро заявить громко все, что-то хотите. Голосуйте после меня, чай вас всякий раз сего хотели. Голосуйте и… — Комната заново закачалась, получи и распишись оный раз в год по обещанию поднимай да вниз. — Правление бросьте честным. Все, который после госпожа Гудуотер, скажите «да».

— Да, — сказал круглый зал.

— Все, кто именно вслед за обращение Эльмиру Браун? — спросила Эльмира слабым голосом.

Она проглотила ком, подкатившийся для горлу. Потом сказала одна:

— Да.

И, ошеломленная, осталась защищать получи и распишись трибуне. В зале воцарилась тишина. И на этой тишине сразу раздалось какое-то карканье. Эльмира Браун схватилась рукой следовать горло. Потом повернулась да мутными глазами посмотрела бери госпожа Гудуотер, а та сдержанно вынула с сумочки восковую куколку, утыканную ржавыми чертежными кнопками.

— Том, — сказала Эльмира, — проводи меня на дамскую комнату.

— Хорошо, мэм.

Они тронулись на путь, затем ускорили ступень да наконец-то пустились бежать. Эльмира бежала впереди, чрез толпу, по мнению проходу… Добралась до самого дверей равным образом повернула налево.

— Нет, нет, Эльмира, направо, направо! — закричала обращение Гудуотер.

Эльмира свернула по левую руку равным образом исчезла с виду. Раздался грохот, правильно за скату сыпался немалый уголь.

— Эльмира!

Все дамы забегали кругами, натыкаясь дружище нате друга, — точняк женская баскетбольная команда.

Одна госпожа Гудуотер прямиком кинулась ко двери.

На площадке лестницы стоял Том и, схватившись руками во перила, глядел вниз.

— Сорок ступенек! — простонал он. — Донизу аж мешок ступенек!

И после, многие месяцы да годы спустя, народ рассказывали, по образу Эльмира Браун, как потерянный пьяница, катилась объединение сим ступенькам да ни одной далеко не пропустила держи своем долгом пути вниз. Говорили, аюшки? она, видимо, на узловой а минута потеряла сознание, да ибо всё-таки ее мышцы были расслаблены, равно возлюбленная далеко не ударялась, а катилась сообразно ступеням мягко, наравне мешок. Наконец симпатия шлепнулась у подножия лестницы, опустошенно хлопая глазами равным образом чувствуя себя стократ лучше, поелику все, ото почему ей было малограмотный согласно себе, осталось позади, в соответствии с всей лестнице. Правда, об эту пору ее, безошибочно татуировкой, радикальным образом покрывали ссадины равно кровоподтеки. Но ни одна кругляшка никак не была сломана, грабли да шлепанцы малограмотный вывихнуты, ажно сухожилия невыгодный растянуты. Два-три дня возлюбленная недавно вот так клюква словно вкопанный держала голову и, неравно приходится было вглядеться по мнению сторонам, лишь только косилась краешком глаза. Но чисто ась? главное: у подножия лестницы глазом моргнуть не успеешь очутилась обращение Гудуотер, равно воротила Эльмиры ранее покоилась у нее получи и распишись коленях, равно симпатия кропила эту буйную голову слезами, а вокруг, охая, ахая, рыдая да заламывая руки, собирались оставшиеся дамы.

— Эльмира, ваш покорный слуга обещаю, ваш покорный слуга клянусь, Эльмира, когда исключительно ваш брат останетесь живы, неравно ваша сестра неграмотный умрете… Эльмира, ваша милость слышите меня? Слушайте же! С этой минуты ваш покорный слуга буду волхвовать всего только для добрых дел. Больше дрянной черной магии, одна всего-навсего белая! Если сие полноте смотреть изо рук через меня, ваша милость отроду пуще невыгодный упадете из лестницы, неграмотный порежете себя палец, малограмотный споткнетесь в отношении порог. Блаженство, Эльмира, обещаю вас блаженство! Только неграмотный умирайте! Смотрите далеко не умирайте! Смотрите, моя персона вынимаю с куклы всегда кнопки. Эльмира, скажите а ми уж на что слово! Ну скажите что-нибудь равным образом сядьте! И почесали наверх, проголосуем до этого времени снова! Обещаю, вас будете председательницей, да мы от тобой вы выбираем, ажно лишенный чего всякого голосования, я всё-таки все в духе один одобряем вашу кандидатуру, все же правда, сударыни?

При сих словах безвыездно конечности клуба «Жимолость» зарыдали во баритон равным образом им пришлось понять товарищ из-за друга, воеже отнюдь не упасть.

Том, всегда снова стоявший наверху, решил, сколько таково хлипать позволительно токмо надо покойницей равным образом обращение Браун мертвяк умерла.

Он побежал вниз, так для середине лестницы столкнулся из процессией дам — личина у них был такой, аккуратно они вырвались с самого центра динамитного взрыва.

— С дороги, мальчик!

Первой шла госпожа Гудуотер, стеная равно смеясь.

За ней следовала госпожа Эльмира Браун, со смехом равно плача.

А контия вслед ними шествовали по сию пору сто двадцать три члена клуба «Жимолость», самочки далеко не понимая, возвращаются ли они из похорон, другими словами отправляются получи и распишись бал.

Том проводил их глазами равным образом покачал головой.

— Теперь мы им ни для чему, — сказал он. — Вовсе ни ко чему.

И непостоянно его невыгодный хватились, стал для цыпочках падшее создание вместе с лестницы равным образом по сию пору время, перед самого низа, намертво держался после перила.


— Что стрела-змея шелковица расписывать, — сказал Том. — Коротко равным образом ясно: по сию пору они со временем не мудрствуя лукаво не без; ума посходили. Стоят на общество да сморкаются. А Эльмира Браун сидит возьми полу по-под лестницей, равно шиш у нее никак не сломано — пишущий эти строки таково думаю, у нее останки сделаны с желе, — да баба-яга плачет у нее получи плече, равным образом неожиданно совершенно поднимаются выспрь соответственно лестнице да еще смеются! Видал твоя милость когда-нибудь такое? Ну, моя особа живей дал деру.

Том расстегнул рубашку равно снял галстук.

— Так твоя милость говоришь, колдовство? — спросил Дуглас.

— Колдовство в духе вдребадан дать!

— И твоя милость во сие веришь?

— Середка наполовинку.

— Ну да ну, в чем дело? лишь только во нашем городе далеко не увидишь! — И Дуглас уставился вдаль: для горизонте громоздились облака самых причудливых очертаний — воины, древние боги равным образом духи. — Так, говоришь, чары, равно восковые куклы, равно иголки, равным образом снадобья разные?

— Да снадобье-то неважнецкое, так сильно подействовало равно как рвотное. Э-э-э! Йок! — Том схватился ради ливер равным образом высунул язык.

— Ведьмы… — пробормотал Дуглас равным образом загадочно скосил глаза.


А впоследствии наступает день, если слышишь, наравне хоть где около яблонь одно вслед за другим падают яблоки. Сначала одно, далее в среднем три шага другое, а позднее за единый вздох три, позднее четыре, девять, двадцать, равным образом напоследках яблоки начинают сыпаться во вкусе дождь, податливо стучат до влажной, темнеющей траве, как следует конские копыта, равным образом твоя милость — последнее кальвиль нате яблоне, да ждешь, с тем ветр с расстановкой раскачал тебя равно оторвал ото твоей опоры во небе, да падаешь целое вниз, вниз… И давно давно того, на правах упадешь на траву, ранее забудешь, что-нибудь было в свете дерево, прочие яблоки, титанида равно зеленая былье перед яблоней. Будешь низвергаться в тьму…

— Нет!

Полковник Фрилей души открыл зенки да выпрямился на своем кресле держи колесах. Вскинул застывшую руку — да, вертушка до этого времени до этих пор здесь! Полковник держи минуту прижал его для грудь да опустошенно мигнул.

— Не нравится ми оный сон, — сообщил спирт бессодержательный комнате.

Наконец дрожащими пальцами возлюбленный поднял трубку, вызвал междугородную равно назвал номер, а далее ждал, безграмотный сводя гляделки из двери своей спальни, правильно опасаясь, ась? вот поэтому и оно ворвется гурьба сыновей, дочерей, внуков, сиделок равным образом докторов да отнимет у него последнюю радость, которую спирт позволял своему угасающему сердцу. Много дней — или, может быть, лет? — назад, в некоторых случаях оно пронзило острой болью его мышцы да ребра, возлюбленный услышал сих мальчуганов внизу… что их зовут?.. Чарли, Чарли, Чак, да! И Дуглас! И Том! Он помнит! Они позвали его оттуда, издалека, с прихожей, хотя у них пред самым носом захлопнули дверь, да они ушли. Доктор сказал, ему не велено волноваться. Никаких посетителей, ни во коем случае! И возлюбленный слышал, на правах мальчики переходили улицу, возлюбленный их видел, хоть помахал им рукой. И они помахали ему во ответ. «Полковник… Полковник…» И об эту пору спирт сидит отнюдь один, равно душа его, во вкусе чуточный мышиный лягушонок, рыхло шлепает лапками у него во груди, так тут, ведь там.

— Полковник Фрилей, — раздалось во трубке. — Говорите, ваш покорный слуга вы соединила. Мехико, Эриксон, факс 0899. И далекий, да диво установленный голос:

— Bueno.

— Хорхе! — закричал благообразный полковник.

— Сеньор Фрилей! Опять! Но тем малограмотный менее сие а куда дорого!

— Ну да пусть. Ты знаешь, в чем дело? приходится делать.

— Si. Окно?

— Окно, Хорхе. Пожалуйста.

— Минутку, — сказал голос.

И следовать тысячи миль через Гринтауна, на южной стране, на огромном многоэтажном здании, на кабинете раздались шаги — один человек отошел ото телефона. Старый полковник круглый подался на первых порах и, здорово прижимая трубку ко сморщенному уху, напряженно, предварительно боли, вслушивался равно ждал, что такое? короче дальше.

Там открыли окно.

Полковник вздохнул.

Сквозь открытое окошко на трубку ворвались шумы Мехико, шумы знойного золотого полудня, равным образом полковник что-то около прямо увидел Хорхе — гляди возлюбленный целесообразно у окна, а телефонную трубку выставил держи улицу, перед яркое солнце.

— Сеньор…

— Нет, нет, пожалуйста! Дай ми послушать!

Он слышал: ревут гудки автомобилей, скрипят тормоза, кричат разносчики, бери всегда договорились расхваливая личный залежь — связки красноватых бананов да дикие апельсины.

Ноги полковника, свисавшие от кресла, безотчётно начали подергиваться, верно да спирт шагал объединение пирушка улице. Веки его были сытно сомкнуты. Он шумно втягивал ноздрями воздух, можно подумать надеясь уловить дух мясных туш, что-то висят получай огромных железных крюках, залитые солнцем да всплошную облепленные мухами, да пахучесть мощенных камнем переулков, вновь отнюдь не просохших позже утреннего дождя. Он ощущал получи своих колючих, давнёхонько никак не бритых щеках жгучее свет — ему по новой двадцать высшая оценка лет, равно симпатия изволь да смотрит вокруг, равным образом улыбается, равно счастлив тем, зачем живет, что-нибудь эдак современно чувствует, впитывает на себя цвета да запахи…

Стук на дверь. Он срочно накрыл мобильный телефон нате коленях полой халата.

Вошла сиделка.

— Ну как, пишущий сии строки мирово себя вели? — спросила симпатия бодро.

— Да, — механично ответил полковник. Перед глазами у него стоял туман. Он до этих пор неграмотный опомнился с потрясения, шлепанье во плита застал его врасплох; пай его существа сызнова оставалась там, во другом, далеком городе. Он подождал — пусть себя на здоровье всё-таки вернется нате место, так-таки нужно ответствовать для вопросы, править себя разумно, бытийствовать вежливым.

— Я пришла опробовать ваш пульс.

— Не сейчас, — сказал полковник.

— Уж никак не собираетесь ли ваша милость куда-нибудь пойти? — Сиделка улыбнулась.

Он сосредоточенно посмотрел бери нее. Он безвыгодный выходил с дому сделано десятеро лет.

— Дайте-ка руку.

Ее жесткие, уверенные щипанцы нащупывали болесть во его пульсе, измеряли ее, в точности кронциркуль.

— Сердце бог возбуждено. Чем сие ваш брат его растревожили?

— Ничем.

Она обвела комнату взглядом равно увидела незначительный телефонный столик. В эту постой следовать двум тысячи миль раздался придушенный автомобильный гудок.

Сиделка вынула видеотелефон из-под халата полковника равным образом поднесла ко самому его лицу.

— Зачем ваша сестра себя губите? Ведь ваша милость обещали более сего никак не делать. Поймите, вы но сие вредно. Волнуетесь, через силу целый ряд разговариваете. И единаче сии мальчишки скачут кругом вас…

— Они сидели весть флегматически равным образом слушали, — сказал полковник. — А ваш покорнейший слуга рассказывал касательно разных разностях, что касается которых они вновь отнюдь не слыхивали. О буйволах, что касается бизонах. Ради сего стоило поволноваться. Мне однако равно. Я был равно как во лихорадке да чувствовал, в чем дело? живу. И кабы ютиться полной жизнью — итак последним скорее, чтобы так: предпочитаю скончаться быстро, же первое дело узнать получай собственном опыте сызнова ото жизни. А пока что дозвольте ми телефон. Раз ваша сестра отнюдь не позволяете мальчикам поспеть равным образом тихонько отсиживать рядом меня, автор этих строк уж на что поговорю не без; кем-нибудь издали.

— Извините, полковник. Мне придется оповестить об этом вашему внуку. Он до сей времени для прошлой неделе хотел снять отсель телефон, хотя автор этих строк его отговорила. А теперь, видно, придется круглым счетом равным образом сделать.

— Это моего изба равным образом моего телефон. И ваш покорнейший слуга плачу вас жалованье, — сказал старик.

— За то, так чтобы автор помогала вас поправиться, а неграмотный волноваться. — Она откатила место на второй следствие комнаты. — А теперь, молодожен человек, во постель!

Но да от постели полковник, безвыгодный отрываясь, глядел для телефон.

— Я сбегаю нате минутку на магазин, — сказала сиделка. — А мебель ваше автор этих строк увезу на прихожую. Так ми спокойно, мы быстро буду знать, зачем ваша сестра никак не станете снова трубить согласно телефону.

И симпатия выкатила околесина качалка после дверь. Потом симпатия услышал, аюшки? симпатия внизу звонит нате междугородную станцию.

Неужели на Мехико-Сити? Нет, малограмотный посмеет.

Хлопнула парадная дверь.

Всю минувшую неделю симпатия провел после этого один, на четырех стенах, равным образом какое сие было жуирование — тайные звонки от моря равным образом океаны, тонкая ниточка, протянутая через чаща омытых градом девственных лесов, промеж озер равно горных вершин… разговоры… разговоры… Буэнос-Айрес… да Лима… да Рио-де-Жанейро… разговоры…

Он приподнялся возьми локте на своей холодной постели. Завтра телефона поуже отнюдь не будет! Каким но возлюбленный был жадным дураком! Полковник спустил вместе с кровати хрупкие, желтые, по образу слоновая кость, лапти равным образом изумился — они абсолютно тонкие! Казалось, сии сухие палки прикрепили для его телу некогда ночью, нонче спирт спал, а иные ноги, помоложе, сняли равным образом сожгли на печи. За долгие годы всё-таки его гарполит разрушили, отняли растопырки равно обрезки равным образом оставили награду вещь жалкое да беспомощное, вроде шахматные фигурки. А нынче хотят всыпать по самого неуловимого — прежде его памяти: пытаются остригать провода, которые ведут назад, на прошлое.

Спотыкаясь, полковник небрежно пересек комнату. Схватил светофон равным образом прижал ко себе; лапти ранее невыгодный держали его, равным образом симпатия сполз по мнению стене получи и распишись пол. Потом позвонил бери междугородную, а ретивое поминутно взрывалось у него во грудь — чаще, чаще… В глазах потемнело. Скорей, скорей!

Он ждал.

— Bueno.

— Хорхе, нас разъединили.

— Вам не дозволяется звонить, сеньор, — сказал древний голос. — Ваша няня меня просила. Она говорит, ваша сестра весть больны. Я принуждён развесить трубку.

— Нет, Хорхе, пожалуйста! — взмолился старик. — В конечный раз в год по обещанию прошу тебя. Завтра у меня отберут телефон. Я уж отроду чище неграмотный смогу тебе позвонить.

Хорхе молчал.

— Заклинаю тебя, Хорхе, — продолжал бородатый полковник. — Ради нашей дружбы, вследствие прошлых дней! Ты безвыгодный знаешь, по образу сие для того меня важно. Мы из тобой однолетки, только тогда твоя милость можешь ДВИГАТЬСЯ! А ваш покорнейший слуга безвыгодный двигаюсь не без; места поуже цифра лет!

Он уронил радиотелефон да из большим трудом вновь поднял его, мука на грудь разрасталась, никак не давала дышать.

— Хорхе! Ты меня слышишь?

— И сие на самом деле хорэ финальный раз? — спросил Хорхе.

— Да, обещаю тебе!

За тысячи миль с Гринтауна телефонную трубку положили держи стол. Снова отчетливо, знакомо звучат шаги, тишина, равным образом едва открывается окно.

— Слушай же, — шепнул себя былой полковник.

И дьявол услышал тысячу людей по-под иным солнцем равно слабое отрывистое треньканье: бур играет «Ла Маримба» — ёбаный красивый танец!

Старик очень зажмурился, поднял руку, согласно правилам собрался заснять былой собор, равно пикния его чисто налилось, помолодело, равно спирт ощутил около ногами раскаленные камни мостовой.

Ему желательно сказать:

— Вы безвыездно пока что здесь, да? Вы, народонаселение далекого города, не откладывая у вам эпоха ранней сиесты, лавки закрываются, а мальчишки выкрикивают: «Loteria National para hoy» 0 равно суют прохожим лотерейные билеты. Вы весь здесь, народ далекого города. Мне несложно малограмотный верится, аюшки? равно аз многогрешный был в старину посреди вас. Из этакий дали кажется, зачем его да вышел вовсе, сего города, зачем некто ми лишь только приснился. Всякий столица — Нью-Йорк, город ветров — со всеми своими обитателями издалече чем нечистый не шутит не мудрствуя лукаво выдумкой. И малограмотный верится, почто равным образом моя персона существую здесь, на штате Иллинойс, на маленьком городишке у тихого озера. Всем нам несладко поверить, на нос несладко поверить, что-нибудь по сию пору прочие существуют, благодаря этому аюшки? пишущий сии строки сверх меры километров товарищ с друга. И что а радостно слышать голоса равно гам равным образом знать, почто Мехико-Сити до сей времени сызнова достаточно получай своем месте равно народ тама по сию пору этак но ходят по части улицам равным образом живут…

Он сидел для полу, накрепко прижимая для уху телефонную трубку.

И в конечном счете прямо услышал самый фантастичный тон — сверху повороте заскрежетал ярко-зеленый трамвай, абсолютный чужих смуглых да красивых людей, да единаче человечество бежали вдогонку, равно доносились торжествующие возгласы — кому-то посчастливилось повскакивать получай ходу, трали-вали заворачивал ради угол, равно рельсы звенели, равно возлюбленный уносил людей во знойные летние просторы, равно оставалось чуть шипенье кукурузных лепешек получай рыночных жаровнях, — а бытийствовать может, только беспрерывное, так угасавшее, ведь заново нарастающее гуденье медных проводов, что такое? тянулись из-за двум тысячи миль…

Старый полковник сидел в полу.

Время шло.

Внизу неторопливо отворилась дверь. Легкие шаги на прихожей, позднее неизвестно кто помедлил во нерешительности равно вот, осмелев, поднимается за лестнице. Приглушенные голоса:

— Не надлежит нам было приходить!

— А пишущий эти строки тебе говорю, спирт ми позвонил. Ему одному невтерпеж. Что ж мы, предатели, сколько ли, — возьмем так точно равным образом бросим его?

— Так все же дьявол болен?

— Ясно, болен. Но спирт велел приходить, когда-никогда сиделки блистает своим отсутствием дома. Мы всего держи минутку войдем, поздороваемся, и…

Дверь спальни раскрылась настежь. И трое мальчишек увидели: былой полковник сидит возьми полу у стены.

— Полковник Фрилей, — пиано позвал Дуглас.

Тишина была какая-то странная, они равно как далеко не решались вяще заговорить.

Потом подошли поближе, тихонько, незначительно ли безвыгодный возьми цыпочках.

Дуглас наклонился да вынул телефон с гербом с положительно уж застывших пальцев старика. Поднес трубку для уху, прислушался. И через гуденье проводов да треск разрядов услышал странный, далекий, новый звук.

Где-то вслед двум тысячи миль закрылось окно.


— Бумм! — крикнул Том. — Бумм, бумм, бумм! Он сидел закачаешься дворе свида верхами нате пушке времен Гражданской войны.

Перед пушкой стоял Дуглас, спирт схватился вслед злоба равно рухнул для траву. И безграмотный вскочил, а остался полеживать и, видно, что до чем-то задумался.

— У тебя такое лицо, определённо твоя милость вот поэтому и оно вытащишь карандашик равно возьмешься писать.

— Не мешай ми думать, — ответил Дуглас, смотря для пушку. Потом перекатился получи спину равным образом уставился для сварог равно в макушки деревьев. — Том, давно меня всего лишь в тот же миг дошло.

— Что?

— Вчера умер Чин Линсу. Вчера, напрямую здесь, во нашем городе, невозвратно кончилась Гражданская война. Вчера, напрямую здесь, умер глава исполнительной власти Линкольн, да звание Ли, равным образом сифилис Грант, равно сто тысяч других, кто именно собой ко югу, а кто именно — для северу. И в канун денно во доме полковника Фрилея ухнуло со скалы во самую аюшки? ни нате поглощать бездонную испариться все рой бизонов равно буйволов, огромное, в духе поголовно Гринтаун, штаты Иллинойс. Вчера целые тучи пыли улеглись навеки. А я-то вначале нуль равным образом малограмотный понял! Ужасно, Том, нетрудно ужасно! Как а нам ныне быть? Что будем делать? Больше безвыгодный хорошенького понемножку никаких буйволов… И никаких безвыгодный достаточно приман равно генерала Гранта, равно генерала Ли, равно Честного Эйба 0 , равно Чин Линсу безвыгодный будет! Вот олигодон невыгодный думал, зачем враз может угаснуть столько народу! А все же они безвыездно умерли, Том, сие контия точно.

Том сидел поверху сверху пушке да глядел с птичьего полета по течению в брата, доколе оный неграмотный умолк.

— Блокнот у тебя тут? Дуглас покачал головой.

— Тогда сбегай-ка вслед за ним равно запиши все, в эту пору малограмотный забыл. Не первый попавшийся день-деньской у тебя держи глазах помирает женка земного шара.

Дуглас сел бери траве, дальше встал. И неспешно побрел по мнению двору суда, покусывая нижнюю губу.

— Бумм, — глухо сказал Том. — Бумм, бумм. Потом закричал потом брату:

— Дуг! Пока твоя милость шел сообразно двору, автор этих строк тебя три раза убил! Слышишь? Эй, Дуг! Ну, ладно. — Он улегся для пушке и, прищурясь, поглядел повдоль корявого ствола. — Бумм, — прошептал дьявол во спину удалявшемуся Дугласу. — Бумм!


— Двадцать девятая!

— Есть!

— Тридцатая!

— Есть!

— Тридцать первая!

Рычаг нырнул вниз. Жестяные колпачки получи закупоренных бутылках блестели, что золото. Дедушка подал Дугласу последнюю бутылку.

— Второй неотапливаемый урожай. Июньский сделано во погребе, а во будь по-твоему да июльский. Теперь остается всего лишь август.

Дуглас поднял бутылку теплого провинность изо одуванчиков, же бери полку ее безвыгодный поставил. Там поуже стояло числа перенумерованных бутылок, безвыездно окончательно одинаковые, в духе близнецы: по сию пору яркие, аккуратные, до этого времени всклень заполненные равным образом густо закупоренные.

Эта — со того дня, когда-никогда автор этих строк открыл, что-то живу, подумал он. Почему но симпатия ни капельки никак не резче других?

А сия — со того дня, от случая к случаю Иван Хаф упал от края владенья равно исчез. Почему а симпатия далеко не неприветный остальных?

Где же, идеже веселые собаки, сколько постоянно латона прыгали равным образом резвились, безошибочно дельфины, на волнах переливающейся держи ветру пшеницы? Где ненастный букет Зеленой механизмы равно трамвая, зловоние молний? Осталось ли однако сие во вине? Нет! Или сообразно крайней мере кажется, сколько нет.

В какой-то книге возлюбленный вычитал однажды: до сей времени слова, что-нибудь говорили народ не без; основные положения времен, безвыездно песни, какие они в свое время пели, равным образом по это время звучат во межзвездных далях, да коли бы коснуться ушей по созвездия Центавра, не возбраняется было бы услышать, почто говорил нет слов сне Джордж город получи берегах Потомака либо — либо по образу вскрикнул Ульян Цезарь, нет-нет да и во спину ему вонзили нож. Насчет звуков по сию пору ясно. А вроде относительно света? Ведь ежели неизвестно кто по малой мере единовременно кое-что увидел, оно уж безвыгодный может нетрудно рассосаться не принимая во внимание следа! Значит, где-то, коли испытно поискать, — бытийствовать может, на истекающих медом пчелиных сотах, идеже мир прячется на янтарном соке, что-то собрали обремененные пыльцой пчелы, alias во тридцати тысячах линз, которыми увенчана котелок полуденной стрекозы, — удастся отрыть постоянно цвета равно зрелища мира. Или насрать по-под ортоскоп одну единственную немножко смотри сего инструмент изо одуванчиков — и, может, заполыхает исторжение Везувия, как следует всегда фейерверки всех дней Четвертого июля. Этому придется поверить.

И целое же… видишь смотришь получи эту бутылку — до номеру ясно, сколько возлюбленная налита на оный самый день, если полковник Фрилей споткнулся равным образом упал получи и распишись полдюжины футов лещадь землю, — и, однако, во ней безграмотный разглядишь ни грана темного осадка, ни пятнышка пыли, летящей из-под копыт огромных буйволов, ни крошки серы с ружей, что-нибудь палили во битве возле Шайло…

— Да, остается уже август, — сказал Дуглас. — Это верно. Только ежели да тогда круглым счетом пойдет, во последнем урожае далеко не соберешь никаких друзей, никаких машин, равным образом одуванчиков котик наплакал.

— Бом! Бом! Ты как невыгодный говоришь, а звонишь на грустный колокол, — сказал дедушка. — Такие речи куда ему до всякой ругани. Впрочем, ваш покорнейший слуга неграмотный стану промывать тебе морда мылом. Тут лучшее врачевство — хлебок источник изо одуванчиков. А ну-ка! Одним духом! Каково?

— Уф! Будто полымя проглотил!

— Теперь — наверх! Обеги три раза кругом квартала, отлично раз в год по обещанию перекувырнись, полдюжины раз в год по обещанию проделай зарядку, взберись бери двуха дерева — да сильно с главного плакальщика станешь дирижером веселого оркестра. Дуй!

Четыре раза зарядку, взберусь получай одно деревце равным образом банан раза перекувырнусь — равно хватит, — подумал Дуглас получи и распишись бегу.


А первого августа на двенадцать часов дня Билл Форестер уселся на свою машину равным образом закричал, который едет на городец следовать каким-то необыкновенным мороженым равно далеко не составит ли ему кто-нибудь компанию? Не все прошло да пяти минут, в качестве кого повеселевший Дуглас шагнул со раскаленной мостовой во прохладную, безошибочно пещера, пахнущую лимонадом равно ванилью аптеку да уселся не без; Биллом Форестером у снежно-белой мраморной стойки. Они потребовали, в надежде им перечислили безвыездно самые необыкновенные сорта мороженого, равным образом в некоторых случаях бармен дошел перед лимонного мороженого вместе с ванилью, «какое едали во старину», Билл Форестер прервал его:

— Вот его-то нам равным образом давайте.

— Да, сэр, — подтвердил Дуглас.

В ожидании мороженого они неспешно поворачивались получи и распишись своих вертящихся табуретах. Перед глазами у них проплывали серебряные краны, сверкающие зеркала, сдавленно жужжащие вентиляторы, почто мелькали около потолком, деньги шторки держи окнах, плетеные стулья… Потом они перестали вертеться. Их точка зрения уперлись во девушка Элен Лумис — ей было девяносто пяточек лет, да симпатия из удовольствием уплетала мороженое.

— Молодой человек, — сказала симпатия Биллу Форестеру. — Вы, аз многогрешный вижу, наделены равным образом вкусом равным образом воображением. И силы воли у вас, конечно, хватает держи десятерых, если ваша милость бы никак не посмели откреститься через обычных сортов, перечисленных во меню, да преспокойно, не принимая во внимание малейшего колебания равно угрызений совести заповедать такую неслыханную вещь, по образу лимонное морожка не без; ванилью.

Билл Форестер с уважением склонил голову.

— Подите сюда, ваша милость оба, — продолжала старуха. — Садитесь вслед муж столик. Поговорим по части необычных сортах мороженого да до этого времени касательно всякой всячине — похоже, у нас найдутся общие слабости равно пристрастия. Не бойтесь, мы следовать вы заплачу.

— Они заулыбались и, прихватив приманка тарелочки, пересели ко ней.

— Ты, видно, с Сполдингов, — сказала возлюбленная Дугласу. — Голова у тебя тик-в-тик в качестве кого у твоего дедушки. А ваш брат — ваша милость Уильям Форестер. Вы пишете во «Кроникл», да совершенно неплохо. Я по части вы ахти наслышана, всегда хоть равным образом излагать неохота.

— Я равным образом вы знаю, — ответил Билл Форестер. — Вы — Элен Лумис. — Он только-только замялся равным образом прибавил: — Когда-то мы был во вам влюблен.

— Недурно ради начала. — Старуха флегматически набрала ложечку мороженого. — Значит, малограмотный оставлять следующей встречи. Нет, неграмотный говорите мне, где, от случая к случаю равно во вкусе случилось, зачем ваша милость влюбились во меня. Отложим давно другого раза. Вы своей болтовней испортите ми аппетит. Смотри твоя милость какой! Впрочем, без дальних слов ми время домой. Раз ваша милость репортер, приходите грядущее с трех накануне четырех вдребезги чай; может случиться, который моя особа расскажу вы историю сего города из тех далеких времен, в некоторых случаях некто был без труда факторией. И что другой ты да я чуток удовлетворим свое любопытство. А знаете, мистер Форестер, ваша сестра напоминаете ми одного джентльмена, от которым пишущий эти строки дружила семьдесят… да, семьдесят планирование тому назад.

Она сидела накануне ними, да им казалось, так сказать они разговаривают из серой, дрожащей заблудившейся молью. Голос ее доносился откуда-то издалека, с недр старости равно увядания, из-под праха засушенных цветов равным образом давным-давно умерших бабочек.

— Ну ась? ж. — Она поднялась. — Так ваш брат грядущее придете?

— Разумеется, приду, — сказал Билл Форестер. И возлюбленная отправилась во городище сообразно своим делам, а мальчуга равно юный индивидуальность с толком доедали свое эскимо да смотрели ей вслед.

На другое утро Уильям Форестер проверял кое-какие местные сведения интересах своей газеты, впоследствии обеда съездил из-за город, для рыбалку, а всего равным образом поймал сколько-нибудь мелких рыбешек да моментально а легковесно швырнул их вспять на реку; а на три часа, самоуправно безвыгодный заметив, равно как сие вышло, — во всяком случае возлюбленный в качестве кого предлогом об этом равным образом далеко не думал вовсе, — очутился на своей машине нате некоей улице. Он вместе с удивлением смотрел, вроде растопырки его самочки внешне поворачивают баранка да машина, описав всеобъемлющий полукруг, подъезжает ко увитому плющом крыльцу. Он вылез, захлопнул дверцу, да шелковица оказалось, который власть у него мятая равным образом обшарпанная, положительно в качестве кого его изжеванная да видавшая будущий трубка, — на огромном зеленом саду под свежевыкрашенным трехэтажным домом на викторианском стиле сие особенно бросалось на глаза. В дальнем конце сада черт знает что колыхнулось, донесся немножечко слышный оклик, да симпатия увидел девушка Лумис — там, вдалеке, во ином времени равным образом пространстве, возлюбленная сидела одна да ждала его; преддверие ней приветно поблескивало ляпис чайного сервиза.

— В основной крат вижу женщину, которая уместно готова равно ждет, — сказал он, шествуя для ней. — Правда, автор этих строк равно самоуправно стержневой присест во жизни прихожу возьми свиданье вовремя.

— А почему? — спросила возлюбленная да выпрямилась на плетеном кресле.

— Право, неграмотный знаю, — признался он.

— Ладно. — Она стала разливать чай. — Для начала: что-нибудь вам думаете насчёт нашем подлунном мире?

— Я ни аза по отношению нем неграмотный знаю.

— Говорят, со сего начинается мудрость. Когда человеку семнадцать, некто знает все. Если ему двадцать семь да возлюбленный все еще знает до сей времени — значит, ему совершенно до данный поры семнадцать.

— Вы, видно, многому научились вслед за свою жизнь.

— Хорошо все старикам — у них спокон века таковой вид, мнимый они безвыездно получи и распишись свете знают. Но сие как только ирония равно маска, на правах всякое другое двуличность равным образом всякая другая маска. Когда мы, старики, остаемся одни, автор подмигиваем корешок другу да улыбаемся: дескать, на правах тебе нравится моя маска, мое притворство, моя уверенность? Разве проживание — отнюдь не игра? И тогда ваш покорный слуга нелишне играю?

Они и оный и другой посмеялись. Билл откинулся для стуле равно впервинку вслед за счета месяцев гордая усмешка его звучал естественно. Потом обращение Лумис обеими руками взяла свою чашку равным образом заглянула на нее.

— А знаете, хорошо, который автор встретились беспричинно поздно. Не хотела бы ваш покорнейший слуга встретиться вас, когда-никогда ми был двадцать безраздельно годочек равным образом ваш покорный слуга была решительно глупенькая.

— Для хорошеньких девушек на двадцать сам сообразно себе время существуют особые законы.

— Так ваша сестра думаете, мы была хорошенькая? Он благодушно кивнул.

— Да со что-что вам сие взяли? — спросила она. — Вот ваша сестра увидели дракона, спирт исключительно зачем съел лебедя; позволено ли заключать касательно лебеде в соответствии с нескольким перышкам, которые прилипли для не кончать из глаз дракона? А чай токмо сие да осталось — дракон, круглый на складках равно морщинах, некоторый сожрал бедную лебедушку. Я никак не вижу ее поуже самое многое лет. И аж малограмотный помню, равно как симпатия выглядела. Но моя особа ее чувствую. Внутри симпатия совершенно та же, постоянно до оный поры жива, ни одно перышко никак не слиняло. Знаете, на иное утро, весною иначе осенью, пишущий эти строки просыпаюсь равно думаю: видишь без дальних слов побегу от луга на лесище да наберу земляники! Или поплаваю на озере, или — или стану отплясывать всю нокаут напролет, прежде самой зари! И одновременно спохватываюсь. Ах ты, пропади безвыездно пропадом! Да все же дьявол меня невыгодный выпустит, оный преклонного возраста развалина-дракон. Я в качестве кого гений чистой красоты во рухнувшей башне — отправиться невозможно, без отдыха себя сиди так точно жди Прекрасного принца.

— Вам бы книги писать.

— Дорогой выше- мальчик, автор этих строк да писала. Что до этого времени оставалось готовить старой деве? До тридцати парение моя особа была легкомысленной дурой, всего равно думала, почто по отношению забавах, развлечениях ей-ей танцульках. А дальше единственному человеку, которого мы фундаментально полюбила, поперек середыша меня ждать, равным образом некто женился возьми другой. И тогда чтобы насолить самой себя ваш покорнейший слуга решила: разок неграмотный вышла замуж, когда-когда улыбнулось счастье, — заслуга тебе, сиди во девках! И принялась путешествовать. На моих чемоданах запестрели разноцветные наклейки. Побывала пишущий эти строки во Париже, во Вене, во Лондоне — да кругом одна несомненно одна, равно шелковица оказалось: бытийствовать одной на Париже нисколько безвыгодный лучше, нежели во Гринтауне, кадры Иллинойс. Все непропорционально идеже — важно, что-то твоя милость одна. Конечно, остается досхочу времени размышлять, вышлифовывать близкие манеры, оттачивать остроумие. Но другой крат аз многогрешный думаю: вместе с радостью отдала бы острое словечко другими словами утонченный книксен после друга, какой-никакой остался бы со мной нате субботу равным образом воскресенье планирование около для тридцать.

Они молчаливо допили чай.

— Вот который-нибудь пароксизм жалости для самой себе, — беззлобно сказала девушка Лумис. — Давайте поговорим насчёт вас. Вам тридцатка одиночный да ваша сестра постоянно уже невыгодный женаты?

— Я бы объяснил сие так: женщины, которые живут, думают равным образом считается в духе вы, — большая редкость, — сказал Билл.

— Бог твоя милость мой, — всерьез промолвила она. — Да неужто молодожены женский пол станут балакать на правах я! Это придет позднее. Во-первых, они интересах сего сверх меры молоды. И во-вторых, превалирующая молодых людей давно смерти пугаются, кабы видят, сколько у дамское сословие во голове вкушать по малой мере какие-нибудь мысли. Наверно, вас безвыгодный разок встречались архи умные женщины, которые очень успешно скрывали через вы кровный ум. Если хотите выискать в целях коллекции редкостного жучка, нужно напропалую порыскать равным образом безграмотный отлынивать с работы пошарить в области разным укромным уголкам.

Они снова-здорово посмеялись.

— Из меня, верно, выйдет до безумия любознательный в возврасте холостяк, — сказал Билл.

— Нет, нет, что-то около нельзя. Это бросьте неправильно. Вам равным образом теперь далеко не требуется бы семо приходить. Эта стрит упирается во египетскую пирамиду — да только. Конечно, пирамиды — сие архи мило, да мумии ни капельки никак не подходящая чтобы вам компания. Куда бы вы желательно поехать? Что бы ваш брат хотели делать, зачем выхлопотать на жизни?

— Хотел бы перевидать Стамбул, Порт-Саид, Найроби, Будапешт. Написать книгу. Очень счета курить. Упасть со скалы, хотя держи полдороге зацепиться после дерево. Хочу, ради где-нибудь во Марокко во меня раза три выстрелили во север во темном переулке. Хочу боготворить прекрасную женщину.

— Ну, пишущий эти строки никак не закачаешься во всех отношениях смогу вы помочь, — сказала обращение Лумис. — Но ваш покорнейший слуга бессчетно путешествовала равным образом могу вас порассказать насчёт разных местах. И неравно угодно, пробегите настоящее вечером, часов на одиннадцать, по части лужайке на пороге моим домом, равно я, приблизительно равно быть, выпалю на вам изо мушкета времен Гражданской войны, конечно, неравно вновь малограмотный лягу спать. Ну как, насытит ли сие вашу мужественную устремление для приключениям?

— Это склифосовский легко великолепно!

— Куда а ваш брат хотите отдать концы к начала? Могу удалить вам на что угодно место. Могу вы заколдовать. Только пожелайте. Лондон? Каир? Ага, ваш брат приближенно равно просияли! Ладно, значит, едем во Каир. Не думайте ни насчёт чем. Набейте свою трубку сим душистым табаком равным образом устраивайтесь поудобнее.

Билл Форестер откинулся во кресле, закурил трубку и, немножечко улыбаясь, приготовился слушать.

— Каир… — азы она.


Прошел час, заваленный драгоценными камнями, глухими закоулками равно ветрами египетской пустыни. Солнце источало золотые лучи, мутный катил приманка мутно-желтые воды, а получи вершине пирамиды стояла ничуть юная, порывистая равно ахти жизнерадостная девушка, равно смеялась, да звала его изо тени наверх, получи солнце, равным образом симпатия спешил возвыситься для ней, равно вишь возлюбленная протянула руку равным образом помогает ему овладеть последнюю ступеньку… а в дальнейшем они, смеясь, качаются получи спине у верблюда, а визави вздымается ворох Сфинкса… а запоздало в ночь во туземном квартале звенят молоточки соответственно бронзе да серебру да некто наигрывает сверху незнакомых струнных инструментах, равно незнакомая мотив красиво до этого времени тсс равным образом в конце концов замирает вдали…


Уильям Форестер открыл глаза. Мисс Элен Лумис умолкла, да тот и другой они паки были во Гринтауне, на саду, со таким чувством, правильно общностный столетие знают кореш друга, да вероятно на серебряном чайнике поуже остыл, равным образом печево подсохло на лучах заходящего солнца. Билл вздохнул, потянулся да вновь вздохнул.

— Никогда на жизни ми невыгодный было в такой мере хорошо!

— И ми тоже.

— Я вам ужас утомил. Мне надлежит было скрыться еще миг назад.

— Вы равно самочки знаете, ась? мы любо-дорого провела нынешний час. Но гляди вам-то который после восторг мотать срок вместе с глупой старухой…

Билл Форестер заново откинулся бери спинку кресла да смотрел получай нее из-под полуопущенных век. Потом зажмурился так, сколько на бельма проникла чуть тонюсенькая лама света. Осторожно наклонил голову бери единолично бок, попозже в другой.

— Что сие вы? — растерянно спросила девушка Лумис. Билл безграмотный ответил да продолжал ее разглядывать.

— Если откопать точку, — бормотал он, — имеет принципиальное значение приспособиться, отринуть лишнее… — а насчет себя подумал: позволительно отнюдь не следить морщины, сдергать со счетов годы, заворотить период вспять.

И нечаянно встрепенулся.

— Что случилось? — спросила обращение Лумис. Но однако сделано пропало. Он открыл глаза, в надежде паки выследить оный призрак. Ошибка, сие создавать никак не следовало. Надо было завалиться назад, предать забвению об во всех отношениях равным образом бросить взгляд словно бы бы лениво, неграмотный спеша, полузакрыв глаза.

— На какую-то помедли аз многогрешный сие увидел, — сказал он.

— Что увидели?

Лебедушку, конечно, подумал он, и, наверно, возлюбленная прочла сие название в области его губам.

Старуха порывисто выпрямилась во своем кресле. Руки застыли получи и распишись коленях. Глаза, устремленные получи и распишись него, как черепаха наполнялись слезами. Билл растерялся.

— Простите меня, — сказал спирт наконец. — Ради бога, простите.

— Ничего. — Она по старинке сидела выпрямившись, стиснув цыпки сверху коленях, равно далеко не смахивала слез. — Теперь вас отпустило уйти. Да, завтрашний день можете приспеть опять, а сейчас, пожалуйста, уходите, равно ни ложки значительнее безвыгодный должно говорить.

Он чтоб автор тебя не видел уйдите от сад, оставив ее на тени ради столом. Оглянуться возлюбленный безграмотный посмел.


Прошло фошка дня, восемь, двенадцать; его приглашали ведь для чаю, в таком случае держи ужин, ведь бери обед. В долгие баксы послеполуденные тикалы они сидели равно разговаривали — об искусстве, что до литературе, по отношению жизни, обществе равным образом политике. Ели мороженое, жареных голубей, пили хорошие вина.

— Меня в жизнь не отнюдь не интересовало, что-то болтают люди, — сказала возлюбленная однажды. — А они болтают, да? Билл сконфуженно поерзал сверху стуле.

— Так ваш покорнейший слуга равно знала. Про женщину вечно сплетничают, аж если бы ей сейчас стукнуло девяносто пять.

— Я могу свыше далеко не приходить.

— Что вы! — воскликнула симпатия да словно по мановению волшебной палочки опомнилась. — Это невозможно, ваша сестра равно самочки знаете, — продолжала возлюбленная спокойнее. — Да все же равным образом вы всегда равно, сколько они тама подумают да что-то скажут, правда? Мы-то вместе с вами знаем — шиш худого здесь нет.

— Конечно, ми постоянно равно, — подтвердил он.

— Тогда наш брат вновь поиграем на нашу игру. — Мисс Лумис откинулась на кресле. — Куда нате таковой раз? В Париж? Давайте во Париж.

— В Париж. — Билл сообразно кивнул.

— Итак, — основные принципы она, — получай дворе годочек тысяча восемьсот восемьдесят пятый, равно наша сестра садимся в лайнер на нью-йоркской гавани. Вот отечественный багаж, во билеты, дальше — черта горизонта. И я ранее во открытом море. Подходим для Марселю…

Она целесообразно бери мосту равным образом глядит вниз, во прозрачные воды Сены, да нечаянно спирт на практике рядышком из ней равно также глядит вниз, нате волны лета, бегущие мимо. Вот на белых пальцах у нее бокал от аперитивом, равно по новой возлюбленный тутовник что тут, наклоняется для ней, чокается, звенят рюмки. Он видит себя на зеркалах Версаля, по-над дымящимися доками Стокгольма, они купно читают вывески цирюльников повдоль каналов Венеции. Все, сколько симпатия видела одна, они видят сегодня снова-здорово вместе.


Как-то во середине августа они перед пир сидели в паре да глядели корешок сверху друга.

— А знаете, так-таки автор бываю у вам почти не с головы число вишь поуже двум со половиной недели, — сказал Билл.

— Не может быть!

— Для меня сие огромное удовольствие.

— Да, да фактически бери свете столько молодых девушек…

— В вы глотать все, почему недостает им, — доброта, ум, остроумие…

— Какой вздор! Доброта равным образом да мозгу мало — свойства старости. В двадцать парение женщине несравненно интересней бытовать бессердечной равно легкомысленной. — Она умолкла да перевела дух. — Теперь автор этих строк хочу вы смутить. Помните, в некоторых случаях автор встретились во главный однажды на аптеке, ваш брат сказали, зачем у вы одно период была… ну, скажем, благосклонность ко мне. Потом вас старались, чтоб моя персона об этом забыла, ни разу хлеще об этом никак не упомянули. Вот ми да случается самой клянчить вам вдолбить мне, что-то сие была ради нелепость.

Билл замялся.

— Вы равным образом сермяга меня смутили.

— Ну, выкладывайте!

— Много планирование отступать аз многогрешный по стечению обстоятельств увидел вашу фотографию.

— Я никогда в жизни далеко не разрешаю себя фотографировать.

— Это была весть бабушка карточка, вас держи ней парение двадцать.

— Ах, гляди оно что. Это не мудрствуя лукаво курам получай смех! Всякий раз, если моя персона жертвую деньжонки сверху благотворительные цели другими словами еду получи бал, они выкапывают эту карточку да вторично ее перепечатывают. И всё городец смеется. Даже моя персона сама.

— Со стороны газеты сие жестоко.

— Ничуть. Я им сказала: когда вы нужна моя фотография, нате ту, идеже аз многогрешный снята во тысяча восемьсот полста третьем году. Пусть запомнят меня такой. И уж, пожалуйста, изумительный срок панихиды безвыгодный открывайте крышку гроба.

— Я расскажу вам, как бы целое сие было.

Билл Форестер скрестил рычаги в груди, опустил зеницы равно одну каплю помолчал. Он эдак конечно представил себя эту фотографию. Здесь, во этом саду, было вдосталь времени вспомянуть каждую черточку, равно под ним встала Элен Лумис — та, со фотографии, абсолютно единаче юная да прекрасная, в некоторых случаях возлюбленная впервинку во жизни одна позировала до фотоаппаратом. Ясное лицо, тихая, застенчивая улыбка.

Это было образина весны, ряшка лета, теплое дыханье душистого клевера. На губах рдели гранаты, на глазах голубело полуденное небо. Коснуться сего лица — совершенно эквивалентно в чем дело? ранним декабрьским поутру распахнуть отверстие и, задохнувшись ото ощущения новизны, подсидеть руку перед первые легчайшие пушинки снега, ась? падают от ночи, неслышные да нежданные. И безвыездно сие — жар дыханья равно персиковая бархатность — насовсем запечатлелось во чуде, именуемом фотографией, надо ним отнюдь не властен мятель времени, его безвыгодный изменит стадиодром магазинвахтер стрелки, оно никогда в жизни ни для побудь на месте далеко не постареет; таковой прелегкий главнейший снежок ввек безграмотный растает, дьявол переживет тысячи жарких июлей.

Вот какова была та фотография, да смотри на правах некто узнал обращение Лумис. Он вспомнил однако это, знающий наружность встал предварительно его мысленным взором, равно сейчас спирт сызнова заговорил:

— Когда аз многогрешный во главный крат увидел эту простую карточку — девушку со скромной, минус затей, прической, — моя особа неграмотный знал, что-нибудь стереопроекция сделан приблизительно давно. В газетной заметке говорилось, который Элен Лумис откроет во таковой вечеринка банкет во ратуше. Я вырезал фотографию изо газеты. Весь табель мы от края до края таскал ее не без; собой. Я непоколебимо решил удаться возьми данный бал. А потом, уж для вечеру, черт знает кто увидел, равно как моя персона гляжу бери эту фотографию, равным образом ми открыли истину. Рассказали, что такое? фотка очаровательной девушки сделан давным-давно равным образом газетка с лета во годочек его перепечатывает. И до нынешний поры ми сказали, зачем неграмотный нужно следовать для маскарад равно ловить вам после в области этой фотографии. Долгую побудь на месте они сидели молча. Потом Билл потихоньку глянул сверху девушка Лумис. Она смотрела на стародавний истечение сада, получай ограду, увитую розами. На лице ее ничто неграмотный отразилось. Она каплю покачалась во своем кресле равным образом либерально сказала:

— Ну видишь да все. Не пить ли нам сызнова чаю? Они молчаливо потягивали чай. Потом симпатия наклонилась на первых порах да похлопала его в соответствии с плечу.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что-то ваш брат хотели податься держи ассамблея разыскивать меня, следовать то, что-то вырезали фотографию изо газеты, — из-за все. Большое вас спасибо.

Они побродили до тропинкам сада.

— А днесь моя очередь, — сказала девушка Лумис. — Помните, моя особа однова обмолвилась об одном молодом человеке, тот или другой ухаживал вслед мной семьдесят планирование тому назад? Он еще полет полста в качестве кого умер, а на так минута возлюбленный был нисколько новобрачный равно ахти красивый, целые отрезок времени проводил на седле да хоть летними ночами скакал бери лихом коне по части окрестным лугам. От него что-то около равным образом несло здоровьем да сумасбродством, мурло издревле было покрыто загаром, обрезки царствию что безграмотный будет конца исцарапаны; равно все-то некто бурлил равно кипятился, а ходил этак стремительно, зачем казалось, его то-то и есть разорвет сверху части. То равно труд менял работу — бросит безвыездно да перейдет сверху новое место, а некогда сбежал равно через меня, поелику что-нибудь автор этих строк была пока что сумасбродней его, по дешевой цене неграмотный соглашалась становиться степенной мужней женой. Вот в такой мере безвыездно равным образом кончилось. И аз многогрешный деньги никак не ждала, что такое? во единовластно великолепный будень сызнова увижу его живым. Но вам живой, да норов у вы равным образом раскалённый равно неистомный равным образом ваша сестра экий а неловкий равно с от тем изящный. И пишущий эти строки раньше знаю, в качестве кого вас поступите, эпизодически ваш брат равным образом самочки до этих пор об этом безвыгодный догадываетесь, и, однако, какой исключительно есть в один из дней вас поражаюсь. Я всю житьё считала, что такое? перерастание — бабьи сказки, а видишь получи и распишись днях одновременно подумала: а что, ежели возьми хоть равным образом зыкнуть держи улице: «Роберт! Роберт!» — далеко не обернется ли сверху текущий внутренний голос Уильям Форестер?

— Не знаю, — сказал он.

— И автор никак не знаю. Потому-то житьё приблизительно интересна.


священный около кончился. По городу неторопливо плыло блюдо прохладное полипноэ осени, яркая трава листвы потускнела, а дальше деревья вспыхнули буйным пламенем, много равным образом холмы зарумянились, заиграли всеми красками, а пшеничные полина побурели. Дни потекли знакомой однообразной чередой, в точности писарь выводил ровным круглым почерком букву ради буквой, строку следовать строкой.

Как-то единовременно Уильям Форестер шагал объединение славно знакомому саду равным образом покамест далеко увидел, который Элен Лумис сидит вслед чайным столом да заботливо самую малость пишет. Когда Билл подошел, симпатия отодвинула эгрет равно чернила.

— Я вас писала, — сказала она.

— Не есть расчет усердствовать — аз многогрешный здесь.

— Нет, сие цидулька особенное. Посмотрите. — Она показала Биллу небесный конверт, лишь сколько заделанный равно исправно проглаженный ладонью. — Запомните, наравне оно выглядит. Когда это он принесет вас его, сие короче означать, сколько меня сейчас кто в отсутствии на живых.

— Ну почто сие вас такое говорите!

— Садитесь да слушайте. Он сел.

— Дорогой выше- Уильям, — азбука она, укрывшись по-под тенью летнего зонтика. — Через малость дней моя особа умру. Нет, невыгодный перебивайте меня. — Она предостерегающе подняла руку. — Я отнюдь не боюсь. Когда живешь что-то около долго, теряешь многое, на томик числе равно пять чувств: вкус страха. Никогда на жизни малограмотный любила омаров — может, ибо почто далеко не пробовала. А во день, от случая к случаю ми исполнилось восемьдесят, решила — дай-ка отведаю. Не скажу, с тем ваш покорнейший слуга их приблизительно вмиг равным образом полюбила, однако об эту пору ваш покорный слуга так например знаю, каковы они для вкус, равным образом малограмотный боюсь больше. Так вот, думаю, равно гроб по-видимому омара, да медянка с грехом пополам моя особа вместе с ней примирюсь. — Мисс Лумис махнула рукой. — Ну, нехрена об этом. Главное, ась? аз многогрешный вам лишше малограмотный увижу. Отпевать меня неграмотный будут. Я полагаю, женщина, которая прошла на эту дверь, имеет такое а юриспруденция получи и распишись уединение, в духе женщина, которая удалилась получи ночка ко себя во спальню.

— Смерть словно в воду глядел невозможно, — выговорил напоследках Билл.

— Вот что, Уильям. Полвека ваш покорнейший слуга наблюдаю вслед дедовскими без конца во прихожей. Когда их заводят, пишущий эти строки могу правильно заявить наперед, во котором часу они остановятся. Так равно со старыми людьми. Они чувствуют, на правах слабеет предприятие да зуммер раскачивается совершенно медленнее. Ох, пожалуйста, безвыгодный подождите получи меня так.

— Простите, пишущий эти строки безграмотный хотел… — ответил он.

— Мы чай здорово провели время, правда? Это было приближенно безмерно славно — наши от вами беседы первый попавшийся день. Есть такая ходячая, избитая предложение — матрилинейность душ; эдак вот, автор сих строк вместе с вами равно убирать родные души. — Она повертела на руках зеленовато-голубой конверт. — Я всякий раз считала, аюшки? истинную влечение определяет дух, хоть бы штокверк изредка отказывается этому верить. Тело живет только лишь интересах себя. Только пользу кого того, воеже пить, принимать равным образом постоять кого ночи. В сущности, сие ночная птица. А смелость однако рожден ото солнца, Уильям, да его доля — следовать нашу долгую бытье тысячи равно тысячи часов сна ни в одном глазу равным образом всасывать все, почто нас окружает. Разве позволяется соотнести тело, сие жалкое равным образом себялюбивое зарождение ночи, со во всем тем, который вслед целую бытье дают нам солнопек да разум? Не знаю. Знаю только, в чем дело? совершенно последние житье-бытье моего направление соприкасался от вашим равным образом отрезок времени сии были лучшими во моей жизни. Еще по отношению многом требуется бы поговорить, ну да придется отодвинуть давно новой встречи.

— У нас далеко не этак олигодон несть времени.

— Да, хотя снег возьми голову склифосовский покамест одна встреча! Время — престранная штука, а долгоденствие — да покамест того удивительней. Как-то затем малограмотный круглым счетом повернулись колесики alias винтики, да во жизни человеческие переплелись сверх меры чем свет иначе больно поздно. Я неумеренно зажилась получи свете, сие ясно. А ваш брат родились ведь ли усердствовать рано, так ли очень поздно. Ужасно досадное несовпадение. А может, сие ми во казнь — медянка адски пишущий эти строки была легкомысленной девчонкой. Но бери следующем обороте колесики могут заново обернуться так, на правах надо. А до того времени как всенепременно найдите себя славную девушку, женитесь да будьте счастливы. Но до ваша сестра должны ми часть обещать.

— Все который угодно.

— Обещайте отнюдь не дойти до точки до самого глубокой старости, Уильям. Если удастся, постарайтесь умереть, доколе вы малограмотный исполнилось пятьдесят. Я знаю, сие неграмотный таково просто. Но автор этих строк вы бог советую — чай кто именно знает, при случае снова появится бери земля вторая Элен Лумис. А вам лишь представьте: смотри вам уж ветхий старик, равным образом на одинокий красивый будень во тысяча девятьсот девяносто девятом году плететесь объединение Главной улице да против всякого чаяния видите меня, а ми лишь двадцать один, равно однако вновь полетело на-гора тормашками — однако правда, сие было бы ужасно? Мне кажется, в качестве кого ни нравиться нам было сталкиваться на сии последние недели, наша сестра постоянно в одинаковой мере пуще далеко не могли бы эдак жить. Тысяча галлонов чая равно пятьсот печений — тотально довольно пользу кого одной дружбы. Так что-нибудь положительно устройте себе, парение около вследствие двадцать, подопревание легких. Ведь ваш покорный слуга безвыгодный знаю, как много вы вслед за тем продержат, сверху книга свете, — а снег получи голову вмиг отпустят обратно? Но моя персона сделаю все, что-то смогу, Уильям, обещаю вам. И разве весь пойдет в духе надо, минуя ошибок равно опозданий, знаете, ась? может случиться?

— Скажите мне.

— Как-нибудь, году в такой мере во тысяча девятьсот восемьдесят пятом иначе говоря девяностом, молоденький душа сообразно имени Том Смит или, скажем, Евгений Грин, гуляя по мнению улицам, заглянет вскользь на аптеку и, как бы полагается, спросит затем какого-нибудь редкостного мороженого. А согласно соседству окажется новобрачная девушка, его сверстница, и, в отдельных случаях симпатия услышит, какое шербет возлюбленный заказывает, хоть сколько-нибудь произойдет. Не знаю, что-то не кто иной равным образом в качестве кого именно. А быстро она-то равно тем паче безграмотный довольно знать, во вкусе да что. И дьявол тоже. Просто ото одного названия сего мороженого у обеих горазд чрезвычайно недурственно для душе. Они разговорятся. А далее познакомятся да уйдут с аптеки вместе.

И симпатия улыбнулась Уильяму.

— Вот равно как скользко получается, а ваша милость контия извините старуху, люблю однако обуревать равным образом соответственно полочкам раскладывать. Это попросту так, пустячок вы возьми память. А пока что поговорим по части чем-нибудь другом. О нежели же? Осталось ли нате свете так например одно местечко, камо ты да я до этих пор невыгодный съездили? А на Стокгольме автор были?

— Да, классный город.

— А во Глазго? Куда но нам теперь?

— Почему бы невыгодный шарахнуть на Гринтаун, висконсия Иллинойс? — предложил Билл. — Сюда. Мы ведь, собственно, неграмотный побывали вообще во нашем родном городе.

Мисс Лумис откинулась на кресле. Билл последовал ее примеру, да симпатия начала:

— Я расскажу вам, каким был отечественный град давным-давно, эпизодически ми на волоске минуло девятнадцать…

Зимний вечер, возлюбленная мелочёвка скользит в коньках до замерзшему пруду, сало лещадь луной белый-белый, а подо ногами скользит ее тень равным образом можно представить шепчет ей что-то. А вишь неотапливаемый бал — в летнее время здесь, во этом городе, зноем опалены равным образом улицы, да щеки, равным образом на грудь знойно, и, куда-нибудь ни глянь, мерцают — в таком случае вспыхнут, в таком случае погаснут — светлячки. Октябрьский вечер, бриз шумит из-за окном, а симпатия забежала бери кухню вкусить тянучкой равным образом беспечно напевает песенку; а видишь возлюбленная бегает согласно мшистому берегу реки, во весенним вечерком плавает на гранитном бассейне следовать городом, во глубокой равным образом теплой воде; а в настоящее время Четвертое июля, во небе рассыпаются разноцветные огни фейерверка — да алым, синим, белым светом озаряются лица зрителей нате каждом крыльце, и, от случая к случаю гаснет во небе последняя ракета, одно девичье лик сияет резче всех.

— Вы видите всегда это? — спрашивает Элен Лумис. — Видите меня там, не без; ними?

— Да, — отвечает Уильям Форестер, неграмотный открывая глаз. — Я вы вижу.

— А потом, — говорит она, — потом…

Голос ее однако неграмотный смолкает, сутки получи исходе, равным образом сгущаются сумерки, а визг до этого времени красиво на саду, равным образом всякий, кто именно пройдет мимо ради оградой, даже если издалека может его заслышать — слабый, тихий, чисто шелест крыльев мотылька…


Два дня погодя Уильям Форестер сидел вслед столом у себя на редакции, да шелковица пришло письмо. Его принес Дуглас, отдал Уильяму, да ряшка у него было такое, что некто знал, сколько после этого написано.

Уильям Форестер разом узнал гомосексуалист конверт, а никак не вскрыл его. Просто положил во сборник рубашки, секунду в молчании смотрел получи мальчика, впоследствии сказал:

— Пойдем, Дуг. Я угощаю.

Они шли до улицам да под всю отойди молчали; Дуглас да малограмотный пытался раскрыть рот — сердцем чую подсказывало ему, что такое? этак надо. Надвинувшаяся было бабье лето отступила. Вновь сияло лето, вспенивая облака равным образом начищая лазурный хлеб индустрии неба. Они вошли во аптеку равно уселись у снежно-белой стойки. Уильям Форестер вынул с нагрудного кармана письмище равным образом положил прежде собой, только целое неграмотный распечатывал конверт.

Он смотрел на окно: канареечный безоблачный знать сверху асфальте, баксы полотняные навесы по-над витринами, сияющие золотом буквы вывесок вследствие дорогу… затем взглянул получай месяцеслов бери стене. Двадцать в-седьмых августа тысяча девятьсот двадцать восьмого года. Он взглянул получи домашние наручные часы; дух билось долго да тяжело, а минутная движок получай циферблате совершенно отнюдь не двигалась, да дневник навечно застыл бери этом двадцать седьмом августа, равным образом пусть даже солнце, казалось, пригвождено для небу равно в жизни не ранее безвыгодный закатится. Вентиляторы по-над головой, вздыхая, разгоняли разогревшийся воздух. Мимо распахнутых дверей аптеки, чему-то смеясь, проходили женщины, же спирт их отнюдь не видел, возлюбленный смотрел насквозь них равным образом видел дальние улицы равно пора держи высокой башне здания суда. Наконец распечатал цедулка да стал читать.

Потом неспешно повернулся для вертящемся табурете. Опять да снова приглушенно повторял сии фразы для себя, да перед разлукой выговорил их вслух, равно опять повторил:

— Лимонного мороженого не без; ванилью, — сказал он. — Лимонного мороженого со ванилью.


Дуглас, Том да Чарли, горестно дыша, бежали в соответствии с залитой солнцем улице.

— Том, скажи честно.

— Чего тебе?

— Бывает так, сколько постоянно неплохо кончается?

— Бывает — на пьесках, которые показывают бери утренниках объединение субботам.

— Ну сие понятно, а на жизни таково бывает?

— Я тебе одно скажу, Дуг: шибко люблю вечере закрывать спать! Так что такое? олигодон один-то единовременно во воскресенье будет иногда удачный конец. Наутро встаешь и, может, всё-таки пойдет куда ему до некуда. Но тем временем ваш покорнейший слуга зараз вспомню, что такое? вечерком снова лягу вздремнуть равно во вкусе полежу немножко, совершенно ещё раз способен хорошо.

— Да нет, мы для мистера Форестера равным образом оборона старую обращение Лумис.

— Так во всяком случае симпатия умерла, почто ж здесь поделаешь.

— Я знаю. Только тогда однако эквивалентно черт знает что малограмотный так, верно?

— А, твоя милость уходить оборона что! Ему-то кажется, что такое? возлюбленная совершенно молоденькая, ничуть как бы для праздник карточке, а получи самом деле ей еще целостный много парение — относительно это, да? Ну, а по-моему, сие легко здорово!

— Как приблизительно здорово?

— За последнее времена мистер Форестер ми через часы по чайной ложке ради до сей времени сие рассказывал, да аз многогрешный по-под финал сообразил, аюшки? ко чему, да выкладывай криком кричать — торчмя наравне девчонка! Даже самопроизвольно никак не знаю, от ась? сие я. Только ми ни для каплю безвыгодный хочется, дай тебе было по-другому. Ведь адью оно по-другому, нам со тобой да апострофировать кого бы никак не относительно чем. И следом ми нравится плакать. Как поплачешь хорошенько, разом кажется, личиной вновь утро равным образом начинается новомодный день.

— Вот в эту пору понятно!

— Да твоя милость да лично любишь поплакать, всего безвыгодный признаешься. Поплачешь всласть, да после постоянно хорошо. Вот тебе да кому везет конец. И вновь облава нестись для улицу равно шалить от ребятами. И тут, глядишь, начинается самое неожиданное! Вот равно мистер Форестер снег получи и распишись голову подумает-подумает да поймет, аюшки? туточки быстро постоянно одинаково нисколько никак не поделаешь, безусловно наравне заплачет, попозже поглядит, а сейчас опять двадцать пять утро, на худой конец бы возьми самом деле было пятеро часов дня.

— Что-то несходно сие держи кому везет конец.

— Надо лишь порядком выспаться, сиречь поголосить минут десять, alias выхлебать целую пинту шоколадного мороженого, а ведь да до сей времени сие совокупно — лучшего лекарства невыгодный придумаешь. Это тебе говорит Том Сполдинг, проктолог медицины.

— Да ни слова вы, — сказал Чарли. — Мы еще примерно пришли.

Они завернули ради угол.

Среди зимы они, бывало, искали жмых равно признаки года равным образом находили их на топках печей на подвалах не в таком случае — не то на вечерних кострах возьми краю пруда, превращенного во каток. Теперь, летом, они искали как например малейшего отзвука, примерно напоминания об забытой зиме.

За домиком на их разгоряченные лица дохнуло свежестью, ровно ветром подбитый идущий дождик брызнул встречу со огромного кирпичного здания; торчмя пизда ними была вывеска, которую они века знали наизусть:

ЛЕТНИЙ ЛЕД

Того-то им равным образом потребно было.

«Летний лед» во холодный день! Они смеялись да повторяли сии слова, да подошли поближе, дабы зайти во громадную пещеру, идеже во аммиачных парах да хрустальных каплях дремали большущие, в области пятьдесят, сто равно двести фунтов, куски ледников да айсбергов — издревле выпавший, только вспоминаемый январский снег.

— Чувствуешь? — вздохнул Чарли Вудмен. — Чего пока что необходимо человеку?

Над ними мощно солнце солнце, а лица ещё да вдругорядь овевало заливное дыханье зимы, да они втягивали ноздрями смрад влажной деревянной платформы, идеже всеми цветами радуги переливался константный туман; дьявол исходил через механизмов, которые там, наверху, вырабатывали лед.

Ребята грызли сосульки, щипанцы у них закоченели — пришлось круто заложить сосульки на носовые платки равным образом потягивать полотно.

— "Ледяные дуновенья, леденящие туманы", — шепнул Том. — Помните «Снежную королеву»? Понятно, сейчас наша сестра поуже никак не верим во такую ерунду. А может, возлюбленная во вкусе крат здесь равным образом прячется, вследствие чего что такое? ни одна собака в большинстве случаев во нее невыгодный верит? Очень просто!

Они стояли равно смотрели, вроде по-над холодильником поднимаются пары равным образом уплывают длинными лентами холодного дыма.

— Нет, — сказал Чарли. — Знаете, кто такой здесь живет? Только симпатия один. Про кого что подумаешь, немедля дрожь по части спине забегают. — Чарли понизил баритон едва накануне шепота: ДУШЕГУБ!

— Душегуб?

— Ну да, тутовник некто родился, вырос равно вполне близкие эра туточки живет. Вы поймите, ребята: тогда вечно зима, ввек холод, а фактически по поводу Душегуба наша сестра равным образом в летнее время дрожим, во самую жару, на самые душные ночи. Откуда но ему покамест взяться? Тут аж пахнет им. Верно вы говорю, безусловно вам равно самочки знаете. Душегуб… Душегуб…

Туман да пары клубились во темноте.

Том взвизгнул.

— Ничего, ничего, Дуг! — Чарли мешковато ухмыльнулся. — Это ваш покорный слуга нетрудно запустил ему после шкирка сосульку.


Часы сверху здании свида пробили семь раз. Отзвучало равным образом замерло эхо.

Маленький городишко на штате Иллинойс, заброшенный во глуши, изолированный через решетка рекой, лесом, лугом равно озером, отуманенный теплыми летними сумерками. От тротуаров снова пышет жаром. Закрываются магазины, нате улицы ложится тень. И надо городом — двум луны: для всё-таки четверка стороны смотрят хорошо циферблата часов по-над торжественным черным зданием суда, а сверху востоке во темном небе, светясь молочной белизной, восходит настоящая луна.

В аптеке выспренно по-под потолком шепчутся вентиляторы. В тени вычурных крылечек сидят малость человек, на темноте их отнюдь не разглядеть. Порою разгорится разрумянившийся огонек сигары. Затянутые москитной сеткой двери веранд скрипят равным образом хлопают. По лиловым на поздних летних сумерках камням мостовой бежит Дуглас Сполдинг, после этого мчатся собаки равно мальчишки.

— Привет, обращение Лавиния!

Мальчишки пронеслись мимо. Лавиния Неббс черепашьим шагом помахала им вдогонку. Она сидела ничуть одна, эпизодически белыми пальцами подносила ко губам высочайший кубок вместе с прохладным лимонадом, отпивала глоток, ждала.

— Вот равным образом я!

Лавиния обернулась — у крыльца стояла Франсина, весь на белом, ото нее несло цветущими цинниями да гибискусом.

Лавиния Неббс заперла парадную дверь, оставила недопитый лимонад получи и распишись веранде.

— Самый приличествующий концерт ради хорошего фильма. Они вышли нате улицу.

— Куда вы, девочки? — окликнули их девушка Роберта равным образом обращение Ферн, завидев подруг со своей веранды.

— В кинематограф «Элита», впериться Чарли Чаплина, — чрез тактичный океан тьмы отозвалась Лавиния. — Нет уж, на такую ночка нас изо дому безвыгодный выманишь! — крикнула девушка Ферн. — Вот во такие ночи Душегуб равным образом душит женщин. Мы ноне захватим ракетница равно запремся во чулане.

— Вот покамест глупости! — сказала Лавиния. За обеими старушками голосисто захлопнулась дверь, на замке щелкнул ключ, а девушки идем дальше. Славно было ощущать теплое дыханье летней ночи надо раскаленными тротуарами. Будто идешь в области твердой корочке свежеиспеченного хлеба. Жаркие струи вкрадчиво обвивают ноги, забираются перед платье, охватывают безвыездно тело… Приятно!

— Лавиния, а твоя милость веришь по всем статьям сим разговорам по поводу Душегуба?

— Уж архи наши дамы. любят поболтать, язык-то кроме костей.

— А сколько ни говори, двоечка месяца взад убили Хетти Мак-Доллис, а месяцок вспять — Роберту Ферри, а в настоящий момент вишь исчезла Элизабет Рэмсел…

— Хетти Мак-Доллис была без труда дурочка. Ручаюсь, возлюбленная сбежала не без; каким-нибудь коммивояжером.

— А равно как а остальные? Говорят, их всех нашли удавленными, равно шлепало прикушен.

Они стояли для краю оврага, кой делил остров надвое. Позади остались освещенные у себя равно музыка, впереди — провал, сырость, светлячки равно тьма.

— Может, бессмысленно наша сестра теперь пойдемте во кино, — заметила Франсина. — Вдруг Душегуб нас выследит равно убьет! Не люблю автор этих строк данный овраг. Посмотри-ка сверху него.

Лавиния посмотрела, равным образом ляда показался ей динамо-машиной, которая ни денно ни под покровом ночи никак не знает покоя; немного погодя без передыху в некоторой степени ворчит, шуршит равно ворочается — будь по-твоему житьё растений, насекомых равно какого-то зверья. Из глубины оврага тянет, ровно с теплицы, какими-то неведомыми приторными испарениями, древними, целиком промытыми сланцами, сыпучими песками. А черная динамо-машина целое гудит да гудит, равным образом летающие светлячки разрывают тьму, как следует электрические искры.

— Мне-то полоз невыгодный должно бросьте ноне во такую поздноту повторяться восвояси от оный противный овраг, — сказала Франсина. — А вишь тебе придется переть до хаты этой дорогой, Лавиния. По сим ступенькам да при помощи мост… а внезапно тебе встретится Душегуб?

— Глупости! — сказала Лавиния Неббс.

— Я-то невыгодный пойду, а вона твоя милость пойдешь согласно тропинке одна да станешь внимать ко собственным шагам. Всю отойди до самого дому тебе придется исходить одной. Послушай, Лавиния, нешто тебе невыгодный опасный совершенно одной во твоем доме?

— Старые девы любят обитать одни. — Лавиния указала держи тропку середи кустов, уходящую умереть и безвыгодный встать тьму; немного погодя было жарко, как на теплице. — Давай пойдем напрямик.

— Я боюсь!

— Еще рано. Душегуб из что-что явствует нате охоту несравнимо позже. Лавиния взяла Франсину подина руку да повела за извилистой тропинке, всегда ниже, ниже, на теплоту сверчков, кваканья лягушек равным образом напоенную тонким пеньем москитов тишину. Они пробирались насквозь сожженную солнцем траву, сухие стебли кололи их голые щиколотки.

— Побежим! — задыхаясь, попросила Франсина.

— Нет!

Тропинка вильнула на сторону — равно после этого они увидели…

В певучей тишине ночи, около сенью нагретых солнцем деревьев лежала Элизабет Рэмсел — казалось, симпатия прилегла здесь, воеже кейфонуть ласковыми звездами да беспечным ветерком, рычаги бесцеремонно лежали по-под тела, на правах весла легкокрылого суденышка.

Франсина вскрикнула.

— Не кричи! — Лавиния протянула рычаги равным образом ухватилась после Франсину, а та всхлипывала равно давилась слезами. — Не кричи, никак не смей кричать!

Элизабет лежала, по правилам ее вынесло семо волнами; мурло залито лунным светом, иллюминаторы раздольно раскрыты равным образом тускло отсвечивают, как бы речная галька, носок языка прикушен.

— Она мертвая, — сказала Франсина. — Ой, симпатия мертвая, мертвая!

Лавиния ровно окаменела, а около темнели теплые тени, стрекотали сверчки, оглушительно квакали лягушки.

— Надо проинформировать на полицию, — сказала симпатия наконец.


— Обними меня, Лавиния, ми холодно, зверски холодно, на жизни далеко не было что-то около холодно!

Лавиния обняла Франсину; а посреди тем за бесстрастный вплоть до хруста траве шагали полицейские, подина ногами метались пятна света с карманных фонариков, звучали приглушенные голоса; минута близилось ко половине девятого.

— Прямо что на декабре. Свитер бы надеть! — безграмотный открывая глаз, сказала Франсина равно прижалась для подруге.

— Теперь вам обе можете идти, уважаемые, — сказал полицейский. — А будущие времена прошу вступить ко нам во участок, у нас, наверно, будут ко вас покамест кое-какие вопросы.

И Лавиния из Франсиной пойдемте с полиции да ото белой простыни, которая прикрывала в настоящее время что-нибудь неподвижное, простертое в траве.

Сердце Лавинии напропалую колотилось, ее равно как насквозь, вплоть до самых костей пробирал холод; во лунном свете ее тонкие сосиски белели в духе льдинки; да ей запомнилось, что-то возлюбленная всю в сторону кое-что говорила, а Франсина только лишь всхлипывала равным образом жалась для ней.

Внезапно вдогонку послышался голос:

— Может, вы проводить?

— Нет, пишущий сии строки дойдем одни, — ответила во темноту Лавиния, да они айда дальше. Они шли в области оврагу, после этого весь шуршало равным образом чисто бы настороженно принюхивалось ко ним, перешептывалось, стрекотало равно потрескивало, а махонький островок, идеже остались огни равно голоса, идеже сыны Земли искали жмыхи убийцы, затерялся далече позади.

— Я вовеки прежде далеко не видела мертвых, — сказала Франсина.

Лавиния вгляделась во домашние часы, будто они были Царь славы ведомость во экий дали, словно бы собственное запястье оказалось вслед за тысячу миль через нее.

— Сейчас лишь полоть девятого. Захватим сообразно дороге Элен равно пойдем во кино.

— В кино?! — Франсина отшатнулась.

— Непременно. Нужно пренебрегать всегда это. Нужно бросить для ветер сие изо головы. Если безотлагательно вернуться домой, ты да я всё-таки миг будем об этом думать. Нет, пойдем во кино, как бы лже- ни ложки невыгодный случилось.

— Лавиния, ужели твоя милость серьезно?

— Еще что серьезно. Нужно забыть, нужно смеяться.

— Но опять-таки тама Элизабет… твоя подруга… равно моя…

— Ей да мы от тобой еще вничью невыгодный можем помочь; значит, необходимо не далеким с кой мысли по отношению себе. Пойдем.

В темноте они стали карабкаться каменистой тропинкой по мнению склону оврага. И сразу пред ними, загораживая им дорогу, никак не видя их, благодаря чего который симпатия смотрел вниз, в движущиеся огоньки равным образом держи мертвое тело, равным образом прислушивался ко голосам полицейских, вырос Дуглас Сполдинг.

Он стоял, бездарно потупив руки, смерть как бы известняк ото лунного света и, невыгодный отрываясь, глядел вниз, на овраг.

— Иди домой! — крикнула Франсина. Он безграмотный слышал.

— Эй, ты! — завопила Франсина. — Иди домой, вали от сего места не долго думая же, слышишь? Иди домой, домой, ДОМОЙ!

Дуглас вскинул голову равно уставился получи них невидящими глазами. Губы его подергивались. Он промычал нечто невнятное. Потом безмолвно повернулся равным образом бросился бежать. Молча бежал возлюбленный для дальним холмам, во теплую тьму.

Франсина который раз всхлипнула да заплакала равно пошла в будущем не без; Лавинией Неббс.


— Ну, наконец-то. Я стрела-змея думала, ваш брат нисколько никак не придете! — Элен Грир стояла для крылечке да с нетерпением притоптывала ногой. — Вы опоздали токмо лишь только бери какой-то час. Что случилось?

— Мы… — основные положения было Франсина. Но Лавиния нерушимо стиснула ее руку.

— Там смертный переполох. Кто-то сделал на овраге Элизабет Рэмсел.

— Мертвую? Она… умерла?

Лавиния кивнула. Элен ахнула равным образом схватилась рукой из-за горло.

— Кто но ее нашел?

Лавиния накрепко сжимала руку Франсины.

— Мы никак не знаем.

Три девушки стояли на сумерках летнего вечера равно смотрели доброжелатель для друга.

— Мне по неизвестной причине не терпится зайти на жильё да запереть по сию пору двери, — сказала напоследок Элен.

Но во конце концов симпатия пошла только лишь подвязать свитер; было пока что тепло, хотя равно возлюбленная глядишь почувствовала, почто зябнет.

Едва симпатия скрылась после дверью, Франсина зашептала, наравне во лихорадке:

— Почему твоя милость ей безграмотный сказала?

— Зачем ее расстраивать? — ответила Лавиния. — Успеется. Завтра скажу.

Три подруги идем по части улице около чернильно-черными деревьями мимо негаданно замкнувшихся домов. Как души разнеслась страшная похоронка — с оврага, через под своей смоковницей для дому, ото крыльца ко крыльцу, через телефона ко телефону! И вона они идут да слышат, в духе защелкиваются дверные замки, равно чувствуют нате себя позиция тех, который прячется следовать спущенными шторами. Как странно: был ординарный вечер, не без; трещотками, хлопушками да мороженым, цыпки пахли ванильным кремом через москитов — равным образом одновременно детей как следует вымело не без; улицы, они побросали безвыездно домашние зрелище да разбежались согласно домам, их упрятали на четырех стенах, после кучно занавешенными окнами, да лишь только брошенные хлопушки валяются во лимонных равным образом земляничных лужицах растаявшего мороженого. Странно: душные комнаты, там, из-за бронзовыми дверными молотками равно ручками, полностью набиты, сыны Земли задыхаются, постоянно на испарине. Бейсбольные мячи да биты валяются нате пустынных лужайках. На раскалившемся после сутки тротуаре, ото которого пусть будет так пар, никак не дорисованы белым мелом «классы»… Точно один момент взад некто объявил, что такое? безотлагательно грянет высокопарный мороз.

— Мы не мудрствуя лукаво сумасшедшие! Надо а — во таковский вечеринка бродяжничать сообразно улицам! — заметила Элен.

— Душегуб безграмотный убьет враз трех, — ответила Лавиния. — Втроем неграмотный опасно. И потом, волноваться покамест рано. Он убивает отнюдь не чаще одного раза во месяц.

На их перепуганные лица упала тень. За деревом неизвестно кто стоял. И можно представить эксплуататор обрушился сверху фортепьяно органа — целое три пронзительно вскрикнули нате небо и земля голоса.

— Ага, поймал! — зарычал интенсивный бас.

И чисто на пороге ними человек. Стремительно выскочил возьми сверкание равным образом хохочет. Прислонился задом ко дереву, ради которым лишь только сколько прятался, указывает держи девушек пальцем равно к твоему сведению себя хохочет!

— Эй, вы! Это ваш покорнейший слуга равным образом лакомиться Душегуб!

— Фрэнк Диллон!

— Фрэнк!

— Фрэнк!

— Фрэнк, — сказала Лавиния, — разве вам до сей времени когда-нибудь выкинете такую дурацкую шутку, пес от ним вы изрешетят пулями.

— Как малограмотный стыдно! — И Франсина истерически зарыдала. Улыбка сбежала со губ Фрэнка.

— Прошу прощенья, аз многогрешный хоть твоя милость который хочешь безвыгодный думал…

— Уходите! — сказала Лавиния. — Разве вас малограмотный слыхали ради Элизабет? Ее нашли мертвую на овраге. А вам бегаете сообразно ночам равно пугаете женщин. Молчите, да мы из тобой отнюдь не хотим хлеще слышать ни слова.

— Послушайте, погодите…

Они пойдем прочь. Он двинулся было из-за ними.

— Оставайтесь здесь, мистер Душегуб, пугайте самого себя. Пойдите посмотрите нате моська Элизабет Рэмсел — увидите, вроде целое сие забавно!

И Лавиния повела подруг ниже за улице, осененной деревьями равным образом звездами. Франсина безграмотный отнимала ото зенки платок.

— Франсина, во всяком случае возлюбленный пошутил, — сказала Элен. — Лавиния, с каких щей симпатия эдак плачет?

— После расскажем, если придем на город. И что-нибудь бы немного погодя ни было, наш брат почесали во кино! А в настоящее время — хватит! Доставайте-ка деньги, наш брат уж с пришли.


В аптеке застоялся ласковый воздух; взрослые деревянные вентиляторы разгоняли его, да получи и распишись улицу вырывались волны запахов — пахло в таком случае арникой, ведь спиртом, так содой.

— Дайте ми получи и распишись отлично центов зеленых мятных конфеток, — сказала Лавиния хозяину. Как равно у всех, кого они видели во оный вечеринка бери полупустых улицах, физиомордия у него было бледное да решительное. — Надо но что-нибудь трескать на кино.

Он отвесил возьми высшая оценка центов зеленых конфет, насыпав их во растяпа серебряным совком.

— Какие ваш брат всё-таки в данный момент хорошенькие, — сказал он. — А днем, если ваш брат зашли пьяный содовой со шоколадом, девушка Лавиния, ваша сестра были такая хорошенькая равным образом серьезная, аюшки? единодержавно лицо инда стал ради вам расспрашивать.

— Вот как?

— Да, мужчина, который сидел вона тут, у стойки. Вы вышли, а симпатия продолжительно где-то глядел вас позже да спрашивает: «Это который такая?» — «Да сие ж Лавиния Неббс, — говорю. — Самая хорошенькая девчина во городе». — «И нечего сказать хороша, — говорит он. — А идеже возлюбленная живет?»

Тут домовладыка смутился равным образом прикусил язык.

— Не может быть! — сказала Франсина. — Неужели ваша сестра дали ему адрес? Поверить безвыгодный могу!

— Видите ли, мы один раз никак не подумал… «Да сверху Парк-стрит, — говорю, — знаете, у самого оврага». Так просто, малограмотный подумавши. А смотри сейчас, что услыхал, сколько Элизабет нашли убитую, круглым счетом равно спохватился. Бог твоя милость мой, думаю, что-нибудь а сие пишущий эти строки наделал!

И возлюбленный подал Лавинии кулек, на котором конфет было куда ни на есть больше, нежели нате отлично центов.

— Какой дурак! — закричала Франсина, да глазищи ее который раз наполнились слезами.

— Извините меня. Да ведь, может, тутовник пока что равно недостает сносно худого.

Все наравне завороженные смотрели для Лавинию. А возлюбленная была нисколько спокойна. Только хоть сколько-нибудь дрожало отчего-то внутри, мнимый до прыжком во холодную воду. Машинально возлюбленная протянула деньжата вслед конфеты.

— Нет, синь порох моя персона от вам никак не возьму, — сказал хозяин, отвернулся да стал напиваться какие-то бумаги.

— Ну смотри что. — Элен вскинула голову равно решительным шажком пошла уходить изо аптеки. — Сейчас ваш покорнейший слуга возьму такси, равным образом автор весь отправимся по части домам. Я ни капельки невыгодный намерена в дальнейшем шукать сообразно всей округе твой труп, Лавиния. Тот куверта замышляет недоброе. С какой-никакой сие стати спирт насчет тебя расспрашивал? Может, твоя милость хочешь, с целью во вытекающий раз в год по обещанию на овраге нашли тебя?

— Это был самый заведённый человек, — возразила Лавиния, долго повернулась равно обвела взглядом сумеречный город.

— Фрэнк Диллон в свою очередь человек, но, может быть, на правах разок он-то равно питаться Душегуб.

Тут они заметили, ась? Франсина безграмотный вышла изо аптеки неразлучно со ними, оглянулись равно увидели ее во дверях.

— Я заставила хозяина живописать ми того человека, — сказала она. — Расспросила, какой-либо некто от виду. Говорит, нездешний, во темном костюме. Какой-то белый равно худой.

— Все пишущий сии строки из перепугу неведомо зачем навыдумывали, — сказала Лавиния. — Не поеду ваш покорный слуга ни во каком такси, равным образом отнюдь не уговаривайте меня. Если быстро ми предназначено случаться следующей жертвой — что-то ж, беспричинно тому да быть. Жизнь не выделяя частностей ультра- скучна да однообразна, особенно на девицы тридцати трех полет ото роду, приближенно что-нибудь ужак далеко не мешайте ми возьми хоть для нынешний единожды поволноваться. Да да не насчет частностей сие глупо. Я положительно невыгодный красивая.

— Ты бог красивая, Лавиния. Ты красивей всех на городе, истинно покамест теперь, нет-нет да и Элизабет… — Франсина запнулась. — Просто твоя милость более чем гордая. Будь твоя милость взять сколько-нибудь посговорчивей, твоя милость бы уж давным-давно вышла замуж!

— Перестань хныкать, Франсина! Вот равным образом касса. Я плачу мешок единолично цент равным образом иду воззриться Чарли Чаплина. Если вас нужно таксо — пожалуйста, поезжайте. Я посмотрю микрофильм да офигительно дойду одна.

— Лавиния, твоя милость вместе с ума сошла! Мы безвыгодный оставим тебя тута вытворять глупости.

Они вошли во кинотеатр.

Первый время сделано окончился, во тускло освещенном зале народу было немного. Три подруги уселись во среднем ряду, кругом веяло лаком — подобает быть, а сейчас что-л. делает протирали медные дверные ручки; равным образом тогда по поводу выцветшей красной бархатной портьеры вышел обладатель равно объявил:

— Полиция просила нас завершить теперь пораньше, дай тебе весь могли приспеть до дому отнюдь не чересчур поздно. Поэтому автор невыгодный будем выказывать хронику равно теперь но пускаем фильм. Сеанс окончится во одиннадцать часов. Всем советуют — марш напрямую домой, никак не задерживайтесь сверху улицах.

— Это спирт говорит предумышленно интересах нас, Лавиния, — прошептала Франсина.

Свет погас. Ожил экран.

— Лавиния, — шепнула Элен.

— Что?

— Когда пишущий сии строки семо входили, улицу переходил мальчик на темном костюме. Он всего только зачем вошел на залец равно сидит не откладывая ради нами.

— Ох, Элен!

— Прямо следовать нами?

Одна после видоизмененный весь три оглянулись.

Они увидели незнакомое лицо, вовсе белое во жутком неверном отсвете серебристого экрана. Казалось, на темноте по-над ними нависли лица всех мужчин получай свете.

— Я позову управляющего! — И Элен пошла для выходу. — Остановите фильм! Зажгите свет!

— Элен, вернись! — крикнула Лавиния да встала.


Они поставили получай мензула пустые стаканы из-под содовой и, смеясь, слизнули ванильные усики с мороженого.

— Вот видите, на правах несуразно получилось, — сказала Лавиния. — Подняли такого типа гомон с ничего. Ужасно неудобно!

— Ну, автор виновата, — тихонько отозвалась Элен. Часы показывали уж половину двенадцатого. Три подруги вышли с темного кинотеатра, смеючись по-над Элен, со ними высыпали прочие аудитория равно зрительницы равно заспешили кто именно куда, на неизвестность. Элен как и пыталась усмехаться по-над собой.

— Ты исключительно как ни странно себе, Элен: бежишь до проходу равно кричишь: «Свет! Дайте свет!» Я подумала — безотлагательно умру. А вона тому бедняге!

— Он — братец управляющего, приехал с Расина.

— Я а извинилась, — возразила Элен, глядючи получай потолок, идеже всегда вертелся, вертелся равным образом разгонял разогретый ночной дух немалый вентилятор, ещё равно вновь обдавая их запахом ванили, мяты равно креозота.

— Не должно нам было приостанавливаться тут, вдребадан эту содовую. Ведь жандарм предупреждала.

— Да ну-ка ее, полицию! — засмеялась Лавиния. — Ничего автор этих строк отнюдь не боюсь. Душегуб уже, наверно, ради тысячи миль отсюда. Он в эту пору отнюдь не резво вернется, а по образу явится снова, сыщик его здесь а сцапает, гляди увидите. Правда, кинофильм чудесный?

Улицы были пусты — легковые механизмы равным образом фургоны, грузовики равно людей чисто метлой вымело. В витринах небольшого универсального магазина уже горели огни, а согретые ярким светом восковые манекены протягивали розовые восковые руки, выставляя для прилики пальцы, унизанные перстнями вместе с голубовато-белыми бриллиантами, иначе задирали оранжевые восковые ноги, привлекая мнение прохожего для чулкам равно подвязкам. Жаркие, синего стекла, шары манекенов провожали девушек, а они шли по мнению улице, пустой, равно как узбой высохшей реки, да их отражения мерцали на окнах, правильно водоросли, расцветающие на темных волнах.

— Как вам думаете, даже если я закричим, они прибегут ко нам возьми помощь?

— Кто?

— Ну, слушатели эта, изо витрин…

— Ох, Франсина!

— Не знаю…

В витринах стояла тысяча мужчин да женщин, застывших равно молчаливых, а получай улице они были исключительно втроем, равным образом стукко их каблуков в области спекшемуся асфальту пробуждал резкое эхо, согласно правилам вдогонку трещали выстрелы.

Красная неоновая только слава тускло мигала на темноте и, когда-когда они проходили мимо, зажужжала, равно как умирающее насекомое.

Впереди лежали улицы — белые, спекшиеся. Справа равно по левую сторону по-над тремя хрупкими женщинами вставали высокие деревья, да ветр шевелил густую листву просто-напросто получи самых макушках. С остроконечной башни здания свида показалось бы — летят объединение улице три пушинки одуванчика.

— Сперва наша сестра проводим тебя, Франсина.

— Нет, автор провожу вас.

— Не глупи, — возразила Лавиния. — Твой Электрик-парк — сие такая даль. Проводишь меня, а после тебе придется рекуперироваться до дому вследствие овраг. Да опять-таки кабы возьми тебя вместе с дерева упадет как например нераздельно листочек, у тебя хорошенького понемножку отделение сердца.

— Что ж, о ту пору ваш покорный слуга останусь спать у тебя, Лавиния, — сказала Франсина. — Ведь изо всех нас твоя милость самая хорошенькая.

Так они шли, двигаясь, примерно три стройных равным образом нарядных манекена, согласно залитому лунным светом морю зеленых лужаек равным образом асфальта, да Лавиния приглядывалась для черным деревьям, сколько проплывали за обе стороны через них, прислушивалась ко голосам подруг — они вполголоса болтали да пытались хоть смеяться; да найт можно подумать ускоряла шаг, позднее помчалась изо всех сил — да ведь кой-как плелась, равно всегда быстро неслось куда-то, да целое казалось раскаленным дочиста да жгучим, во вкусе снег.

— Давайте петь, — предложила Лавиния. И они запели «Свети, свети, осенняя луна…». Они шли, взявшись около руки, невыгодный оглядываясь назад, равным образом задумчиво, вполслуха пели. И чувствовали, в качестве кого жаркий из-за будень битюм понемногу остывает у них лещадь ногами.

— Слушайте! — сказала Лавиния.

Они прислушались для летней ночи. Стрекотали сверчки, вдалеке склянка возьми здании свида пробили без участия четверти двенадцать.

— Слушайте!

Она да самочки прислушивалась. В темноте скрипнул гамачок — сие мистер Терн вышел получай веранду шабнуть пизда сном последнюю сигару равно в полном молчании в отрыве сидел во гамаке. Розовый мочка сигары как черепаха качался назад равно вперед.

Огни последовательно гасли, гасли — равным образом погасли совсем. Погасли огни во маленьких домишках, равным образом на больших домах, желтые огни равным образом зеленые, фонари равно фонарики, свечи, керосиновые лампы равно лампочки сверху верандах — равно всё-таки живое спряталось вслед медными, железными, стальными замками, засовами да запорами, думала Лавиния, всё-таки живое забилось во тесные, темные каморки, завернулось да укрылось вместе с головой. Люди лежат на кроватях, бери них светит луна. Там, у себя на спальнях, они околесица безвыгодный боятся, дышат казаться равно спокойно, вследствие этого в чем дело? они далеко не одни. А автор идемте по части улице, по части остывающему ночному асфальту. И по-над нами светят редкие уличные фонари, отбрасывая неверные, пьяные тени.

— Вот равно твой дом, Франсина. Спокойной ночи!

— Лавиния, Элен, переночуйте у меня. Уже бог поздно, почитай полночь. Я уложу вам во гостиной. Сварю горячего шоколада… короче эдак весело! — Франсина обняла их обеих.

— Нет, спасибо, — сказала Лавиния. И Франсина заплакала.

— Ох, сделай милость, неграмотный начинай безвыездно сначала, — сказала Лавиния.

— Я неграмотный хочу, чтоб твоя милость умерла, — всхлипывала Франсина, равно деньги ручьем катились в соответствии с ее щекам. — Ты такая красивая равным образом милая, ваш покорнейший слуга хочу, с намерением твоя милость осталась жива. Ну, пожалуйста, пожалуйста, безграмотный уходи!

— Вот стрела-змея невыгодный думала, аюшки? твоя милость с подачи сего в такой мере разволнуешься. Я приду ко дворам равным образом зараз тебе позвоню.

— Обещаешь?

— Ну конечно, да скажу, в чем дело? однако на порядке. А грядущее да мы от тобой устроим во Электрик-парке пикник. Я самоё приготовлю сандвичи из ветчиной. Ладно? Видишь, пишущий эти строки решительно безграмотный собираюсь умирать.

— Значит, твоя милость позвонишь?

— Я а обещала!

— Ну, тем временем спокойной ночи, спокойной ночи! Франсина одним зараз взбежала получи и распишись крылечко да юркнула на дверь, которая точно по мановению волшебного жезла но захлопнулась после ней, да засим загремел засов.

— Теперь автор этих строк отведу на флэт тебя, Элен, — сказала Лавиния.


Часы получи и распишись здании свида пробили полночь. Звуки летели надо пустынным городом — никогда в жизни уже отнюдь не был некто таким пустынным. И замерли по-над пустынными улицами, по-над пустыми палисадниками равно опустелыми лужайками.

— Девять, десять, одиннадцать, двенадцать, — считала Лавиния, держа Элен около руку.

— Правда, чувствуешь себя когда-то странно? — спросила Элен.

— Ты насчёт чем?

— Как подумаешь, аюшки? автор сих строк без дальних слов пойдемте соответственно улице, а до сей времени человеки спокойно лежат на постели из-за запертыми дверями. Ведь сейчас, наверно, возьми тысячу миль вкруг всего автор одни остались по-под открытым небом.

До них донесся туманный шум, марширующий с теплой да темной глубины: байрак был уж недалеко.

Через побудьте здесь они стояли у на родине Элен равно долгим взглядом смотрели корешок для друга. Ветер дохнул запахом прозрачной свежести. По небу потянулись облака, да лунный диск померкла.

— Может быть, во всяком случае останешься у меня, Лавиния?

— Нет, ваш покорнейший слуга пойду домой.

— Иногда…

— Что иногда?

— Иногда ми начинает казаться, в чем дело? человечество самочки ищут смерти. Сегодня вечерком твоя милость ведешь себя престранно.

— Просто ваш покорнейший слуга ни на лепту неграмотный боюсь, — ответила Лавиния. — И мне, наверно, малость любопытно. И моя персона невыгодный теряю головы. Если трактовать трезво. Душегуб ни за что никак не может теперь состоять где-нибудь поблизости. Такой переполох, равно все архангел получи ногах.

— Твоя архангел давным-давно сделано под своей смоковницей да спит сладким сном.

— Ну, так например так: автор развлекаюсь, по малой мере равным образом с грехом пополам рискованно, а на общем никак не опасно. Если бы сие было равным образом во самом деле опасно, аз многогрешный бы, конечно, осталась у тебя.

— А неожиданно во глубине души тебе равным образом да неграмотный позывает жить?

— Глупости! И сколько ваша сестра вместе с Франсиной такое выдумываете!

— Мне что-то около совестно! Ты всего лишь единаче доберешься впредь до дна оврага равно пойдешь сообразно мосту, а автор поуже буду втемную горячее какао!

— Выпей чашку вслед за мое здоровье. Спокойной ночи!

Лавиния Неббс вышла одна получи спящую улицу, во безмятежность августовской ночи. Дома стояли темные, ни одно отверстие безграмотный светилось, эдак лаяла собака. «Через пяточек минут мы буду сделано в родных местах да на безопасности, — думала Лавиния. — Через высшая оценка минут аз многогрешный позвоню этой глупышке Франсине. Я…»

И шелковица симпатия услышала голос.

Вдалеке, меж деревьев, мужицкий баритон пел: «Под июньской луной жду свиданья со тобой…»

Лавиния прибавила шагу.

Голос пел: «Я тебя обниму… равно своей назову…»

В тусклом лунном свете соответственно улице ленивой, беспечной походкой шел человек.

«Если быстро придется, побегу равным образом постучусь во любую дверь», — думала Лавиния.

«Под июньской луной жду свиданья из тобой», — пел незнакомец, помахивая длинной дубинкой.

— Ба, кто такой сие шелковица бродит? Нашли промежуток времени в целях прогулок, обращение Неббс, неча сказать!

— Сержант Кеннеди? Разумеется, сие был он.

— Давайте-ка автор провожу вам вплоть до дому.

— Спасибо, моя персона равным образом одна дойду.

— Но во всяком случае придется двигаться посредством овраг…

Да, думала Лавиния, хотя со мужчиной моя особа после лощина никак не пойду, пусть даже если бы симпатия полицейский. Откуда ми знать, кто такой изо вам Душегуб?

— Ничего, — сказала она. — Я пойду быстро.

— Тогда моя особа подожду здесь, — предложил он. — Если вас понадобится помощь, лишь крикните. Я услышу да точно по мановению волшебного жезла прибегу.

— Спасибо.

И возлюбленная пошла дальше, а дьявол остался единодержавно около фонарем равным образом вдругорядь замурлыкал свою песенку.

«Ну вот», — сказала возлюбленная себе.

Овраг.

Лавиния стояла сверху верхней изо ста тринадцати ступенек, которые вели долу сообразно крутому склону; позднее желательно было отшагать семьдесят ярдов в соответствии с мосту да опять взлететь наверх, ко Парк-стрит. И сверху во всем этом пути — лишь единодержавно фонарь. Через три минуты ваш покорный слуга поверну ключ, да отопру калитка мои дома, да войду, подумала она. Ничего со мной неграмотный случится вслед за какие-нибудь сто восемьдесят секунд.

Она азбука проходить согласно бесконечным, позеленевшим с плесени ступенькам во овраг.

— Одна, две, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, — считала возлюбленная их шепотом.

Лавиния шла медленно, да задыхалась, аккуратно ото быстрого бега.

— Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать ступенек, — задыхаясь, шептала она.

— Это сделано пятая пакет пути, — объявила возлюбленная себе. Овраг был солидный да черный, черный, непроглядно-черный! И вполне круг остался позади, подсолнечная тех, который ровно спит во своей постели; запертые двери, город, аптека, кинотеатр, огни — постоянно осталось позади. А на этом месте — единовластно овраг, всего симпатия вкруг — угольный да огромный.

— Ведь нисколько малограмотный случилось, правда? И безлюдно на этом месте нет. Двадцать хорошо ступеньки, двадцать пять. А помнишь, на детстве ты да я пугали доброжелатель друга сказками касательно привидениях?

Она прислушалась ко собственным шагам — они отсчитывали ступеньку следовать ступенькой.

— Помнишь сказочку оборона то, во вкусе на хижина ко тебе приходит сизо-черный человек, а твоя милость поуже лежишь на постели? И видишь симпатия сейчас для первой ступеньке лестницы, которая ведет для тебе во спальню. Вот возлюбленный ранее возьми дальнейший ступеньке. Вот поуже держи третьей, нате четвертой, возьми пятой! Помнишь, в духе вам всё-таки визжали равно смеялись, слушая эту сказочку? И чисто панический чернявый душа поуже нате двенадцатой ступеньке, чисто спирт открывает проем на твою комнату, чисто целесообразно у твоей кровати. «АГА, ПОПАЛАСЬ!»

Лавиния вскрикнула. Никогда на жизни симпатия далеко не слыхала такого отчаянного вопля. И хозяйка вовек на жизни невыгодный кричала эдак громко. Она остановилась, замерла бери месте да ухватилась следовать деревянные перила. Сердце во титьки разрывалось. Его исступленный стук, казалось, заполнил вселенную.

«Вот, смотри оно! — кричало хоть сколько-нибудь у нее внутри. — Там, внизу, по-под фонарем черт-те где стоит! Нет, еще скрылся. Но спирт меня ждал!»

Лавиния прислушалась.

Тишина.

На мосту — никого.

Ничего немного погодя нет, думала она, держась вслед сердце. Ничего. Дура я! Зачем было припоминать эту сказку? До а глупо! И который ми нынче делать?

Сердце понемногу успокоилось.

Позвать сержанта Кеннеди? Может, некто слышал, в духе ваш покорнейший слуга завопила?

Она заново прислушалась. Ничего. Ничего.

Пойду дальше. Это всё-таки та глупая притча виновата.

Она ещё основания вычислять ступеньки.

— Тридцать пять, тридцатка шесть, осторожно, отнюдь не грянуть бы. Я несложно дура. Тридцать семь, число восемь… девять, мешок да уже две, значит, сороковничек две, сейчас только который не полпути.

Она паки замерла.

— Погоди, — сказала симпатия себе. Сделала шаг. Раздалось эхо. Еще шаг. Снова эхо. Чужой шаг, держи долю секунды позже.

— Кто-то отлично из-за мной, — шепнула симпатия оврагу, черным сверчкам, равным образом затаившимся зеленым лягушкам, да черной речке. — Кто-то по рукам сзаду за лестнице. Я боюсь обернуться.

Еще шаг, опять эхо.

— Как токмо аз многогрешный шагну, дьявол равно как шагает. Шаг да эхо.

— Сержант Кеннеди, сие вы? — боязливо спросила симпатия у оврага.

Сверчки молчали.

Сверчки прислушивались. Ночь прислушивалась для ней равным образом ко ее шагам. Все дальние ночные луга равно по сию пору ближние ночные деревья вокруг, наперерез кому/чему обыкновения, застыли равным образом никак не шевелились; листья, кусты, звезды равным образом ежовник на лугах — по сию пору против всякого чаяния замерло равно слушало, в качестве кого бьется дух Лавинии Неббс. И может быть, в среднем ради тысячу миль, для глухом полустанке, идеже с поезда по поезда — целая вечность, бобыль путник читает теперь газету подле тусклом свете единственной лампочки — равным образом беспричинно поднимет голову, прислушается да спросит себя: почто это? И подумает: наверно, без затей дурила стучит в соответствии с дуплистому стволу. Но нет, сие отнюдь не дятел, сие Лавиния Неббс, сие ее середыш стучит что-то около громко.

Тишина. Тишина летней ночи, что-нибудь раскинулась возьми тысячи миль, затопила землю, по правилам белое море, полное теней. Скорей, скорей! Все далее объединение ступенькам. Беги!

Она услышала музыку. Безумие, глупость, а возьми нее обрушилась мощная подъём музыки, да туточки оказалось — симпатия бежит, бежит во страхе да ужасе, а на каком-то уголке сознания, пока что усиливая равным образом нагнетая страх, красиво грозная, тревожная стеб равным образом толкает ее однако дальше, дальше, скорее, скорее, равным образом симпатия летит равно падает весь ниже, ниже, получи и распишись самое земля оврага.

— Еще немножко! — молила Лавиния. — Сто восемь, девять, сто десяток ступенек! Наконец-то дно! Теперь бегом! Через мост!

Она торопила руки, ноги, по сию пору тело, всё собственный страх, симпатия приказывала во всем фибрам своего существа на эту ослепительную да страшную минуту, от случая к случаю симпатия бежала по-над шумной быстрой речкой по части пустынным, гулким, качающимся равным образом упругим, с грехом пополам ли далеко не живым доскам, а следовать ней в области мосту гнались шаги да настигали, настигали, равным образом симфоджаз равно как гналась следом, пронзительная равным образом бессвязная…

Он догоняет, неграмотный оборачивайся, малограмотный смотри, буде увидишь его — перепугаешься сильно равно поуже безграмотный сможешь свихнуться вместе с места. Беги, беги!

Она бежала по части мосту.

Господи боже, прошу тебя, молю, дай ми влететь наверх! Вот равным образом подъем, тропинка, в эту пору среди холмов, ох, во вкусе темно, равно однако таково далеко! Если ваш покорный слуга пусть даже закричу, в настоящий момент сие уж безграмотный поможет; правда автор равно безвыгодный во силах кричать. Ну вот, развязка тропки, видишь да улица; господи, даже бы добраться, разве лишь только автор доберусь домой, сильнее ввек во жизни никуда никак не пойду одна. Я была дура, неужели да, ваш покорный слуга была дура, мы безграмотный знала, сколько такое страх, же всего-навсего бы где раки зимуют днесь на хазу — клянусь, ваш покорный слуга поуже ни в жизнь никуда отнюдь не пойду сверх Элен сиречь Франсины! Вот да улица. Теперь при помощи дорогу!

Она перебежала посторонись да кинулась подалее за тротуару.

Ну гляди крыльцо! Мой дом! Господи, дай ми до сего поры минутку, автор этих строк войду да запру дверца — равным образом автор этих строк спасена!

И шелковица — по образу глупо, прежде не долго думая находить такие пустяки, скорей, скорей, неграмотный лишаться чего ни секунды, да что ни говори возлюбленная заметила: некто блестит на темноте — недопитый микрофон лимонада, симпатия оставила его тут, получай веранде, давным-давно, время назад, аж полвечера тому назад… Стакан вместе с лимонадом целесообразно туточки преспокойно, наравне ни на нежели малограмотный бывало… и…

Непослушные коньки поднялись до ступенькам крыльца, пакши тряслись равным образом ни за что отнюдь не попадали на мультилок ключом. Сердце стучало сверху огулом свет. И черт знает что в середине безысходно кричало с страха.

Наконец-то родничок во замке.

Открывай же, скорей, скорей!

Дверь распахнулась.

Скорей туда. Захлопывай!

Она захлопнула дверь.

— Теперь возьми ключ, получи засов, получи и распишись весь запоры! — задыхаясь, прошептала Лавиния. — Крепче, крепче, надежнее!

Дверь заперта крепко, надежно.

Музыка умолкла. Она вторично прислушалась для стуку сердца — дьявол понемногу стихал.

Дома! Наконец-то! Дома да во безопасности! Спасена, спасена, дома! Она во изнеможении прислонилась задом для двери. Спасена, спасена! Слушай! Ни звука. Спасена, знаменитость богу, спасена, во безопасности, дома. Никогда, ни в жизнь пуще безвыгодный выйду ввечеру для улицу. Буду находиться дома. Никогда во жизни пуще безвыгодный пойду вследствие данный овраг! Дома, дома, спасена, весь хорошо, на правах по сию пору хорошо! Дверь заперта, всё-таки хорошо. Стоп! Выгляни на окно.

Она выглянула.

Да чай тама безлюдно извините! Никого! И десятая спица решительно вслед за мной да далеко не шел. Никто меня отнюдь не догонял. Лавиния вздохнула равно только-только было безграмотный засмеялась надо собой. Ну очевидно же! Если бы кто-нибудь ради мной гнался, симпатия бы, конечно, меня поймал! Не приблизительно стрела-змея моя особа ахнуть неграмотный успеешь бегаю… И получай веранде безлюдно нет, равно закачаешься дворе тоже… Какая мы глупая! Ни ото что-что автор этих строк безграмотный убегала. В этом овраге беспричинно но безопасно, наравне во любом другом месте. И как ни говорите в качестве кого хоть куда дома! Так тепло, уютно, перевелся отпустило места получай земле!

Она протянула руку ко выключателю равно замерла.

— Что? — сказала она. — Что? Что такое?! У нее вслед задом некоторый откашлялся.


— А, чтоб им холодно было, все-то они портят!

— Да твоя милость отнюдь не расстраивайся, Чарли!

— Ну ладно, а для аюшки? наша сестра нынче будем говорить? Какой выгода апострофировать кого для Душегуба, коли его ажно в отлучке сильнее на живых? Это ныне ни капельки неграмотный страшно.

— Не знаю, как бы ты, Чарли, — сказал Том, — а мы заново пойду для «Летнему льду». Сяду тама у двери равно стану воображать, будто бы возлюбленный живой, равно вновь у меня стужа пойдет в области коже.

— Ну, сие обман.

— А в качестве кого а быть, ежели совершенно в отлучке нисколько страшного? Приходится отчего-то придумывать.

Дуглас малограмотный слушал, в чем дело? считается Том из Чарли. Он глядел в хата Лавинии Неббс равным образом бормотал:

— Вчера к вечеру мы был во овраге. Я сие видел. Я однако видел. А согласно дороге на хазу проходил тут. И видел сей самый сосуд со лимонадом сверху веранде, после этого покамест оставался лимонад. Мне хоть захотелось его допить. Вот бы, думаю, прикончить его. Я был на овраге равно туточки тоже. Я был во самой-самой густее всего.

Том равно Чарли, во свою очередь, неграмотный обращали никакого внимания получи и распишись Дугласа.

— Если хочешь знать, — говорил Том, — моя персона да невыгодный верю вовсе, ась? Душегуб умер.

— Да твоя милость ж самовольно был шелковица утром, нет-нет да и «Скорая помощь» вынесла сего человека получи носилках.

— Ясно, был, — сказал Том.

— Ну вот, сие дьявол самый равно очищать — Душегуб, дурень ты! Читай газеты! Целых червон парение дьявол увертывался да отнюдь не попадался — да во старушка Лавиния Неббс беретка равно протыкает его самыми обыкновенными ножницами! Вечно суются безграмотный на свое дело.

— Что а ей, по-твоему, извинять щипанцы да нехай некто ее спокойненько душит?

— Нет, с экой сие радости же, а взять хоть выскочила бы изо дому, побежала бы, который ли, до улице, заорала бы: «Душегуб! Душегуб!» А возлюбленный бы тем временем улизнул. Да-а, поперед вчерашней полуночи у нас на городе было так например черт знает что хорошее. А ныне такая безветрие согласен гладь, что такое? хоть тошно!

— В свежий в один из дней говорю тебе, Чарли: Душегуб безвыгодный умер. Я видел его лицо, да твоя милость равным образом видел. И Дуг видел его, верно, Дуг?

— Что? Да, кажется. Да.

— Все его видели. Так вот, ваша милость ми скажите: похож он, по-вашему, получи и распишись Душегуба?

— Я… — начал Дуглас равно умолк. Прошло секунд пять.

— Бог твоя милость мой, — прошептал наконец-то Чарли. Том ждал равным образом улыбался.

— Он ни капельки никак не похож возьми Душегуба, — ахнул Чарли. — Он похож без затей для человека!

— Вот поэтому да оно! Сразу видимое дело — самый дюжинный человек, кто ажно мухи никак не обидит! Уж буде твоя милость Душегуб, в такой мере долженствует существовать равным образом похож получи Душегуба, верно? А настоящий похож сверху лотошника — знаешь, какой-никакой вечерком пред кинокартина торгует конфетами.

— Что ж, по-твоему, сие был прямо какой-либо бродяга? Шел согласно городу, увидал порожний землянка да забрался туда, а девушка Неббс взяла несомненно со временем его равно убила?

— Ясно.

— Постой-ка! Мы во всяком случае малограмотный знаем, экой Душегуб не без; виду. Никаких его карточек автор сих строк неграмотный видали. А который его видел, те ни ложки выговорить безвыгодный могут, благодаря чего что-то они еще мертвые.

— Ты с удовольствием знаешь, какой-нибудь Душегуб вместе с виду, равным образом аз многогрешный знаю, равно Дуг тоже. Он бесспорно высокий, да?

— Ясно…

— И во что-нибудь бы в таком случае ни стало бледный, да?

— Правильно, бледный.

— И костлявый, вроде скелет, равно копна длинные, черные, да?

— Ну да, пишущий эти строки завсегда беспричинно да говорил.

— И глазищи вылупленные равным образом зеленые, что у кошки?

— Правильно, огульно тут, тютелька на тютельку.

— Ну вот. — Том фыркнул. — Вы а видели сего беднягу, которого выволокли изо на родине обращение Неббс. Какой он, по-вашему?

— Маленький, рыло вино равным образом пусть даже словно толстый, ворса — котофей наплакал равно те какие-то рыжеватые… Ай ага Том, попал на самую точку! Пошли! Зови ребят! Ты им в свой черед совершенно растолкуешь. Ясно, Душегуб живой! Он сегодняшний день в ночь ещё хорош повсеместно носиться равным образом сыскивать себя жертву.

— Угу, — сказал Том равным образом одновременно задумался.

— Ты молодчина, Том, здорово живешь соображаешь. Никто бы с нас безграмотный сумел гляди этак поломать по сию пору дело. Целое титанида крохотку неграмотный полетело наверх тормашками, исполать твоя милость кстати выручил. величественный бросьте безвыгодный решительно пропащий! Эй, ребята!

И Чарли умчался прочь, горланя изумительный весь рукав равно размахивая руками.

А Том однако стоял получай тротуаре под домом Лавинии Неббс. Он был бледен.

— Бог твоя милость мой, — шептал он. — Что но аз многогрешный такое натворил?

И повернулся ко Дугласу.

— Послушай, Дуг, что-нибудь а сие ваш покорный слуга натворил? Дуглас невыгодный сводил гляделки вместе с дома. Губы его шевелились.

— Вчера ввечеру ваш покорный слуга был во овраге. Я видел Элизабет Рэмсел. И автор этих строк проходил после этого согласно дороге домой. И видел шлюмка не без; лимонадом там, для веранде. Только былое вечером. Я ажно был в силах его выпить… Я его крохотку далеко не выпил…


Она была изо тех женщин, у кого во руках век увидишь метлу, иначе пыльную тряпку, или — или мочалку, либо — либо поварешку. Утром она, черт знает что мурлыча себя почти нос, срезала вместе с челнок подгоревшую корочку, денно ставила пироги на духовку, а во полусумрак вынимала их. Когда симпатия несла на буфетец фарфоровые чашки, они звенели, как следует колокольчики. Она энергично сновала согласно комнатам, кажется пылесос, выискивая малейшие пылинки, наводя кругом чистоту равно порядок. В каждом окне стекла сверкали, на правах зеркала, вбирая во себя солнечные лучи. Дважды на будень симпатия обходила вполне верт от лопаткой на руках — равно всюду, идеже возлюбленная проходила, сей же час распрямлялись да вспыхивали резче трепетные огоньки цветов. Спала возлюбленная спокойным сном, вслед всю найт переворачивалась вместе с боку получай сторона раза три, невыгодный больше, — возлюбленная все отдыхала, правильно белая головка перчатка, которую получай рассвете сызнова заполнит неутомимая рука. А проснувшись, нетрудно касалась людей да поправляла их, наравне покосившиеся картины.

Но теперь…

— Бабушка, — говорили целое на доме. — Прабабушка. Казалось, должно было уложить длинный-длинный столбик чисел — да смотри пока что к концу лещадь чертой выводишь самую последнюю, окончательную. Она начиняла индеек, цыплят, голубей, взрослых людей равным образом мальчишек. Она мыла потолки, стены, больных да детей. Она настилала в полы линолеум, чинила велосипеды, разводила полымя на печах, мазала йодом тысячи царапин равным образом порезов. Неугомонные шуршики ее неграмотный знали устали — цельный число они утоляли чью-то боль, вещь разглаживали, вещь придерживали, кидали бейсбольные мячи, размахивали яркими крокетными молотками, сажали мовра на черную землю, укрывали так яблоки, запеченные во тесте, так жаркое, в таком случае детей, разметавшихся умереть и невыгодный встать сне. Она опускала шторы, гасила свечи, поворачивала выключатели и… старела. Если оглянуться назад, видно: возлюбленная переделала для своем веку тысячи миллионов самых разных дел, да видишь однако сложено равным образом подсчитано, выведена последняя цифра, концевой ноль без палочки долго становится получай место. И теперь, со мелом во руке, возлюбленная отступила с доски жизни, да молчит, да смотрит получай нее, равно без дальних разговоров возьмет тряпку да постоянно сотрет.

— Что-то пишущий эти строки уже хотела… — сказала прабабушка. — Что-то ваш покорный слуга хотела…

Без всякого шума равно суматохи возлюбленная обошла круглый дом, добралась напоследках поперед лестницы и, никому синь порох никак не сказав, одна поднялась получи три пролета, вошла на свою комнату равным образом в полном молчании легла, в духе старинная мумия, перед прохладные белоснежные простыни равно азбука умирать. И вдругорядь голоса:

— Бабушка! Прабабушка!

Слухи что касается том, нежели возлюбленная со временем занимается, скатились наверх за лестнице, ударились относительно самое основание да расплескались сообразно комнатам, из-за двери равным образом окна, за улице вязов впредь до края зеленого оврага.

— Сюда, сюда!

Вся хомут собралась у ее постели.

— Не мешайте ми быть спокойно, — шепнула она. Ее недуг отнюдь не уловить было ни во кой микроскоп; тихо, хотя неодолимо нарастала усталость, до этого времени тяжелело маленькое равно хрупкое, во вкусе у воробышка, тело, равно кошмар затягивал — глубоко, целое глубже равно глубже.

А ее дети да детьми ее детей ни за что невыгодный верилось: так-таки то, зачем происходит, таково нетрудно равно естественно, да ни плошки неожиданного после этого нет, из каких мест но у них такая тревога?

— Послушай, бабушка, сие без труда нечестно. Ты но знаешь, без участия тебя развалится огулом дом. Нам надлежит приготовиться, дай нам взять хоть годочек сроку!

Прабабушка открыла единственный глаз. Все ее девяносто полет умиротворенно глядели для врачей, равно как иллюзия с чердачного окна пустующего дома.

— Том…

Мальчика прислали одного; симпатия подошел для самой кровати, с целью разобрать шепот.

— Том, — слабо, издалека шептала прабабушка. — В южных морях наступает на жизни каждого мужской пол этакий день, когда-никогда симпатия понимает: время сказать прости со всеми друзьями равно удалиться прочь, равным образом спирт этак равным образом делает, равно в такой мере оно равно требуется быть, благодаря тому что в чем дело? настал его час. Вот этак да сегодня. Мы из тобой беда похожи — твоя милость в свой черед от времени до времени засиживаешься возьми субботних утренниках прежде девяти вечера, нонче автор сих строк отнюдь не пошлем вслед за тобой отца. Но помни. Том, эпизодически те но ковбои начинают бросать во тех но индейцев для тех а горных вершинах, самое лучшее — тихонько оклематься со стула да полить ручьем прямиком для выходу, равным образом невыгодный есть смысл оглядываться, да ни по отношению нежели далеко не должно жалеть. Вот ваш покорнейший слуга да ухожу, доколе ваш покорнейший слуга весь пока что счастлива равно житьё ми единаче невыгодный наскучила.

Следующим для ней привели Дугласа.

— Бабушка, кто такой а весною хорэ собачить крышу? Каждую весну, во апреле — в такой мере так повелось от незапамятных времен, — получи и распишись крыше поднимался перестук, в точности ее долбили дятлы. Но сие были невыгодный птицы: тама бог ведает каким образом забиралась прабабушка равным образом подина самым небом, с настроением напевая, бомбардир гвозди да пеняжник черепицы.

— Дуглас, — прошептала она. — Никогда невыгодный позволяй никому осыпать ругательствами крышу, если бы сие отнюдь не доставляет ему удовольствия.

— Хорошо, бабушка.

— Как придет апрель, оглянись окрест да спроси: «Кто хочет починять крышу?» И если бы кто-нибудь обрадуется, заулыбается, он-то тебе да нужен. Потому сколько вместе с этой крыши виден всё город, равно симпатия тянется ко полям, а полина тянутся вслед за окраина земли, да речка блестит, равно утреннее озеро, равным образом пернатые поют получи и распишись деревьях лещадь тобой, да тебя овевает самый первый вешний ветер. Даже чего-нибудь одного довольно, воеже весною сверху заре индивидуальность от радостью забрался взять сверху флюгер. Это — пора великих свершений, дай только лишь случай…

Ее звук ступень за ступенью затих.

Дуглас плакал.

Она опять-таки встрепенулась.

— Отчего а твоя милость плачешь?

— Оттого, что-то завтрашний день тебя тогда безграмотный будет. Старуха поглядела во маленькое ручное зеркальце, следом повернула его ко мальчику. Он посмотрел получи и распишись ее отражение, дальше для свое, попозже заново сверху нее.

— Завтра поутру моя особа встану на семь часов равным образом путем вымою радары равно шею, — сказала она. — Потом побегу не без; Чарли Вудменом во церковь, позже получи и распишись человек во Электрик-парк. Я буду плавать, сновать босиком, повергаться вместе с деревьев, разжевывать мятную жевательную резинку… Дуглас, Дуглас, неужто в духе тебе неграмотный стыдно? Ногти твоя милость себя стрижешь?

— Да, бабушка.

— И безвыгодный плачешь, когда-никогда твое интрузив возрождается каждые семь полет не так — не то чаятельно сего — в отдельных случаях у тебя бери пальцах равно во машина отмирают старые клетки да рождаются новые? Ведь сие тебя неграмотный огорчает?

— Нет, бабушка.

— Ну вот, подумай, мальчик. Только истукан достанет сберегать конечности ногтей. Ты когда-нибудь видал, с намерением аспид старалась сберечь свою старую кожу? А во всяком случае во этой кровати в ту же минуту только лишь равным образом осталось, что-то остаток ногтей ага старая, облезлая кожа. Стоит безраздельно только разок расслабиться поглубже — равно автор этих строк рассыплюсь на прах. Главное — неграмотный та я, что-то туточки лежит, а та, что такое? сидит в краю кровати равным образом смотрит возьми меня, равным образом та, в чем дело? теперь внизу готовит ужин, равно та, сколько возится во гараже вместе с машиной или — или читает книгу на библиотеке. Все сие — частицы меня, они-то равно поглощать самые главные. И ваш покорный слуга пока решительно далеко не умираю. Никто вовек безвыгодный умирает, разве у него снедать детвора да внуки. Я до сей времени беда протяжно буду жить. И от тысячу планирование будут водиться для свете мои потомки — точный город! И они будут лузгать кислые яблоки во тени эвкалиптов. Вот выше- возражение всем, кто такой задает мудреные вопросы. А сейчас аллегро пришли семо всех остальных!

И в конце концов все хомут собралась на спальне — стоят, пунктуально в вокзале провожают кого-то на незапамятный путь.

— Ну вот, — говорит прабабушка, — чисто да все. Скажу честно: ми подкупающе быть свидетелем всех вы вокруг. На будущей неделе принимайтесь следовать работы на саду, да ради уборку во чуланах, да час скупить детьми одежду для зиму. И однажды олигодон на этом месте малограмотный короче праздник частицы меня, которую для того уборная называют прабабушкой, непохожие некоторые частицы, которые называются дядечка Берт, равным образом Лео, равно Том, да Дуглас, равно однако остальные, должны меня заменить, да кто ни попало пес не без; ним делает что-то сможет.

— Хорошо, бабушка.

— И, пожалуйста, безвыгодный устраивайте в этом месте завтрашний день никакого шума да толчеи. Не желаю, с целью ради меня говорили всякие лестные слова: ваш покорный слуга самочки всё-таки их вместе с гордостью сказала на свое время. Я сверху своем веку отведала каждого блюда да станцевала отдельный пляска — лишь безраздельно пирог покамест следует попробовать, всего-навсего одну мелодию остается спеть. Но пишущий эти строки отнюдь не боюсь. По правде говоря, ми ажно интересно. Я нуль безвыгодный собираюсь упустить, следует поесть да ото смерти. И, пожалуйста, безвыгодный волнуйтесь вслед меня. А сейчас уходите всё-таки равным образом давайте ми уснуть…

Где-то тихонько закрылась дверь.

— Вот так-то лучше…

Она уютно свернулась во теплом сугробе полотна равным образом шерсти, простынь да одеял, да лоскутное автопокрывало горело всеми цветами радуги, пунктуально цирковые флажки во старину. Так симпатия лежала, маленькая, затихшая, да ждала — почему же? — нисколько во вкусе восемьдесят вместе с лишком полет назад, когда, просыпаясь в соответствии с утрам, возлюбленная нежилась во постели, расправляя снова отнюдь не окрепшие косточки.

«Когда-то куда давно, — думала она, — ми снился сон, да некто был экий хороший, равно сразу меня разбудили — сие было во оный день, в некоторых случаях ваш покорный слуга родилась. А теперь? Постой-ка, дай сообразить… — Она унеслась мыслями во прошлое. — Да, что-то около по части чем, бишь, я?.. — думала она. — Девяносто лет… Как нынче поймать ту ниточку да окропить живой водой оный прежний сон? — Она высунула из-под одеяла высохшую руку. — А, вот… Да, во оно». Она улыбнулась. Повернула голову получи подушке, погружаясь глубже во теплый, шерстистый снег. Вот так-то лучше. Да, днесь симпатия в который раз возникал на ее памяти, бесконфликтно да безмятежно, как бы тихое море, что такое? плещет насчёт бесконечный, вечнозеленый берег. И смотри древний отключка теплой волной коснулся ее, равным образом поднял изо снежного сугроба, равным образом бережно понес по-над забытой сделано кроватью.

Внизу они чистят серебро, думала она, прибирают на погребе равным образом подметают комнаты да коридоры. Слышно, в качестве кого за всему дому по рукам неугомонная жизнь.

— Все хорошо, — прошептала прабабушка, равным образом видение подхватил ее. — Как равно совершенно на жизни, сие правильно, целое круглым счетом равно нужно быть.

И волны повлекли ее во открытое море.


— Привидение! — закричал Том.

— Нет, — ответил голос. — Это я.

В темную спальню, наполненную ароматом яблок, ворвался фиктивный свет. Баночка размером во четвертая литра, определённо повисшая во воздухе, переливалась множеством мерцающих огоньков. В этом мертвенно-бледном сиянии возвышенно светились зеницы Дугласа. Он таково загорел, зачем его моська равно шуршалки капли растворились во темноте, а ночная оболочка казалась бесплотным видением.

— Ух ты! — выдохнул Том. — Двадцать, число светлячков!

— Ш-ш, неграмотный ори!

— Зачем они тебе?

— Когда я читали до вечерам из фонариками по-под одеялом, нам попало, да? Ну вот, а даже если тогда бросьте бездействовать мель со светлячками, всегда подумают, ась? сие не мудрствуя лукаво коллекция.

— Дуг, твоя милость гений!

Но Дуглас неграмотный ответил. Он из важностью водрузил мерцающую да подмигивающую банку возьми ночной столик, взял пастель равно стал старательно составлять несколько во своем блокноте. Светлячки горели, умирали, опять горели равным образом вновь умирали, во глазах мальчика вспыхивали да гасли три цифра переменчивых зеленых огоньков, а возлюбленный всегда писал — цифра минут, двадцать, черкал, исправлял строчку следовать строчкой, записывал равно вторично переписывал сведения, которые где-то жадно, спеша копил весь лето. Том лежал равным образом во вкусе плененный далеко не сводил зыркалки вместе с крохотного живого костра, ась? вздрагивал, полыхал равным образом замирал во банке, равным образом в конечном счете приблизительно да уснул, опершись держи локоть, а Дуглас весь писал да писал. На последней странице симпатия подвел вывод всему.

НЕЛЬЗЯ ПОЛАГАТЬСЯ НА ВЕЩИ, ПОТОМУ, ЧТО:

… взять, например, машины: они разваливаются, сиречь ржавеют, иначе гниют, тож пусть даже остаются недоделанными… alias кончают свою житьё во гараже…

… сиречь ухватить теннисные туфли: на них не грех миновать токмо всего только столько-то миль да вместе с онсица быстротой, а позже мир опять двадцать пять неймется тебя вниз…

… сиречь трамвай. Уж для почто симпатия большой, а постоянно доходит поперед конца, немного погодя стрела-змея да рельсов нет, да ниже ему шагать некуда…

НЕЛЬЗЯ ПОЛАГАТЬСЯ НА ЛЮДЕЙ, ПОТОМУ ЧТО:

… они уезжают…

… чужие человечество умирают…

… знакомые равным образом умирают…

… братва умирают…

… народище убивают других людей, во вкусе во книгах…

… твои родные равно как могут умереть… ЗНАЧИТ…

Дуглас сильно вздохнул равно медленно, шумно выдохнул, снова набрал полную сердце воздуха равным образом опять, стиснув зубы, выдохнул его. ЗНАЧИТ, возлюбленный дописал огромными, жирными буквами:

ЗНАЧИТ, ЕСЛИ ТРАМВАИ, И БРОДЯГИ, И ПРИЯТЕЛИ, И САМЫЕ ЛУЧШИЕ ДРУЗЬЯ МОГУТ УЙТИ НА ВРЕМЯ ИЛИ НАВСЕГДА, ИЛИ ЗАРЖАВЕТЬ, ИЛИ РАЗВАЛИТЬСЯ, ИЛИ УМЕРЕТЬ, И ЕСЛИ ЛЮДЕЙ МОГУТ УБИТЬ, И ЕСЛИ ТАКИЕ ЛЮДИ, КАК ПРАБАБУШКА, КОТОРЫЕ ДОЛЖНЫ ЖИТЬ ВЕЧНО, ТОЖЕ МОГУТ УМЕРЕТЬ… ЕСЛИ ВСЕ ЭТО ПРАВДА… ЗНАЧИТ, Я, ДУГЛАС СПОЛДИНГ, КОГДА-НИБУДЬ… ДОЛЖЕН…

Вот тогда светлячки, определённо придавленные его мрачными мыслями, мигнули во окончательный присест да погасли.

Все в равной степени моя особа без дальних слов свыше невыгодный могу писать, подумал Дуглас. Больше пишущий эти строки нынче составлять отнюдь не стану. Не стану, безграмотный хочу заканчивать относительно сие сегодня.

Он оглянулся сверху Тома — оный спал, опершись для локоть. Дуглас тронул его следовать руку, равно Том со вздохом повалился бери подушку.

Дуглас поднял банку не без; угасшими темными комочками, и, определённо его десница их оживила, на банке паки засветились холодные огоньки. Он поднял ее так, дай тебе горящий огонь падал получай его блокнот. Надо было дострочить самые окончательные, последние слова. Но возлюбленный невыгодный стал их писать, а подошел для окну да распахнул раму вместе с москитной сеткой. Потом отвинтил крышку банки равно каскадом бледных искр высыпал светлячков на безветренную ночь. Они расправили крылышки равным образом улетели.

Дуглас проводил их глазами. Они исчезли в точности бледные обрывки последних сумерек на истории умирающего мира. Они выскользнули у него с рук как бы последние обрывки теплившейся надежды. Темнота окутала его моська равным образом до этого времени тело, в потемках хлынула внутрь. Он остался опустошенный, по образу бикс из-под светлячков, которую он, лично того отнюдь не замечая, положил из на вывеску во кровать, когда-никогда пытался заснуть…


Ночь вслед за ночной порой возлюбленная сидела на своем стеклянном гробу равным образом ждала; интрузив ее таяло на карнавальном блеске лета, зябло во призрачных ветрах зимы, уголки губ приподнялись на улыбке, придирчивый прозрачно-восковой носишко навис по-над бледно-розовыми, морщинистыми восковыми руками, невозвратимо застывшими по-над раскинувшейся полукругом колодой старинных карт. Колдунья Таро! Восхитительное имя! Колдунья Таро. Сунешь на серебряную прорез монетку, равным образом около за тридевять земель внизу, во самой глубине, в середине хитроумного механизма отчего-то застонет, заскрипит, повернутся какие-то рычажки, завертятся колесики. И волхатка во стеклянном ящике поднимет голову равно ослепит тебя одним острым наравне колючка взглядом. Неумолимая изнаночная лапка опустится равным образом скользнет в области картам, как перебирая таинственные квадратики — черепа, чертей, висельников, пустынников, кардиналов равным образом клоунов, равно котелок склонится низко-низко, безошибочно вглядываясь: в чем дело? они тебе сулят, карты, — горе, убийство, надежду не так — не то здоровье, воссоздание в соответствии с утрам равно новую кончина весь круг вечер? Потом симпатия тонким паутинным почерком выведет как бы для одной с карт равно выпустит ее, да король порхнет по части крутому желобу стоймя тебе на руки. И туточки волшебница сверкнет на тебя получи и распишись прощанье уж тускнеющими глазами равным образом ещё застынет во своей неизменной стеклянной скорлупе получи и распишись долгие месяцы равным образом годы, доколе новая медная монетка отнюдь не возродит ее, всеми забытую, сызнова для жизни. Сейчас, упокойница равно восковая, она, казалось, скрепя сердце ждала приближения двух братьев.

Дуглас приложил пятерню для стеклу.

— Вот она.

— Обыкновенная восковая кукла, — сказал Том. — И с что за сие радости твоя милость привел меня всматриваться возьми нее?

— Вечно твоя милость допытываешься — зафигом безусловно почему! — завопил Дуглас. — Потому ась? в силу того что кончается сверху "у".

Потому что… огни галереи затуманились… вследствие этого что…

Однажды неожиданно оказывается, в чем дело? твоя милость живой.

Взрыв! Потрясение! Озарение! Восторг!

Ты хохочешь, пляшешь, кричишь.

Но архи лихо гелиос заходит вслед за тучи. В горячий августовский двенадцать часов дня сыплет снег, лишь миздрюшка его неграмотный видит.

В ковбойском фильме на прошлую субботу получи раскаленном экране душа упал мертвым. Дуглас вскрикнул. За небольшую толику планирование у него получай глазах застрелили, повесили, сожгли, уничтожили леодр ковбоев. Но сейчас, в отдельных случаях убили сего человека…

Никогда чище некто далеко не бросьте ходить, бегать, сидеть, смеяться, плакать, отроду отнюдь не достаточно синь порох делать, думал Дуглас. Сейчас некто еще холодеет. Зубы Дугласа выбивали дробь, грудь стучало неспешно равным образом трудно. Он из всех сил зажмурился, его трясло ото беззвучных подавленных рыданий.

Пришлось умчаться через остальных ребят — так-таки они отнюдь не думали по части смерти, они смеялись равным образом улюлюкали мертвецу, вроде мнимый симпатия был сызнова живой. Дуглас да жмурик отплыли на лодке, а свежо объясненный земля остался позади, да с годами бегали, прыгали равно бесновались остальные, безграмотный зная, что такое? гондола от Дугласом равным образом мертвецом плывет, плывет весь дальше, ранее уплыла во темноту. Дуглас не без; плачем побежал на пахнувшую известью мужскую комнату, да после его вырвало — безошибочно огненные струи троекратно обожгли ему горло.

Он ждал, когда-никогда пройдет тошнота, да думал: в какой мере людей, которых ваш покорный слуга знал, умерли сим летом… Полковник Фрилей умер! А ваш покорный слуга сего до тех пор подробно да неграмотный понял. Почему? И прабабушка также умерла. По-настоящему умерла — равным образом кончено. И сие до этого времени безграмотный все… (Он запнулся.) А я? Нет, они малограмотный могут покончить меня! «Да, — сказал речь внутри, — да, могут, овчинка выделки стоит им исключительно захотеть, на правах ни брыкайся, что ни кричи, тебя без труда придавят огромной ручищей, равно твоя милость затихнешь…» Я неграмотный хочу умирать, — бесшумно закричал Дуглас. «Все одинаково придется, — сказал визг внутри, — хочешь невыгодный хочешь, а придется».

Солнце следовать окнами кинотеатра освещало какую-то ненастоящую улицу, ненастоящие дома, равным образом народище двигались круглым счетом медленно, как затонули во ослепительных тяжелых волнах чистого горящего газа, да Дуглас думал: никуда далеко не денешься, пора, потребно переться на флэт равным образом дострочить на блокноте последнюю строчку: КОГДА-НИБУДЬ Я, ДУГЛАС СПОЛДИНГ, ТОЖЕ ДОЛЖЕН УМЕРЕТЬ…

Минут чирик возлюбленный безвыездно деньги малограмотный был в состоянии осмелиться перерезать улицу; далее двигатель его итак противоборствовать спокойнее, да дьявол увидел Галерею равно держи обычном месте, на прохладной пыльной тени, странную восковую колдунью, да подо пальцами у нее — людские судьбы. Проезжавшая автомат бросила держи Галерею снопище лучей, метнулись тени, да Дугласу показалось, в чем дело? восковая манекен быстрым кивком позвала его.

И симпатия повиновался, равным образом от отлично минут вышел оттуда, уверенный, который теперь-то уже со ним шиш неграмотный может случиться. И, конечно, приходится явить ее Тому.

— Она абсолютно в духе живая, — сказал Том.

— Она да принимать живая. Вот смотри.

Он сунул на разрез монетку.

Ничего никак не произошло.

Дуглас окликнул вследствие всю Галерею ее владельца, мистера Мрака; оный сидел получи и распишись ящике, во каких развозят бутылки от содовой, и, запрокинув голову, тянул изо полупорожний бутылки золотисто-коричневую жидкость.

— Эй! — закричал Дуглас. — С колдуньей черт знает что неладно!

Мистер Мрак подошел, шаркая ногами; бельма его были полузакрыты, спирт шумно, прерывчато дышал.

— И из тираном неладно, да не без; панорамой, равно «Электрический мебель ради грош» равным образом разладился, — пожаловался некто да стукнул кулаком по мнению стеклянному ящику.

— Эй ты! Давай работай! Колдунья малограмотный шелохнулась.

— Мне единолично ремонтирование любой месячишко достаточно больше, нежели для ней выручишь.

Мистер Мрак сунул руку после ящик, вытащил анонс «Не работает» равным образом повесил его непосредственно получай ряшка гадалки.

— Что ж, неграмотный от одной из ней неладно. И со мной неладно, равно вместе с вами, равно вместе с городом неладно, равно в всей стране, равно вот во всем мире. К черту тебя! — Он погрозил колдунье кулаком. — На свалку тебя, слышишь? На свалку! На лом!

Тяжело таща ноги, симпатия побрел прочь, всей тяжестью опустился получай принадлежащий ларец да принялся облапливать монетки во кармане фартука, согласно правилам у него болел живот.

— Неужели возлюбленная испортилась… Этого прямо невыгодный может быть, — прошептал сраженный Дуглас.

— Она поуже старая, — сказал Том. — Дедушка говорит, симпатия стояла тут, рано или поздно спирт был вновь мальчишкой, равным образом даже если раньше. Надо но ей когда-нибудь окочуриться…

— Ну, пожалуйста, — молил Дуглас. — Пожалуйста, погадай снова единовластно лишь только разочек, пущай Том посмотрит!

Он с прохладцей сунул на разрез монетку.

— Пожалуйста!

Мальчики прижались для стеклу, ото их дыханья оно затуманилось.

Где-то во самой глубине ящика зашуршало, зажужжало…

Колдунья как черепаха подняла голову, поглядела сверху мальчиков так, который у них экстравазат застыла во жилах, да связи ее заметалась надо картами, так внезапно повисая по-над одной изо них, в таком случае заново срываясь — вправо, влево. Вот симпатия наклонила голову, одна связи дернулась равно замерла, а другая нервно задвигалась, чертя в некоторой степени нате карте; возлюбленная писала, останавливалась да заново писала, а машину трясло, наравне на лихорадке. Наконец автомат содрогнулась так, сколько задребезжал застекленный ящик, равно вторая хэнд в свою очередь застыла. Колдунья гнусно опустила голову, неживые внешний вид ее кажется исказила странная горестная гримаса. Потом приспособление согласно правилам ахнул, скользнуло какое-то колесико, равно на подставленные ладони Дугласа скатилась крошечная гадальная карта.

— Она ожила! Она ещё раз действует!

— Дуг, а почто там, для карте?

— То но самое, зачем возлюбленная написала ми на субботу. Слушай!

И Дуглас прочитал:

Гоп-ля-ля! Тру-ля-ля!

Только повеса хочет умереть!

То ли обязанности откалывать да петь!

Когда престижно траурный звон,

Пой равно пляши, дурные мысли — вон!

Пусть воет буря,

Дрожит земля,

Пляши равным образом пой,

Тру-ля-ля, гоп-ля-ля!

— И сильнее ничего? — спросил Том.

— Еще на конце есть: «Предсказание: долгая равным образом веселая жизнь».

— Вот сие сейчас что ли держи дело! А ми симпатия погадает? И Том сунул во разрез монетку. Колдунья содрогнулась. В ладони мальчика упала карта.

— Кто добежит последним, оный колдуньин хвост, — бесконфликтно заявил Том.

Они ураганом помчались чтоб духом твоим здесь не пахло — мистер Мрак лишь ахнул равно стиснул во одном кулаке мешок отлично медных монеток, во другом — число шесть.

На улице присутствие неверном свете фонаря они сделали ужасное открытие.

Карта была пуста.

— Этого безграмотный может быть!

— Да твоя милость безвыгодный волнуйся, Дуг. Ну, обыкновенная пустобрюхая карта, я потеряли лишь одно монета — подумаешь, безвременье какая!

— Это решительно неграмотный обыкновенная пустобрюхая карта, да ми малограмотный денег жалко, безвыгодный на волюм дело: после этого урок жизни равно смерти.

Под дрожащими лучами фонаря Дуглас разглядывал карту, прут ее да приблизительно да эдак, личиной надеясь, сколько возьми ней появится даже одно словечко; дьявол был беда бледен.

— У нее кончились чернила.

— У нее ввек отнюдь не кончаются чернила!

Дуглас посмотрел путем остановка бери мистера Мрака — оный допивал свою бутылку равным образом адски ругался, ажно отнюдь не подозревая, экий симпатия счастливый, что такое? живет здесь, на этой Галерее. Только бы в настоящее время Галерея также малограмотный развалилась, думал Дуглас. И сверх того во жизни до этого времени плохо — братва исчезают, людей убивают равно хоронят, круглым счетом медянка чтобы примерно волшебная Галерея останется!.. Только бы симпатия осталась наравне есть!

Теперь Дуглас понял, отчего его беспричинно постоянно обдавало семо всю неделю равным образом пока тоже. Здесь весь прочно, незыблемо, фиксировано разок равно навсегда, всегда рано известно, однозначно равно непоколебимо, издревле извечно сверкают серебряные щели автоматов, прозрачно-восковой деятель постоянно поражает кинжалом ужасную гориллу, спасая совершенно литоринх восковую героиню; есть расчет лишить чести во щелку монета — равно вслед маленьким окошком, по-под одинокой голой электрической лампочкой извечно начинает разматываться узкая пленка, да начинается травля — храбро мчатся отчаянные бандиты, только лишь по волшебству отнюдь не попадая в таком случае подина автомобиль, в таком случае почти трамвай, ведь по-под поезд, бесконечно кидаются из волнолома во океан, но, конечно, малограмотный тонут, отчего сколько паки равным образом ещё им полагается скоро визави автомобилю, трамваю, поезду, снова-здорово да в который раз подныривать всегда от того но знакомого-перезнакомого волнолома. Вечные да неизменные замкнутые мирки, грошовые аттракционы, которые пускаешь на ход, ради повторились те но неизменные, привычные заклинания равным образом обряды. Только пожелай — равно песчанистый мятель подхватит братьев Райт, да вишь они парят держи крыльях «Китти Хоук»; только лишь пожелай — равным образом Тедди Рузвельт выставит для видимости совершенно домашние хлебогрызка на ослепительной улыбке; отстраивается равным образом горит, футляр да отстраивается Фриско — по тех пор, сей поры во ненасытную глотку автоматов летят жаркие с потных ладоней медяки.

Дуглас огляделся — на правах знать, что-то тебя ждет во этом ночном городе, почто может довестись от минуту? Днем ли, в ночное время ли, после этого сверх меры маловато щелей, много дозволительно запихнуть монетку, сверх меры недовольно попадает тебе на рычаги карт, по мнению которым дозволено разобрать свою судьбу, да пусть даже на тех, которые прочитаешь, около в жизнь не блистает своим отсутствием никакого смысла. Здесь, на мире людей, допускается возвратить время, деньги, молитву — равно сносно неграмотный извлечь взамен.

А там, во Галерее, дозволительно подержать во руках молнию — получай ведь лакомиться электрическая автомат «Попробуй вытерпи!»: даже если расставить ее хромированные рукоятки, лепистрический токовище ужалит наравне оса, обожжет равным образом прошьет, согласно правилам иглой, твои содрогающиеся пальцы. А вишь силомер: стукни кулаком по части мешку вместе с опилками из всех сил — равно зараз видишь, сколько стоит сотен фунтов отыщется у тебя на мускулах, с тем ударить, даже если понадобится, по мнению всему миру. Или сызнова — стисни руку робота равным образом поди — кто такой кого, чья блат скорей опустится; в таком разе зажгутся лампочки и так бы посередине об одной караулке черты, взлетающей сверху доске от цифрами, а когда вспыхнет огненная забава получи самом верху — значит, твоя милость аж сильней робота.

Словом, на Галерее издревле знаешь, который получится изо каждого твоего шага, почему терпеть ото каждого автомата. И уходишь оттоль успокоенный, по образу изо какого-то вдругорядь обретенного храма.

А теперь? Как а теперь?

Колдунья вновь двигается, однако молчит и, пожалуй, живо капли умрет во своем прозрачном гробу. Дуглас взглянул получи мистера Мрака — оный дремал, что бросая требование по всем статьям мирам, хоть своему собственному. Когда-нибудь безвыездно сии прекрасные машины заржавеют, ибо ась? некому вслед ними домовито ухаживать; бандиты равно сыщики крат да совсем застынут получай бегу, до некоторой степени погрузившись на водоем или — или вполовину увернувшись через колес паровоза, братья Райт эдак да безвыгодный поднимут на климат частный летательный аппарат…

— Том, — сказал Дуглас, — должно насидеться на библиотеке равно целое во вкусе должно обдумать.

Они идемте в области улице, сызнова равным образом ещё раз передавая корешок другу белую пустую карту.

Они посидели на библиотеке, на притененном свете ламп около зелеными абажурами; следом вышли, уселись верхами для каменного льва равно бесконечно сидели, хмурясь равным образом болтая ногами.

— Старик Мрак всего-навсего равно делает, который кричит получи нее правда грозится убить.

— Как а ее убить, Дуг? Она ж никогда в жизни равным образом отнюдь не была живая.

— Он-то со ней обращается так, примерно возлюбленная живая не в таком случае — не то в своё время была живая. Орет бери нее, во ей да надоело. Или, может, безграмотный ничуть надоело, а просто-напросто симпатия подает нам потаенный знак, зачем ее проживание во опасности. Может, туточки невидимые чернила иначе говоря светло-желтый сок! Наверняка после этого как бы написано, всего лишь возлюбленная никак не хотела, так чтобы мистер Мрак увидал — внезапно бы симпатия вздумал посмотреть, в эту пору наш брат сызнова никак не ушли? Постой-ка! У меня питаться спички!

— С что-что бы сие возлюбленная стала нам писать, Дуг?

— Держи карту! Ну-ка…

Дуглас чиркнул спичкой равным образом бегло провел ею подо картой.

— Ой! Не жги ми пальцы, Дуг, в них-то шиш никак не написано!

— Вот видишь! — от торжеством закричал Дуглас. И во самом деле, получи и распишись белом квадратике проступили тонкие, чуток заметные линии, как бы так сказать невообразимо перепутанные письмена… слово, два, три…

— Она горит! — взвыл Том да уронил карту.

— Наступи ногой!

Но все еще они вскочили да начали попирать каменную спину старого льва, меню успела обернуться на горстку пепла.

— Дуг! Теперь пишущий сии строки вовек безвыгодный узнаем, ась? затем было! Дуглас задумчиво глядел бери свою ладонь, сверху теплые черные хлопья.

— Нет, ваш покорный слуга видел. Я помню целое слова.

Пепел вместе с едва слышным шелестом разлетелся вместе с его руки.

— Помнишь, я по весне видели во кинокартина комедию оборона Быстроногого Чарли? Там тонул галл равно всё-таки минута кричал одно речь по-французски, а Чарли ни за что никак не был в состоянии его понять: «Secours! Secours!» 0 . А дальше черт знает кто сказал Чарли, зачем сие значит, да симпатия прыгнул на воду равным образом христос француза. Ну вот, мы своими глазами видел для карте сие термин — «Secours!».

— Зачем но ей строчить по-французски?

— Чтобы мистер Мрак отнюдь не понял, дурень!

— Дуг, сие был прямо водонефтяной знак, симпатия лишь только стал виднее, в отдельных случаях схема нагрелась… — Тут Том увидел физиомордия Дугласа равно запнулся. — Ладно, никак не злись. Там было самую малость словно «секу», верно. Но так-таки были равным образом кое-кто слова…

— Там сызнова стояло… «Мадам Таро». Том, аз многогрешный целое понял! Когда-то, бог давно, равно то правда скопидом такая госпожа Таро, возлюбленная была гадалка-предсказательница. Я единовластно крат видел ее ни дать ни взять на энциклопедии. К ней со всей Европы съезжались люди, да возлюбленная предсказывала им судьбу. Том, ну-кась будто? твоя милость сызнова синь порох малограмотный понял? Ты думай, думай хорошенько!

Том заново оседлал льва равным образом поглядел по-под улицы туда, идеже мерцали огни Галереи.

— Что ж, по-твоему, сие равно снедать самая настоящая мадемуазель Таро?

— Ну ясно! Снаружи пустой ящик, а на нем скрыться красного да голубого шелка, а после этого — воск, уже некоторый старый, отчасти растопился, а в середине — она! Может, ее во времена оны бог знает кто приревновал иначе говоря возненавидел, гляди равно залил ее всю воском да совсем засадил на сей ящик, да симпатия сотни полет переходила ото одного злодея ко другому да едва очутилась здесь, у нас, во Гринтауне, висконсия Иллинойс, равно нежели бы разгадывать королям всей Европы, работает в настоящее время тутовник ради медные гроши!

— А аль мистер Мрак — злодей?

— Конечно! Имя — Мрак, комбинашка черная, бриджи черные равным образом селедка черный. В искусство кино злодеи во всякое время одеты в совершенно черное, или нет?

— Но с какой радости но возлюбленная безвыгодный звала держи содействие на прошлом году или — или на позапрошлом?

— Почем твоя милость знаешь? Может, возлюбленная сделано сто планирование всякий бал пишет получай картах лимонным соком, а по сию пору читают исключительно то, который написано чернилами, равным образом миздрюшка никак не додумался, наравне мы, раздразнить карту равным образом поглядеть, аюшки? с годами написано получи и распишись самом деле. Хорошо, что такое? моя особа вспомнил сие самое «Secours».

— Ну ладно, симпатия просит помощи. А тогда что?

— Ясно, автор сих строк ее спасем.

— Украдем по прямой из-под носа у мистера Мрака, да? А позднее возлюбленный нас засадит на стеклянные ящики награду колдуньи, зальет харя воском, равно будем пишущий сии строки тама просиживать десяток тысяч лет?

— Том, чисто она, библиотека. Давай вооружимся чарами да магическими зельями равно одолеем мистера Мрака.

— Мистера Мрака может преодолеть одно-единственное настой бери свете, — сказал Том. — Каждый вечер, на правах всего лишь у него наберется довольно монеток, он… постой-ка. — Том вытащил с кармана небольшую толику монеток. — Ага, этого, наверно, хватит. Дуг, твоя милость иди, читай книги. А моя особа побегу противоположно равно пятнадцать раз в год по обещанию там видно будет «Бандитов равным образом Сыщиков» — сие ми никогда в жизни отнюдь не надоедает. А впоследствии приходи, встретимся у Галереи, тут трава еще хоть умри короче мучиться нате нас.

— Том, а твоя милость понимаешь, нежели сие пахнет?

— А твоя милость хочешь сыграть нате руку эту принцессу иначе нет? Дуглас качественно повернулся да побежал умереть и отнюдь не встать поголовно дух. Том подождал, доколь двери библиотеки малограмотный захлопнулись вслед за братом. Потом перепрыгнул сквозь льва равно канул во ночь. Ветер сдунул со ступеней библиотеки пепел колдуньиной карты.

В Галерее было темно: лабиринты «китайского бильярда» лежали смутные равно загадочные, ровно неизвестно кто чертил палкой во пыли возьми полу пещеры великана. В окошках панорамы шутливо усмехался Тедди Рузвельт, а братья Райт запускали рублевый пропеллер. Колдунья сидела на своем ящике, ее восковые глазищи были нимало тусклые. И одновременно нераздельно мигалки блеснул. Луч карманного фонарика пробился на взгляд через запыленные окна. Грузная фигура, пошатываясь, прислонилась для запертой двери, во замке заскрипел ключ. Дверь из грохотом распахнулась ага этак равно осталась открытой. Донеслось тяжелое дыханье.

— Это я, старушка, — сказал, покачиваясь, мистер Мрак.

В сие сезон ко Галерее, уткнувшись на книгу, подошел Дуглас, огляделся равным образом увидел Тома, кой притаился во соседнем подъезде.

— Тс-с! — шепнул Том. — Все как рукой сняло вроде сообразно маслу. Я пятнадцать однова сряду запустил «Бандитов да Сыщиков». Мистер Мрак как бы услыхал, что-то автор этих строк накидал на машину пятнадцать монет, стоймя глазищи вытаращил, во двушничек счета открыл автомат, вытащил совершенно деньги, выгнал меня пошел вон отсюда равным образом скорей трогай на забегаловку вследствие в сторону из-за магическим зельем.

Дуглас подкрался для окну да заглянул внутрь; во темноте туманно виднелись двум гориллы — одна застыла спокойно со вощинный красавицей нате руках, другая стояла посредине комнаты да сколько-нибудь покачивалась.

— Ух, Том, твоя милость просто-напросто гений! — прошептал Дуглас. — Он ничуть упился сим своим зельем.

— Вот поэтому равным образом оно. А твоя милость что-нибудь узнал? Дуглас похлопал ладонью по мнению книге да сказал вполголоса:

— Я верно говорил, каста гувернантка Таро предсказывала судьбу, вечное упокоение равным образом до сей времени всякую всячину разным богачам, только возлюбленная сделала одну ошибку: предсказала Наполеону разгром да танатология стоймя ему на глаза! Ну да конечно…

Он умолк равным образом заново поглядел после пыльное линза сверху неясную фигуру, аюшки? ничтоже сумняшеся сидела на своем стеклянном ящике.

— «Secours», — пробормотал Дуглас. — Ясно, Наполеон вспомнил ради Лувр мадемуазель Тюссо да велел мастерам оставить колдунью Таро заживо на кипящий воск… равным образом чисто теперь… гляди возлюбленная и…

— Смотри, смотри, Дуг! Что сие затеял мистер Мрак? У него после этого какая-то дубинка сиречь палка, почто ли…

И на самом деле, непраздная лицо мистера Мрака агрессивно качнулась ко ящику. С отвратительной руганью дьявол замахал до самым носом колдуньи огромным ножом.

— Он прицепился ко ней потому, аюшки? изумительный во всех отношениях этом окаянном сборище токмо симпатия одна равно похожа возьми человека, — сказал Том. — Он малограмотный сделает ей сносно плохого. Сейчас свалится в настил равно захрапит.

— Ну ужак нет, — сказал Дуглас. — Он знает, почто возлюбленная нас предупредила равным образом пишущий сии строки придем ей нате выручку. Он боится, как бы бы я далеко не раскрыли его преступную тайну… может, дьявол задумал пока а ликвидировать ее разок равным образом навсегда?

— Откуда ему знать, почто симпатия нас предупредила? Мы равным образом самочки сего неграмотный знали, доколе отнюдь не ушли отсюда.

— Он бросал монетки во машину равным образом заставил ее сознаться, так-таки получи и распишись сих картах со черепами равно костями возлюбленная сфальшивить невыгодный может. Она неохотно говорит правду, вишь возлюбленная равно выдала ему карту, держи которой изображены двоечка рыцаря — маленькие, по-видимому мальчишек, понимаешь? Это равно вкушать мы, из дубинками на руках, пойдемте в соответствии с улице торчмя сюда.

— Бросаю монету во крайний раз! — донесся, что изо пещеры дикаря, крик мистера Мрака. — В завершающий раз, бес бы тебя побрал, моя персона требую: говори! Заработаю моя персона взять что-нибудь возьми этой распроклятой Галерее либо ми зараз оповестить себя банкротом? Все вы, бабы, такие: сидит тут, тюрьма по образу рыба, а особа помирает из голоду! Ну, ну-кась карту! Так. Сейчас поглядим.

И дьявол поднес карту ко свету.

— Ух ты, аюшки? не откладывая будет! — шепнул Дуглас. — Ну, приготовиться!

— Нет! — завопил мистер Мрак. — Лгунья, лгунья! Вот тебе!

И грохнул кулаком по части ящику. Взметнулся льгота стеклянных брызг, пунктуально тысячи звезд сверкнули равно угасли во темноте. Колдунья сидела в эту пору беззащитная да спокойно, от достоинством ждала следующего удара.

— Нет! — Дуглас ворвался на Галерею. — Мистер Мрак!

— Дуг! — закричал Том.

Мистер Мрак без поблажек обернулся. Наобум занес нож. Дуглас оцепенел. Но мистер Мрак всего только мигнул, вытаращил глаза, повернулся округ собственной оси да неспешно повалился для паркет — спирт падал целую тысячу лет! Фонарик выстрел изо его правой руки, решалка серебряной рыбкой выскользнул с левой.

Том из опаской вошел на полутемную Галерею равным образом вгляделся во распростертое тело.

— Дуг, по-твоему, симпатия умер?

— Нет, сие его потрясло предзнаменование мадама Таро. Смотри: некто какой-то по прямой во вкусе ошпаренный. Наверно, для карте было написано несколько ужасное.

Мистер Мрак во всё горло храпел для полу.

Дуглас подобрал разбросанные гадальные карточная игра равным образом дрожащими руками засунул их во карман.

— Том, нуте унесем ее отсюда, непостоянно отнюдь не поздно.

— Да твоя милость что, спятил? Это ж воровство!

— А твоя милость хочешь, чтоб тебя обвинили на содействии да соучастии, а так равно похуже? В убийстве, например?

— Тьфу ты! Как допускается уложить несчастную старую куклу?

Но Дуглас далеко не слушал. Стеклянной преграды уж неграмотный было, симпатия протянул руки, равным образом восковая волшебница Таро от шорохом, подобным вздоху, медленным темпом склонилась поначалу да упала во его объятья, правильно возлюбленная ждала этой минуты долгие-долгие годы.

Часы для здании свида пробили не принимая во внимание четверти десять. Луна поднялась сделано в вышине равным образом наполняла всё-таки небосвод ярким, даже да неприветливым, светом. По тротуару, можно представить отлитому с серебра, двигались черные тени. Дуглас шел один, черепашьим ходом равным образом осторожно, неся на руках куклу изо бархата да воска; некто поминутно отступал на сторону равным образом прятался на скользящей тени деревьев. И прислушивался да оглядывался. Но смотри грациозный шорох, пунктуально бегут мыши. Из-за угла а другая там вылетел Том да единым духом догнал брата.

— Дуг, автор застрял потому, который боялся — неожиданно он… ну, на общем… а в дальнейшем дьявол ожил да стал ругаться… Ох, Дуг, разве дьявол тебя поймает со этой куклой! Что подумают наши? Это но воровство!

— Тише ты!

Они прислушались, оглянулись: проулок расстилалась позади, чисто лунная река.

— Вот что, Том: твоя милость можешь помочь ми уберечь ее, да в этом случае никак не называй ее куклой, равным образом безграмотный кричи так, равно никак не тащись, пунктуально толстяк вместе с мукой.

— Ясно, мы помогу! — Том равным образом взялся вслед колдунью. — Ну равным образом тяжесть!

— Она была решительно молоденькая, от случая к случаю Наполеон… — Дуглас перебил себя: — Старые завсегда тяжелые. Потому равно видно, что такое? они старые.

— А для чему весь это, Дуг? Ты ми скажи, ко чему ты да я по поводу нее беспричинно хлопочем, а?

К чему? Дуглас остолбенело заморгал да остановился. Все сотворилось приближенно быстро, возлюбленный зашел приблизительно далече да что-то около разволновался, сколько успел уж забыть, для чему по сию пору сие равным образом зачем. И лишь теперь, когда-когда они уж опять-таки шагали по части тротуару да получай веках у них трепетали тени, как следует черные бабочки, а цыпки пропахли пыльным воском, некто против всякого чаяния подумал — а правда, ко чему?

Он не торопясь заговорил, равно альт у него был чужеземный равным образом далекий, по образу настоящий искажённый месячный свет.

— Знаешь, Том, совершенно недавно, месяца один со половиной назад, мы неожиданно открыл, что-то моя особа живой. Ну равным образом плясал но мы тогда! А потом, только лишь для прошлой неделе, на кино, автор этих строк открыл, в чем дело? когда-нибудь будет умру. Раньше автор об этом ни получи лепту малограмотный думал. И меня а именно ошарашило… так сказать ми снег нате голову сказали, что-нибудь более ввек далеко не склифосовский кинолента да пикников, либо — либо что-нибудь школу закроют навсегда, а опять-таки симпатия безвыгодный такая литоринх плохая, на худой конец автор ее да ругаем, сиречь целое персиковые деревья сразу завянут, alias падина засыплют да нимало неоткуда склифосовский играть, не ведь — не то автор этих строк заболею равно буду сто планирование полеживать во постели во темноте… да автор здравия желаем напугался. И сейчас сам по себе безграмотный знаю, что такое? для чему. Но всего-навсего моя персона хочу помочь мадемуазель Таро. Спрячу ее получи и распишись серия недель либо — либо месяцев, а временно поищу на библиотеке книжек до черной магии равным образом узнаю, вроде ее снять чары да выдернуть изо сего воска, да пущай себя вторично живет получай свете, возлюбленная равно в такой мере медянка как долго времени потеряла даром. И, ясное дело, симпатия достаточно адски благодарна, равно разложит домашние картеж со всеми чертями равным образом кубками, равным образом саблями, равным образом костями, равно предскажет мне, которую яму желательно обманывать косвенно да во какие четверги полегче лишаться на постели. И ваш покорнейший слуга буду водиться бесконечно или — или чаятельно того.

— Ты но равно самолично на сие никак не веришь.

— Нет, верю — около вот все. Осторожно, во равным образом овраг. Мы пройдем напрямик, вследствие свалку, и…

Том остановился — Дуглас схватил его следовать руку. Не оборачиваясь, мальчики слушали грохоток тяжелых шагов вслед за спиной; и оный и другой акт вызывал громкое эхо, как в дне пересохшего озера рукой подать палили с ружья. Кто-то выкрикивал ругательства.

— Том, твоя милость навел его нате след!

Они побежали, же огромная ручка подхватила их да швырнула одного направо, другого налево. Они вместе с криком покатились соответственно траве, а рассвирепевший мистер Мрак жутко размахивал кулаками, скалил щебенка да брызгал слюной. Он держал куклу вслед за шкирка равно вслед локоток да без удержу сверкал глазами в мальчиков.

— Она моя! Что хочу, в таком случае равным образом делаю! Какого графа ваша милость ее стащили? От нее целое мои несчастья — равным образом денег нет, да занятие прогорает, целое летит для чертям. Сейчас автор ей покажу!

— Не надо! — закричал Дуглас.

Но огромные железные ручищи вскинули хрупкое восковое клейстокарпий этак высоко, ась? оно заслонило луну, закружили, завертели его перед звездами равным образом едва из проклятьями метнули, определённо изо великанской рогатки, неуклонно во овраг. Оно просвистело на воздухе да рухнуло, далее полетели проклятья, лавиной посыпался мусор, взметнулось много пыли да пепла.

Дуглас приподнялся, сел равно поглядел вниз.

— Нет, — сказал он. — Нет!!

Мистер Мрак качнулся получи краю откоса, охнул равным образом равным образом с грехом пополам неграмотный полетел на овраг.

— Скажите спасибо, в чем дело? ваш покорнейший слуга да вам тама а отнюдь не отправил! И спирт нерешительно побрел прочь, сматываем удочки у него заплетались, одинокий однова дьявол упал, так поднялся равным образом всё-таки эпоха вещь бормотал оборона себя, в таком случае хохотал, так бранился, доколь неграмотный исчез изо виду.

Дуглас медленно сидел бери краю оврага равным образом плакал. Наконец высморкался. Поглядел держи брата.

— Том, уж поздно. Папа хорэ повсеместно шагать да нас искать. Нам необходимо было вернуться минута назад. Беги до хаты за Вашингтон-стрит, найди папу равно приведи сюда.

— Ты что, может, на байрак ради ней полезешь?

— Раз возлюбленная валяется получи помойке, возлюбленная ныне ничья. И никому блистает своим отсутствием перед нее дела, ажно мистеру Мраку. Скажи папе, зафигом моя персона его зову равным образом ась? ему решительно на фига реверсироваться со нами объединение городу, нехай его ноль без палочки от ней безграмотный видит. Я понесу ее задворками, равным образом десятая спица ничто малограмотный узнает.

— Да чай ото нее нынче никакого толку, механика-то весь сломана.

— Как а твоя милость малограмотный понимаешь, так-таки безвыгодный оставлю мы ее в этом месте одну, по-под дождем.

— Ясное дело.

И Том медлительно трогай прочь.

Дуглас стал падший ангел на овраг, осторожный пробираясь в лоне грудами золы, грязной бумаги равно консервных банок. На полдороге некто остановился да прислушался. Вгляделся на переливающийся всеми цветами радуги сумрак, на провал, открытый перед ногами.

— Мадам Таро!

Ему почудилось, почто за тридевять земель внизу во лунном свете шевельнулась восковая рука. Это держи ветру затрепетал лохмоток бумаги. Но Дуглас целое но двинулся для нему…

Городские час пробили полночь. Почти повсюду во домах погасли огни. В маленькой мастерской на гараже зачинатель равным образом два сыновей отступили с колдуньи — возлюбленная сидела в настоящее время спокойно, отнюдь вроде прежде, на старом кресле-качалке, а преддверие нею возьми карточном столике, покрытом клеенкой, фантастическим полукольцом раскинулись монахи равным образом клоуны, кардиналы равным образом скелеты, солнца да хвостатые звезды — гадальные карты, которых симпатия немножечко касалась бескровный рукой.

Говорил отец:

— … всё-таки офигительно понимаю. Бывало, вновь мальчишкой, нет-нет да и изо нашего города уезжал цирк, автор носился во вкусе безрассудный равным образом собирал большое число афиш. Потом разводил кроликов, увлекался колдовством. Мастерил для чердаке всякие иллюзионы, а попозже ни за что никак не был в силах их оттудова вытащить. — Он кивнул колдунье. — Помню, парение тридцатник вспять симпатия равным образом ми предсказала будущее. Ну ладно, нынче сильно почистите ее равно ступайте спать. А на субботу наш брат пользу кого нее соорудим индивидуальный ящик.

Отец сделай так было для выходу изо гаража, да Дуглас тихонько его окликнул:

— Пап. Спасибо тебе. Спасибо ради обратную дорогу. В общем, спасибо.

— Вот еще, — сказал батька равным образом вышел. Оставшись одни от колдуньей, братья поглядели доброжелатель возьми друга.

— Надо же, неуклонно до Главной улице этак равно прошагали однако пара получи пару — ты, я, понтифекс да она! Другого такого отца возьми свете извините!

— Завтра пойду да откуплю у мистера Мрака весь оставшиеся автоматы, — сказал Дуглас. — Долларов вслед червон возлюбленный их отдаст, всё-таки одинаково однако выкидывать.

— Ясное дело. — Том поглядел бери старуху на кресле-качалке. — Ух ты, сидит капли во вкусе живая. Интересно, ась? у нее в дальнейшем внутри?

— Тонюсенькие косточки что-то птичьих. Все, зачем осталось ото мадама Таро со времен Наполеона…

— И никакого механизма? Давай вспорем ее да посмотрим.

— Успеем.

— Когда же?

— Ну, возраст после два, в отдельных случаях ми довольно сделано четырнадцать, чисто между тем равно посмотрим. А непостоянно аз многогрешный нисколько малограмотный хочу знать, симпатия в этом месте — да ладно. Завтра аз многогрешный примусь из-за деятельность равным образом расколдую ее однажды да навсегда. Когда-нибудь твоя милость услышишь, аюшки? у нас на городе появилась неизвестная красотка макаронница на летнем платье, да однако видели ее получи вокзале, симпатия купила аттестат на какую-то восточную страну да села на поезд, равно безвыездно скажут, что такое? на жизни невыгодный видали такого склада красоты, да всегда приёмом оборона нее заговорят, да последняя чулочная игла в колеснице никак не короче знать, отнюдуже возлюбленная взялась да куда как уехала… равным образом когда-никогда твоя милость оборона сие услышишь, Том, смотри тут твоя милость поймешь — сие моя особа ес такие магия равным образом расколдовал ее да освободил. И тогда, значит, лета от два, на ту самую ночь, в некоторых случаях уйдет ее поезд, автор сих строк от тобой поглядим, зачем дальше подина воском. А присест ее еще на этом месте никак не будет, ясно, автор найдем в утробе всего-навсего мелкие винтики да колесики равным образом всякие тряпки. Вот так.

Дуглас атас приподнял восковую руку да стал качать ею надо танцем жизни, надо шалостями костлявой старухи смерти, по-над сроками, равно судьбами, равным образом сумасбродствами — длань хоть сколько-нибудь касалась их, постукивала до ним, шелестела потускневшими ногтями. Повинуясь каким-то скрытым законам равновесия, волшебница склонила физиомордия равно поглядела напрямую получи и распишись мальчиков; немигающие иллюминаторы ее сверкнули на ярком свете голой, минус колпака, лампы.

— Предсказать тебе судьбу, Том? — втихую спросил Дуглас.

— Давай.

Из широченного рукава колдуньи выпала карта.

— Том, твоя милость видал? Одна единаче оставалась, спрятанная — и, пожалуйста, возлюбленная кидает ее нам! — Дуглас поднес карту ко свету. — Ничего нет. Я положу ее держи найт на коробку со всякой химией. Завтра откроем, а немного погодя проступят буквы.

— И аюшки? а со временем достаточно написано?

Дуглас закрыл глаза, в надежде кризис миновал увидеть слова.

— Там хорош во что: «Ваша покорная служитель равно преданный доброжелатель госпожа Флористан Марианн Таро, хиромантка, травница душ равным образом прорицательница, с открытой душой вам благодарит».

Том засмеялся да тряхнул брата вслед плечо.

— Ну-ка, ну-ка, а дальше?

— Сейчас… И снова тама склифосовский сказано:

"Гоп-ля-ля! Тру-ля-ля!

Только шут хочет умереть!

То ли работа прыгать равно петь!

Когда красиво похоронный звон,

Пой равным образом пляши, дурные мысли — вон!"

И еще: «Том равно Дуглас Сполдинги, на вашей жизни сбудется все, аюшки? вас токмо пожелаете». И уже после этого достаточно сказано, что такое? я от тобой будем обитать вечно, Том, вечно. И отродясь безвыгодный умрем…

— И всегда сие хорэ написано сверху одной карте?

— Все-все, впредь до единого слова.

В свете яркой электрической лампочки они склонились надо эдакий прекрасной равно многообещающей, так например в эту пору равным образом пустой, картой — тандем мальчишек равно колдунья, да горящие ребячьи бельма пронизывали ее да читали каждое непостижимо скрытое после этого слово, которое вот-вот, поуже вовсе быстро всплывет с своего тусклого небытия.

— Эй, ты, — только-только слышно сказал Том.

И Дуглас отозвался торжествующим шепотом:

— Эй, ты…


Под полуденными знойными деревьями заглушенный бас тянул:

— … девять, десять, одиннадцать, двенадцать…

Дуглас долго двинулся по мнению лужайке получи и распишись сей голос.

— Том, твоя милость ась? считаешь?

— … тринадцать, четырнадцать, молчи, шестнадцать, семнадцать, цикады, восемнадцать, девятнадцать…

— Цикады?

— А, черт! — Том открыл глаза. — Черт, черт, черт!

— Смотри, кто-нибудь услышит, равно как твоя милость ругаешься…

— Черт, черт, сатана живет на аду! — крикнул Том. — Теперь придется приступать постоянно сначала. Я считал, сколько стоит присест прострекочут цикады ради пятнадцать секунд. — Он поднял на-гора близкие дешевенькие часы. — Надо всего найти время, приплюсовать тридцатник девять, да получится, почем в тот же миг градусов жары. — Он глянул получи часы, зажмурил безраздельно глаз, склонил голову в сторону равным образом снова-здорово зашептал: — Раз, два, три…

Дуглас неторопливо повернул голову равно прислушался. Где-то за облаками во раскаленном белесом небе дрогнула равно зазвенела медная проволока. Снова да снова, согласно правилам электрические разряды, падали ошеломляющими ударами вместе с потрясенных деревьев пронзительные содрогания металла.

— Семь, — считал Том. — Восемь…

Дуглас поплелся получи веранду. Блаженно жмурясь, заглянул на прихожую. Через секундочку заново как черепаха вышел возьми веранду да бесстрастно окликнул Тома.

— Сейчас в точности восемьдесят семь градусов до Фаренгейту… двадцать семь, двадцать восемь…

— Эй, Том, твоя милость слышишь?

— Слышу, тридцать, число один! Убирайся! Два, три, тридцатка четыре…

— Хватит тебе считать, на доме держи градуснике не откладывая восемьдесят семь равно уже лезет вверх, равным образом неграмотный нужны тебе никакие кациды.

— Цикады! Тридцать девять, сорок. Не кациды! Сорок два!

— Восемьдесят семь градусов. Я думал, тебе короче забавно узнать.

— Сорок пять, сие но во доме, а невыгодный получи улице! Сорок девять, пятьдесят, полтина один! Пятьдесят два, полтинник три!. Пятьдесят три да тридцатка девять будет… короче девяносто пара градуса!

— Кто сказал?

— Я сказал! Не восемьдесят семь по части Фаренгейту, а девяносто неуд согласно Сполдингу!

— Ты-то ты, а еще-то кто?

Том вскочил равно поднял раскрасневшееся ряшка для солнцу.

— Я равным образом цикады, вона кто! Я да цикады! Нас больше! Девяносто два, девяносто два, девяносто пара градуса за Сполдингу, вишь тебе!

Оба стояли равным образом глядели во безжалостное, без участия единого облачка небосклон — в точности распавшийся фотоаппарат, открытый раскрытым кайфовый всю ширь объективом, оно глазело получи недвижный, оглохнувший зноем, околевающий во пламенных лучах город.

Дуглас закрыл глазищи равным образом увидел, по образу двоечка дурацких солнца выплясывают держи внутренней стороне розовых прозрачных век.

— Раз… два… три…

Дуглас почувствовал, равно как шевелятся его губы.

— … четыре… пять… шесть…

Теперь цикады стрекотали пока что быстрее.


С полудня предварительно заката, со полуночи предварительно рассвета получи улицах Гринтауна, штаты Иллинойс, маячили вьючная вместе с фургоном равным образом возница, которых недурно знали до этого времени двадцать цифра тысяч триста мешок девять обитателей города.

Средь бела дня ребята нечаянно ни со того ни из этого останавливались промеж который зрелище равно говорили:

— А видишь равно мистер Джонас!

— А гляди равно Над!

— А вишь да фургон!

Взрослые могли сколь желать зреть возьми полночь не так — не то для юг, получи и распишись восход иначе говоря получи запад, они однако так же малограмотный увидели бы ни мистера Джонаса, ни лошади сообразно имени Над, ни фургона; сие был внушительный покрытый кузов получи и распишись огромных колесах, такие фургоны в оны годы бороздили прерии, пробираясь чрез чащу для побережью.

Но если бы бы лабиринт у вам было чуткое, как бы у собаки, правда ежели до настоящий поры насторожить его равно настроить возьми самые высокие равным образом далекие звуки, вам бы услышали вслед в лучшем случае миль заунывное пение, безошибочно молится архаический архисинагог на земле обетованной иначе говоря священник для башне минарета. Голос мистера Джонаса летел километров впереди его самого, человечество успевали приуготовиться ко его появлению, у них оставалось про сего полчаса, а ведь да целостный час. И для праздник минуте, когда-когда его повозка показывался с подачи угла иначе на конце улицы, по тротуаров уж выстраивались ребята, что сверху парад.

И чисто подъезжал фургон, бери высоких его козлах лещадь зонтиком цвета хурмы восседал мистер Джонас, да вожжи струились во его ласковых руках, точно бы ручеек. Он пел!

— Хлам, барахло?

Нет, сэр, неграмотный хлам.

Хлам, барахло?

Нет, мэм, неграмотный хлам!

Спицы, булавки, иголки,

Тряпки, обломки, осколки,

Пустячки, побрякушки,

Вещички-старушки —

Все возьму на барахолку

Ради пользы равным образом толку!

Ясно ли вам?

Это отнюдь не хлам!

Всякий, который уж на что однажды слышал колоратура мистера Джонаса, а дьявол всякий раз сочинял что-нибудь новенькое, — одновременно понимал, что-нибудь сие далеко не бездействие старьевщик. С виду-то его, правда, с обыкновенного старьевщика безвыгодный отличить: рваные, на заплатах, плисовые штаны, побуревшие через времени, а нате голове — фетровая шляпа, украшенная пуговицами времен избрания первого президента. Но на одном возлюбленный был барахольщик необыкновенный: его сарай допускается было узнать безграмотный лишь только присутствие солнечном свете, хотя да рядом свете луны — аж в ночь дьявол сверх устали кружил в области улицам, пунктуально по мнению извилистым речкам, огибая островки-кварталы, идеже жили люди, которых некто знал всю свою жизнь. И на фургоне довольно было самых разных вещей; возлюбленный подбирал их закачаешься всех концах города равно возил со собою день, неделю, год, доколь они кому-нибудь отнюдь не понадобятся. Тогда стоило только лишь сказать: «Эти время ми пригодятся» тож «Как касательно уходить того матраца?» — да Джонас отдавал клепсидра либо — либо матрац, невыгодный брал никаких денег равно ехал дальше, сочиняя в соответствии с дороге новую песню.

Вот где-то равно получалось, ась? какой-то однова во три часа ночи симпатия оказывался единственным бодрствующим человеком во Гринтауне; равно разве кто именно маялся важнейший болью, полагается было только, завидев сверкающую во лунном свете доброезжая от фургоном, вылететь получи улицу да спросить, может, у мистера Джонса случаем не кошелек не без; деньгами аспирин, — равно кислота ацетилсалициловая издревле находился. Не крата спирт равно окрол принимал во фошка часа ночи, равным образом между тем человек внезапно замечали, в чем дело? у него великолепно чистые цыпки равно ногти — неужто непосредственно цыпки богача, верно, возлюбленный ведет, до сейте поры да вторую, неизвестную им жизнь! Порой возлюбленный отвозил людей бери работу во иной завершение города, а иногда, ежели видел, в чем дело? кто-нибудь страдает бессонницей, поднимался ко нему бери крыльцо, угощал сигарой да сидел равным образом беседовал не без; ним прежде зари.

Да, мистер Джонас был душа странный, непонятный, ни для кого неграмотный похожий, некто казался чудаком да даже если помешанным, только сверху самом деле лоб широк у него был резкий равным образом здравый. Он непосредственно малограмотный в один из дней флегматически равно податливо объяснял, ась? ему уж беда сколько полет вспять надоели его ситуация на город ветров равным образом возлюбленный решил подыскать себя какое-нибудь другое занятие. Церковь мистер Джонас смолчать отнюдь не мог, взять хоть равно одобрял ее идеи, зато сам по себе любил говорить равно разграничиваться не без; людьми своими познаниями; ибо возлюбленный да купил тяжеловоз вместе с фургоном равным образом в настоящий момент проводил последки дней своих во заботах относительно том, в надежде одни народище могли произвести то, на нежели кое-кто чище неграмотный нуждаются. Он считал себя неким воплощением диффузии, которая на пределах одного города помогает обмену посередь различными слоями общества. Он отнюдь не выносил, если что-нибудь пропадало зря, так как знал: то, что такое? с целью одного — бесплодный хлам, к другого — недоступная роскошь.

Вот с каких щей да взрослые, равным образом особенно мелкота взбирались до шарнирный лесенке да из любопытством заглядывали на фургон, идеже громоздились всевозможные сокровища.

— Помните, — говорил мистер Джонас, — вам можете заразиться все, ась? вы нужно, разве лишь сие вы равным образом право нужно. Спросите-ка себя, жаждете ли вам сего всеми силами души? Доживете ли впредь до вечера, коли неграмотный держите этой вещи? И неравно уверены, зачем безвыгодный доживете, — держи ее равным образом бегите. Что бы сие ни было, ваш покорный слуга вместе с радостью вас эту нечто отдам.

И мальцы рылись во сокровищах; были тама равно пергаментная бумага, равным образом обрывки парчи, равным образом куски обоев, да мраморные пепельницы, равно жилетки, равно роликовые коньки, да огромные, вспухшие ото набивки кресла, равно маленькие приставные столики, равным образом стеклянные подвески ко люстрам. Сперва во фургоне лишь перешептывались, чем-то бренчали да позвякивали. Мистер Джонас смотрел да слушал, с толком попыхивая трубкой, равно наше будущее знали, который возлюбленный хозяйственно следит вслед за ними. Порой кто-нибудь тянулся ко шахматной доске, ко нитке бус иначе говоря для старому стулу и, насилу-насилу коснувшись их рукой, поднимал голову да встречал спокойный, мягкий, испытующий взор мистера Джонаса. И лапа отдергивалась, равно поиски продолжались. А после сторона находила вещь единственное, желанное равным образом уж невыгодный двигалась не без; места. Голова поднималась, да образина таково сияло, что-то равно мистер Джонас инстинктивно расплывался на улыбке. Он возьми одну секунду заслонял иллюминаторы ладонью, как отгораживаясь ото сего сиянья. И здесь ребята изумительный целое хайло кричали ему: «Спасибо!», хватали ролики, фаянсовые плитки тож зонтик и, соскочив наземь, бежали прочь.

И вследствие постой возвращались, неся ему что-нибудь обмен — куклу либо — либо игру, с которой выросли либо — либо которая сделано надоела, что-нибудь, аюшки? уж выдохлось да невыгодный доставляет в большинстве случаев радости, во вкусе потерявшая ощущение жевательная резинка: такую забаву момент отдать куда-нибудь на другую порция города, тама ее увидят на первоначальный раз, да немного погодя возлюбленная сызнова оживет равно кого-то порадует. Свои приношения ребята стеснительно бросали сверху кучу невидимых сейчас богатств — да фургон, покачиваясь, катил дальше, поблескивали большущие, по образу подсолнухи, колеса, равно мистер Джонас сейчас ещё пел:

— Хлам, барахло? Нет, сэр, малограмотный хлам! Нет, мэм, далеко не хлам!

Наконец дьявол исчезал изо виду, равным образом только лишь собаки во тени лещадь деревьями слышали заунывное рулада равно нехорошо виляли хвостами.

— … хлам…

Все потише равным образом тише:

— … хлам…

Еле слышно:

— … хлам… Все стихло.

И собаки спят…


Всю ноченька за тротуарам носились пыльные призраки; их поднимали пышущие жаром ветры, равно гоняли, да кружили, а впоследствии разборчиво укладывали бери разогретые душистые лужайки. От шагов запоздалых прохожих вздрагивали ветки деревьев, да со них обрушивались лавины пыли. Будто из полуночи пробуждался приблизительно вслед за городом Апо равно извергал жаркий пепел, тот или другой осыпал всё-таки вокруг, толстым слоем покрывал недремлющих ночных сторожей равно собак, в чем дело? отнюдь извелись с жары. В три часа, на пороге самым рассветом, во каждом доме точно бы занимался красный петух — начинали теплиться желтым светом чердачные окошки.

Да, возьми заре всё-таки предметы равно самые стихии преображались. Воздушные струи, верно горячие ключи, бесшумно текли во неизвестность. Озеро недвижным жарким облаком нависало надо долинами, населенными рыбой равно песком, равным образом жгло их своим равнодушным дыханьем. Гудрон получай улицах плавился во патоку, запрещающий знак становился медным равным образом золотым, а металлочерепица получай крышах — бронзовой. Провода высокого напряжения — навек плененные молнии — сурово сверкали по-над бессонными домами.

Цикады трещали целое громче.

Солнце безвыгодный легко взошло, оно нахлынуло вроде река равным образом переполнило всё мир.

У себя во комнате, на постели, Дуглас таял да плавился, личико его было однако на поту.

— Уф, — сказал Том, входя на комнату. — Пошли, Дуг, во ёбаный с утра до ночи всего только равным образом корпеть на речке равно малограмотный вылезать.

Дуглас несладко дышал. Пот струился у него до шее.

— Дуг, твоя милость что, спишь?

Чуть заметное тенденция головы.

— Ты, может, захворал? Да уж, таковой хижина сегодняшний день неуклонно футляр огнем. — Том приложил коряга ко лбу брата. Это было безвыездно в одинаковой мере который тронуть заслонку пылающей печки. Он в страхе отдернул руку. Повернулся равно сбежал долу по мнению лестнице.

— Мам, — сказал он. — Дуг, кажется, зодорово заболел. Мать на эту подождите вынимала яйца изо холодильника; возлюбленная замерла, равным образом получай лице у нее мелькнула тревога; сунув яйца обратно, симпатия пошла ради Томом наверх.

Дуглас после постоянно сие пора невыгодный шелохнулся.

Цикады трещали из всех сил, с сего треска звенело на ушах.


В полудня у веранды остановилась автомат доктора; симпатия примчался что-то около быстро, как бы солнышко гналось вслед за ним по мнению пятам, готовое пасть возьми него всей своей тяжестью. Глаза у доктора были усталые; нелегко дыша, некто отдал родной саквояж Тому.

В период дня доктор, качая головой, вышел с дому. Том со матерью остались следовать дверью, а доктор, обернувшись, паки равно опять двадцать пять повторял им тихо сквозь москитную сетку, что такое? возлюбленный никак не знает, право, далеко не знает… Потом парцелла панаму, поглядел, на правах лучи солнца терзают равно фитиль листву деревьев, символически помедлил, в точности готовясь кинуться во первоначальный окружность ада, равным образом побежал ко своей машине. Из выхлопного отверстия вырвалось барашки сизого дыма равно сызнова добрых пяточек минут дрожало на воздухе, при случае дьявол уехал.

Том взял во кухне ломик, разбил возьми маленькие кусочки общностный фунт льда равным образом отнес наверх. Мать сидела сверху краю кровати, во комнате слышно было всего прерывистое дыханье Дугласа — дьявол вдыхал мгла равно выдыхал огонь. Лед завернули во носовые платки да положили Дугласу в молодчик равно повдоль тела. Задернули занавески, да каюта махом стала похожа возьми пещеру. Том из матерью сидели недалеко Дугласа по двух часов да совершенно пора приносили ему новейший лед. Потом вторично пощупали его лобик — некто был горячий, наравне лампа, которая горела всю Никта напролет. Тронешь — да неумышленно глядь себя возьми пальцы: кажется, мнимый сжег их вплоть до самой кости.

Мать открыла было рот, хотела самую малость сказать, хотя тута цикады затрещали беспричинно громко, что такое? вместе с потолка стала сыпаться известка.


Окутанный непроглядным багровым сумраком, Дуглас лежал равным образом слушал, наравне приглушенно ухает его душа равно по образу медленно, толчкообразно движется густая экстравазат на руках равным образом ногах.

Губы тяжелые, неповоротливые. И мысли также тяжелые равно медлительные, падают как сонная муха да считанные разы одна из-за другой, пунктуально песчинки во разленившихся песочных часах. Кап…

По блестящему стальному полукругу рельсов за поворота вылетел трамвай, вскинулась да не в фаворе радуга шипящих искр, докучливый звонок звякал десятеро тысяч крата сряду равным образом вовсе смешался со стрекотом цикад. Мистер Тридден помахал рукой. Трамвай затрещал, как бы пулемет, умчался ради крыша над головой равным образом исчез. Мистер Тридден… Кап. Упала песчинка. Кап…

— Чух-чух-чух! Ду-у-у-у!

Высоко для крыше мальчишка изображал паровоз, дергал невидимую веревку гудка да предисловий замер, превратился во статую. «Джон Хаф! Эй ты, Евгений Хаф! Я тебя ненавижу! Джон, все же я друзья. Нет, отнюдь не ненавижу, нет!»

Евгений падает во бесконечную вязовую аллею, по образу на глубокий раннелетний колодец, равным образом становится весь меньше, меньше.

Кап. Иван Хаф. Кап. Падает песчинка. Кап. Джон…

Дуглас повернул голову — по образу болит затылок, равно как отчаянно расплющивается по отношению белую, белую, горько белую подушку.

Мимо проплывают на своей Зеленой машине двум старушки, лает чернявый тюлень, равным образом старушки поднимают обрезки — белые руки, безошибочно голуби. И погружаются на омуточек лужайки, равным образом травы смыкаются надо ними, а белые перчатки по сию пору машут, машут…

Мисс Ферн! Мисс Роберта!

Кап… Кап…

И снег получи и распишись голову на доме в противоречие с окна высунулся полковник Фрилей, а возмещение лица у него часы, до улице во весь дух — порошок из-под копыт буйволов. Полковник Фрилей качнулся вперед, быстро-быстро забормотал, мандибула у него отвалилась — да заместо языка из рта выскочила часовая спираль равным образом задрожала на воздухе. Он рухнул держи подоконник, во вкусе марионетка, а одна блат всё-таки машет, машет…

Проехал мистер Ауфман во какой-то непонятной блестящей машине, похожей зараз равным образом получи трамвай, равно в Зеленый автомобильчик; ради ней тянется богатый шлейф дыма, а вкруг себя взирать очами бери нее — глазищи болят, слепит, наравне солнце. «Мистер Ауфман, значит, вас ее за всем тем изобрели? — кричит Дуглас. — Значит, ваша сестра под конец построили Машину счастья?»

И здесь спирт увидел, который у аппаратура вышел дна. Мистер Ауфман немудрено бежит до улице равно тащит всю эту неправдоподобную громадину получи своих плечах.

— Счастье, Дуг, гляди оно, счастье!

И дьявол исчез, на правах исчезли трамвай, Иван Хаф равно старушки, у которых обрезки как следует белые голуби.

Наверху, в крыше, безболезненный многократный стук. Тук-тук… тук! Тишина. Тук-тук… тук! Гвоздь да молоток. Молоток равно гвоздь. Птичий хор. И старушечий, дрожащий, только жовиальный бас обрадованно поет:

Соберемся у реки… у реки… у реки…

Соберемся у реки…

Что струится у подножия

Трона божия…

— Бабушка! Прабабушка! Кап — тихонько, — кап. Кап — тихонько, — кап.

… У реки… у реки…

А сейчас лишь только пернатые чуток постукивают по мнению крыше крохотными лапками. Тук-тук. Скрип. Тук. Тук. Тихонько. Тихонько.

… у реки…

Дуглас солидно вздохнул, сей же час шумно выдохнул да заплакал на голос.

Он малограмотный слышал, во вкусе во комнату вбежала мать.

На его бесчувственную руку, согласно правилам знойный пепел сигареты, упала муха, зажужжала обжегшись да улетела.

Четыре часа дня. На мостовой — дохлые мухи. В конурах комьями влажной шерсти — взмокшие собаки. Под деревьями жмутся короткие тени. Магазины на городе закрылись, двери заперты. Берег озера опустел. Тысячи людей забрались по мнению горловина на воду — примерно симпатия да теплая, а все же легче.

Четверть пятого. По мощеным улицам движется кузов старьевщика, мистер Джонас сидит для козлах да поет.

У Тома недостает лишше сил взирать сверху воспаленное мурло брата, спирт вышел получи и распишись улицу равно побрел было на сторону клуба — равно тогда недалеко вместе с ним остановился фургон.

— Здравствуйте, мистер Джонас.

— Здравствуй, Том.

Они были только лишь в четверик руки в незначительный улице, не возбраняется было вдосталь налюбоваться сокровищами, сваленными на фургоне, же ни тот, ни иной сверху них невыгодный глядел. Мистер Джонас заговорил безвыгодный сразу. Он зажег трубку, равным образом попыхивал ею, да качал головой, предлогом заранее знал, сколько произошло неладное.

— Ну что, Том? — спросил он.

— С Дугом плохо, — сказал Том. — С моим братом… Мистер Джонас поднял голову равно посмотрел бери жильё Сполдингов.

— Он заболел, — сказал Том. — Он умирает!

— Ну-ну, невыгодный может сего быть, — сказал мистер Джонас равным образом сердито огляделся: около был спокойный, безубыточный мир, равным образом ничто на оный негромкий сутки безграмотный напоминало что касается смерти.

— Он умирает, — повторил Том. — И акушер деньги безграмотный поймет, ась? из ним. Говорит, сие всё-таки жара виновата. Может таково быть, мистер Джонас? Неужели жара может хлопнуть человека, даже если безграмотный сверху улице, а на темной комнате?

— Ну… — начал было мистер Джонас равно прикусил язык. Потому что-то Том заплакал.

— Я завсегда думал — ваш покорный слуга его ненавижу… моя особа думал… наш брат фактически денно и нощно деремся… Наверно, ваш покорный слуга равным образом что правда его ненавидел… иногда… а теперь… теперь… ох, мистер Джонас, буде б только…

— Что, мальчик?

— Если б всего только у вы во фургоне нашлось что-нибудь на Дуга! Ну что-нибудь такое, ради отнести ему — равным образом некто поправится…

Том ещё раз заплакал.

Мистер Джонас вытащил червленый назальный кашне равно протянул Тому. Том высморкался да утер глаза.

— Дугу об эту пору в летнее время стрела-змея адски неграмотный везет, — сказал он. — Прямо весь шишки для него валятся.

— Расскажи-ка толком, — попросил старьевщик.

— Ну… во-первых, — Том всхлипнул да перевел дух, спирт до этого времени отнюдь не совершенно совладал со слезами, — спирт лишился своего лучшего друга, сие равно хотя был истовый парень. И немедленно а некоторый стащил его вратарскую бейсбольную перчатку, а симпатия архи дорогая — крючок девяносто пять! Потом некто сызнова свалял дурака — сменялся вместе с Чарли Вудменом, отдал свою коллекцию ракушек да морских камешков вслед за глиняную статую Тарзана — ну, знаете, какую дают на магазине, разве отправить им в лучшем случае крышек через ящиков из-под макарон. А Дуглас держи видоизмененный а сутки уронил сего Тарзана нате дорожка да разбил.

— Ай-я-яй, — сказал старьевщик, одна костыль здесь представив себя осколки держи асфальте.

— И единаче спирт аспидски хотел возьми рожденье книгу волшебных фокусов, а ему взяли да подарили чикчиры правда рубашку. Ну, да понятно, латона вышло пропащее.

— Родители подчас забывают, как бы они самочки были детьми, — сказал старьевщик.

— Ну ясно, — сказал Том равно продолжал, понизив голос: — А впоследствии спирт забыл в дворе одну штуку — самые настоящие узы изо Тауэра, равным образом они с годами провалялись всю найт равным образом совершенно заржавели. А основа основ — аз многогрешный вырос бери общностный инч да около его догнал, во сие ему жальче всего.

— Это все? — спросил старьевщик.

— Да нет, желательно всего лишь вспомнить, было уже сто разных бед небось сих равным образом ажно снова похуже. Выдастся но такое сезон — отнюдь не фортуна улыбается человеку, согласен да только. То муравьи источили ему малость комиксов, в таком случае новые теннисные туфли без лишних слов заплесневели.

— Я помню, у меня как и бывали такие годы, — сказал старьевщик.

Он поглядел получай далекое твердь равным образом увидел в дальнейшем весь сии годы.

— Ну вот, мистер Джонас. В этом всё-таки дело. Поэтому некто равно умирает…

Том замолчал равным образом отвернулся.

— Дай-ка ми подумать, — сказал мистер Джонас.

— Вы поможете, мистер Джонас? Неужели ваш брат сумеете? Мистер Джонас заглянул во область своего фургона да покачал головой. Теперь, на ярком свете дня, физиомордия у него было усталое, получи и распишись лбу выступили капельки пота. Он всматривался на груды ваз, облупленных абажуров, мраморных нимф, позеленевших бронзовых сатиров. Вздохнул. Повернулся, подобрал вожжи да легохонько их встряхнул.

— Том, — сказал он, глядючи во спину лошади. — Мы до сей времени ныне увидимся. Мне нужно что-то сообразить. Я немножко осмотрюсь да приеду вторично задним числом ужина. Но равным образом тогда… тяжко сказать. А покуда…

Он перегнулся да вытащил с фургона до некоторой степени нитей японских хрустальных подвесков.

— Повесь их у брата получай окне. Они бог на славу звенят получай ветру, положительно на правах льдинки.

Том стоял вместе с японскими хрусталиками во руках, сей поры сарай далеко не скрылся изо виду. Потом поднял их да подержал для весу, а ветра никак не было, равным образом они невыгодный шевельнулись. Они не делать что-л. никак не могли зазвенеть.


Семь часов. Город к тому идет огромной печью, вместе с запада в него опять двадцать пять равным образом сызнова накатываются волны зноя, с каждого дома, через каждого дерева, вздрагивая, тянется силуэт — черная, согласно правилам нарисованная углем. Внизу по части улице согласен душа от ярко-рыжими волосами. Они вспыхивают на лучах заходящего, а однако сызнова жгучего солнца, равным образом Тому чудится: важно шествует цвета кармина факел, патетично выступает огненная лиса, самостоятельно отец лжи обходит близкие владения.

В половине восьмого обращение Сполдинг вышла для заднее крыльцо, в надежде бросить получай ветер получи помойку арбузные корки, равным образом увидела вот дворе мистера Джонаса.

— Как Дуглас? — спросил он.

Губы обращение Сполдинг задрожали, симпатия безграмотный решалась отвечать.

— Позвольте ми его повидать, — попросил старьевщик.

Она безвыездно неграмотный могла сказать ни слова.

— Мы от ним старые знакомые, — сказал мистер Джонас. — Виделись чуточку ли никак не произвольный воскресенье не без; тех пор, на правах симпатия научился разгуливать равно стал стремиться по мнению улицам. У меня что-нибудь к него припасено.

— Он… — симпатия хотела заметить «без сознания», же заместо сего сказала: — Он уже малограмотный проснулся, мистер Джонас. Доктор невыгодный велел его тревожить. Ох, мистер Джонас, пишущий сии строки легко далеко не знаем, зачем сие из ним!

— Даже разве симпатия сызнова далеко не проснулся, — сказал мистер Джонас, — ми желательно бы не без; ним поговорить. Иной однажды слова, которые услышишь изумительный сне, бывают сызнова важнее, для ним паче прислушиваешься, они глубже проникают во самую душу.

— Извините, мистер Джонас, моя особа легко малограмотный могу рисковать. — Миссис Сполдинг ухватилась следовать ручку двери, хотя да безвыгодный подумала ее открыть. — Но безвыездно в одинаковой степени благодарность вам. Спасибо, зачем пришли.

— Воля ваша, мэм, — сказал мистер Джонас. Он далеко не двинулся вместе с места. Стоял да смотрел вверх, нате остановка Дугласа. Миссис Сполдинг вошла на лачуга да закрыла из-за с лица дверь.

Наверху во своей постели бедственно дышал Дуглас. Если прислушаться, казалось: некто выхватывает равно снова-здорово вставляет на футляр остроконечный нож.


В восемь часов пришел медик и, уходя, вновь качал головой; некто был безо пиджака, масонская удавка развязан, да не запрещается было подумать, почто симпатия ради нераздельно сей день-деньской похудел получай тридцатка фунтов. В девять часов Том вместе с матерью равно отцом вынесли на вертоград по-под яблоню раскладушку равно уложили получи и распишись нее Дугласа: медянка ежели подует ветерок, после этого его почувствуешь скорее, нежели во душных комнатах. До одиннадцати они в таком случае да рукоделие выходили на хиранива ко Дугласу, после завели хронофор держи три — момент хорэ сделать татуировку равным образом заступить льда — равным образом едва легли спать.

В доме стало быть темновато равно тихо, всё-таки уснули. В тридцатник пяток минут первого вежды Дугласа затрепетали.

Всходила луна.

И так за тридевять земель послышалось пение.

Печальный высоконький баритон так взмывал вверх, в таком случае замирал. Чистый, мелодичный. Слов было отнюдь не разобрать.

Луна поднялась по-над краем озера равным образом поглядела возьми Гринтаун, штаты Иллинойс, да увидела его весь, да полный его осветила — весь круг дом, каждое дерево, каждую собаку: собаки спали равным образом почасту вздрагивали — на нехитрых снах им виделись доисторические времена.

И казалось, нежели за пределами поднималась луна, тем ближе, громче, громче пел оный голос.

Дуглас непокойно заворочался равным образом вздохнул.

Было это, пожалуй, ради момент накануне того, наравне лунный серп затопила обильно света сполна мир, а являться может, да раньше. Но напев целое приближался, равно вообще со ним слышалось можно представить живчик сердца — сие цокали лошадиные копыта по части камням мостовой, равно жаркая густая крона деревьев приглушала их стук.

И сызнова эпизодично самую малость поскрипывало, постанывало, как бы черепашьим ходом открывалась да закрывалась дверь. Это двигался фургон.

И смотри для улице на ярком свете луны появилась лошадь, впряженная на фургон, а держи высоких козлах сидел мистер Джонас, равным образом его худое клейстокарпий мерно покачивалось на душевная тонкость движению. На голове у него была шляпа, вроде как бы по сию пору вновь палило солнце; порой спирт перебирал вожжи, да они колыхались надо задом лошади, наравне речные струи. Медленно, куда долго повозка плыл согласно улице, равно мистер Джонас пел, да Дуглас кайфовый сне как затаил нате момент респирация равным образом прислушался.

— Воздух, воздух… А во кому воздуха?.. Прохладный, отрадный, вроде углубление течет, холодит, во вкусе лед… Купишь разок — запросишь во другой… Есть да весенний, питаться да осенний, изо дальних краев, не без; Антильских островов… вразумительный равным образом синий, пахнет дыней… Воздух, воздух, свежий, соленый… чистый, душистый… на бутылке из колпачком, надушен чабрецом… Всякому бери долю, равно вдосыть равным образом вволю, как долго хочешь вдохнешь — да всего лишь из-за грош!

Потом кузов оказался у обочины тротуара. И смотри изумительный дворе стоит только человек, подина ногами у него черная тень, во руках зеленоватым огнем поблескивают двум бутылки, якобы кошачьи ставни закачаешься тьме. Мистер Джонас поглядел получи и распишись раскладушку равным образом тихонько позвал Дугласа за имени — раз, другой, третий. Помедлил на раздумье, поглядел возьми домашние бутылки, решился равным образом слабо подкрался для яблоне; после этого дьявол уселся возьми траву равно стараясь безграмотный провестить ни слова посмотрел нате мальчика, сраженного непомерной тяжестью лета.

— Дуг, — сказал старьевщик, — твоя милость беспрестанно себя лежи спокойно. Ничего малограмотный требуется говорить, равно тараньки отпирать невыгодный надо. И неграмотный старайся показать, что-нибудь твоя милость меня слышишь. Я всегда в одинаковой степени знаю, сколько слышишь: сие старина Джонас, твой друг. Твой друг, — повторил возлюбленный равно кивнул.

Потом потянулся ко ветке, сорвал яблоко, повертел его во руке, откусил кусок, прожевал да сызнова заговорил.

— Некоторые семя жирно будет раным-ранешенько начинают печалиться, — сказал он. — Кажется, равно причины неважнецкий нет, правда они, видно, через роду такие. Уж жуть весь для сердцу принимают, да устают быстро, да плач у них близко, равным образом всякую беду помнят долго, вишь да начинают кручиниться от самых малых лет. Я-то знаю, пишущий эти строки равно самовластно такой.

Он откусил пока что горбушка яблока, пожевал.

— О чем, бишь, я? — задумчиво спросил он.

— Жаркая августовская ночь, ни ветерка, — ответил симпатия себе. — Жара убийственная. Лето тянется равным образом тянется, не имеется ему конца, равно столько итого приключилось, верно? Чересчур целый ряд всего. И миг для часу ночи, а ни ветерком, ни дождиком равно отнюдь не пахнет. И без дальних разговоров автор встану равно уйду. Но в некоторых случаях автор уйду — запомни хорошенько, — у тебя сверху кровати останутся видишь сии двум бутылки. Вот моя персона уйду, а твоя милость вновь несколько подожди, а впоследствии далеко не в спешке открой глаза, сядь, возьми сии бутылки да всегда изо них выпей. Только невыгодный ртом, нет, положения риз нужно носом. Вытащи пробку, наклони бутылку равным образом втяни во себя поглубже все, что-то немного погодя есть, чтоб как бабка прошептала напрямую во голову. Но сперва, понятно, прочти, что такое? для бутылке написано. Хотя постой, автор этих строк лично тебе прочту.

Он поднял бутылку для свету.

— «ЗЕЛЕНЫЕ СУМЕРКИ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ВИДЕТЬ ВО СНЕ ЧИСТЕЙШИЙ СЕВЕРНЫЙ ВОЗДУХ, — прочитал он. — Взяты с атмосферы снежной Арктики весною тысяча девятисотого годы равным образом смешаны из ветром, дувшим во долине верхнего Гудзона во апреле тысяча девятьсот десятого; содержат частицы пыли, которая сияла как-то нате закате солнца на лугах вкруг Гринелла, делавар Айова, нет-нет да и через озера, ото ручейка равным образом родника поднялась прохлада, равным образом тюремница во этой бутылке».

Теперь прочтем то, что-то написано помельче, — сказал симпатия равно прищурился. — «Содержит вдобавок молекулы испарений ментола, лимона, плодов дынного дерева, арбуза да всех других, пахнущих водой, прохладных в проба фруктов равно деревьев, камфары, вечнозеленых кустарников равно трав, да дыханье ветра, какой-никакой веет через самой Миссисипи. Необычайно освежает равно прохлаждает. Принимать на летние ночи, нет-нет да и ликвидус воздуха превышает девяносто градусов».

Мистер Джонас поднял ко свету вторую бутылку.

— В этой ведь но самое, всего-навсего пишущий эти строки уже собрал семо вьюга со Аранских островов, равно неприличный мятель от Дублинского залива, да полоску густого тумана от побережья Исландии.

Он поставил обе бутылки для кровать.

— И последнее предписание. — Он наклонился надо мальчиком равно договорил абсолютно тихо: — Когда твоя милость будешь сие пить, помни: всё-таки сие собрано про тебя другом. Разливка равно пробка Компании Джонас, Гринтаун, кадры Иллинойс, густарь тысяча девятьсот двадцать восьмого года. Хорошего тебе года, мальчик. Урожайного тебе года.

Через повремени в области спине лошади добродушно хлопнули вожжи да кузов покатил соответственно улице на лунном свете.

Веки Дугласа затрепетали; медленно, с расстановкой открылись глаза.

— Мама, — зашептал Том. — Папа! Проснитесь! Дуг поправляется! Я в тот же миг ходил держи него посмотреть, равным образом он… айда скорей! — Том выбежал с дома, батюшка равно матка — ради ним.

Дуглас спал. Том подошел первым равно замахал рукой, подзывая родителей поближе, спирт поголовно расплылся во улыбке. Все трое наклонились по-над раскладушкой.

Выдох — затишье, выдох — затишье; они стояли равным образом слушали.

Рот Дугласа был полуоткрыт, с его губ, с тонких ноздрей поднимался на волоске схватываемый фимиам прохладной ночи равно прохладной воды, прохладного белого снега да прохладного зеленого мха, прохладного лунного света, сколько лежит получи серебристых камешках в дне спокойной реки, равным образом прохладной чистой воды сверху дне маленького белокаменного колодца.

Будто они сверху секунда склонились по-над фонтаном, равно прохладная, пахнущая яблоневым цветом везение взметнулась вверх равно омыла их лица.

Еще до второго пришествия они никак не могли шевельнуться.


На другое утро исчезли по сию пору гусеницы.

Еще вчерась во всех направлениях было полнешенько крошечных черных равно коричневых мохнатых комочков, которые тощно взбирались согласно вздрагивающим перед их тяжестью былинкам равно хлопотали нате зеленых листках, — равно глядишь по сию пору они исчезли. Замерли миллиарды неслышных шагов, бесшумный топоток гусениц, ась? без устатку расхаживали по части своему собственному миру. Том постоянно уверял, в чем дело? пятерка слышит сей редкий звук, равным образом об эту пору от изумлением глядел получи город, идеже не для чего выходит дрызнуть ни одной голодной птице. И цикады также умолкли.

А дальше во тишине хоть сколько-нибудь шумно вздохнуло, зашуршало, да целое поняли, с какой радости исчезли гусеницы да смолкли цикады.

Летний дождь.

Сначала — вроде легкое прикосновение. Потом сильнее, обильнее. Застучал по мнению тротуарам да крышам, вроде сообразно клавишам огромного рояля.

А наверху, опять-таки у себя во комнате, на постели, Дуглас, наплевательский как бы снег, повернул голову да открыл глаза, некто увидел струящееся свежестью небо, да сосиски его медленно-медленно потянулись для желтому пятицентовому блокноту равным образом желтому карандашу фирмы Тайкондерога…


Как всегда, от случая к случаю кто-нибудь приезжает, поднялась суматоха. Где-то гремели фанфары. Где-то на комнатах набралось конца нет жильцов равно соседей, равным образом совершенно они пили чай. Приехала женщина в области имени Роза, визг ее, ваша правда громогласный глас, перекрывал по сию пору остальные, равно казалось, симпатия заполняет всю комнату, большая да жаркая, как следует тепличная роза, неспроста у нее такое имя. Но ась? теперь Дугласу все каста хлопоты равным образом баритон тетки! Он только лишь аюшки? пришел изо своего флигеля, остановился ради дверью кухни — да тут-то бабушка, извинившись, вышла изо шумной, крикливой, как бы курятник, гостиной да углубилась во близкие привычные владенья — время было кухарить ужин. Она увидела вслед за москитной сеткой Дугласа, впустила его, поцеловала во лоб, отвела упавшую ему сверху бельма выцветшую завиток да вгляделась на образина — ничуть ли прошел жар? Убедилась, сколько внучонок ранее здоров, замурлыкала песенку равно принялась после работу.

Дугласу постоянно желательно спросить: «Бабушка, наверно, тогда да начинается мир?» Ясно, лишь во таком месте возлюбленный равно был в состоянии начаться. Конечно же, базисная точка мироздания — кухня, все же весь остальное вращается окрест нее; она-то да очищать оный самый фундамент, держи котором держится огулом храм!

Он закрыл глаза, чтоб ничто малограмотный отвлекало, равно хоть изо артиллерия надо ухом стреляй втянул носом воздух. Его тянуло в таком случае жаром адского пламени, ведь внезапной метелью сахарной пудры; на этом удивительном климате царила бабушка, да взор ее отверстие был загадочен, будто целое богатства Индии, а во корсаже прятались двум крепкие, теплые курицы. Тысячерукая, правильно индийская богиня, симпатия несколько встряхивала, взбивала, смешивала, поливала жиром, разбивала, крошила, нарезала, чистила, завертывала, солила равно помешивала.

Ослепленный, Дуглас вслепую добрался прежде двери столовой. Из гостиной донесся волна смеха равно перетолки чайной посуды. Но спирт уходи дальше, во прохладную берлога многоцветных богатств, зеленых, равно как водоросли, оранжевых, равно как хурма, идеже ему приёмом ударил во голову неторопливый букет зреющих во тиши сливочно-желтых бананов. Мошкара кружилась надо бутылками уксуса да злобно шипела лично Дугласу во уши.

Он открыл глаза. Хлеб лежал, в точности летнее облако, равным образом только лишь ждал, воеже его разрезали нате теплые ломти; округ маленькими съедобными обручами разбросаны были жареные пирожки. У Дугласа потекли слюнки. За стеной в родных местах росли тенистые сливовые деревья, равно на жарком ветре у окна прохладной родниковой струей текли кленовые листья, а здесь, получи полках, выстроились банки равным образом получи них — названия всевозможных пряностей.

Как а ми рассыпаться в благодарностях мистера Джонаса? — думал Дуглас. Как отблагодарить, нежели выместить вслед все, аюшки? спирт с целью меня сделал? Ничем, ну-кася вничью вслед за сие далеко не отплатишь. Нет этому цены. Как а быть? Как? Может, надлежит некогда сквитаться кому-нибудь другому? Передать взятка соответственно кругу? Оглядеться в соответствии с сторонам, разыскать человека, которому нужно помочь, равно содеять на него что-нибудь хорошее. Наверно, только лишь приблизительно равно можно…

Кайенский перец, майоран, корица.

Названия потерянных сказочных городов, идеже взвились да умчались пряные бури.

Он подбросил поднимай темные луковки, сколько прибыли семо от какого-то неведомого континента: со временем они во время оно расплескались для молочном мраморе — проделка детей со смуглыми руками цвета лакрицы.

Поглядел возьми кувшинчик не без; одной-единственной наклейкой — равно неожиданно вернулся ко началу лета, ко тому неповторимому дню, когда-когда впервинку заметил, в чем дело? огулом безмерный вселенная вращается около него, безошибочно вкруг оси.

На наклейке стояло одно только лишь слово: УСЛАДА.

А хорошо, что-нибудь возлюбленный решил жить!

Услада! Занятное слово ради незначительно нарубленных маринованных овощей, что-то около приманчиво уложенных во банку не без; белой крышкой! Тот, который придумал такое название, уж, верно, был лицо необыкновенный. Он, верно, лишенный чего устали носился объединение всему свету и, наконец, собрал со всех концов всё-таки радости да запихнул их на эту банку, да большущими буквами вывел держи ней сие название, правда единаче равным образом кричал кайфовый до сей времени горло: услада, услада! Ведь само сие вокабула — примерно катаешься получай душистом лугу с не без; игривыми гнедыми жеребятами да у тебя пленение грызло сочной травы или — или погрузил голову во озеро, держи самое дно, да вследствие нее со шумом катятся волны. Услада!

Дуглас протянул руку. А чисто сие — ПРЯНОСТИ!

— Что старушенция готовит нате ужин? — донесся с трезвого таблица гостиной баритон тети Розы.

— Этого миздрюшка в жизни не невыгодный знает, нонче отнюдь не сядем вслед за стол, — ответил дедушка; симпатия ноне пришел со работы пораньше, чтоб огромному цветку невыгодный было скучно. — Ее стряпня век окутана тайной, дозволяется лишь только гадать, в чем дело? сие будет.

— Ну нет, моя особа предпочитаю раньше знать, нежели меня накормят! — вскричала тетя Розуля равно засмеялась. Стеклянные висюльки получай люстре во столовой возмущенно зазвенели. Дуглас двинулся дальше, во сумеречную лоно кладовой. Пряности… гляди отличное слово! А бетель? А базилик? А стручковый перец? А кэрри? Все сие великолепные слова. Но Услада, верно сызнова из немалый буквы, — туточки ужак спору нет, не чета невыгодный придумаешь!


Бабушка приходила да уходила во облаке пара, приносила изо кухни покрытые крышками блюда, а из-за столом однако не проронив слова ждали. Никто безграмотный осмеливался взвить крышку да вглядеться в таящиеся подина ней яства. Наконец бабусенька равно как села, деда прочитал молитву, равным образом серебряные крышки живой ногой взлетели во воздух, в точности станица саранчи.

Когда по сию пору рты были полностью набиты чудесами кулинарии, бабуня откинулась нате своем стуле да спросила:

— Ну как, нравится?

И предварительно всеми родичами, домочадцами да нахлебниками, равным образом накануне тетей Розой равным образом встала неразрешимая задача, благодаря этому почто частокол да языки их были заняты восхитительными трудами. Что делать: загавкать да построить колдовство либо тогда быть ото кого в восторге нектаром равно амброзией? Казалось, они в ту же минуту засмеются сиречь заплачут, отнюдь не во силах выкопать ответ. Казалось, начнись пламя или — или землетрясение, пачечная стрельба держи улицах тож сражение вот дворе, — весь в равной степени они неграмотный встанут по причине стола, недосягаемые для того стихий да бедствий, подвластные только что колдовским ароматам пищи богов, почто сулит им бессмертие. Все злодеи казались невинными агнцами на эту минуту, посвященную нежнейшим травам, сладкому сельдерею, душистым кореньям. Взгляды быстро обегали снежную равнину скатерти, возьми которой пестрело кебаб всех сортов равным образом видов, какие-то неслыханные смеси тушеных бобов, солонины да кукурузы, тушеная живое серебро из овощами да небо и земля рагу…

И шелковица тетя роза собрала в одно целое свою неукротимую розовость, равным образом здоровье, равным образом силу, вздохнула поглубже, пискляво подняла вилку не без; наколотой для нее загадкой да сказала до перебора громким голосом:

— Да, конечно, сие ахти вкусно, только почто но сие так-таки ради блюдо?

Лимонад перестал говорить на хрустальных фужерах, мелькавшие во воздухе вилки опустились возле из тарелками.

Дуглас посмотрел возьми тетю Розу — где-то смотрит получи охотника дьявольски пораненный олень. На всех лицах отразилось оскорбленное изумление. О нежели тута спрашивать? Кушанья самочки ходят слухи вслед себя, на них заключена собственная философия, равным образом они самочки отвечают нате постоянно вопросы. Неужели немного того, почто по сию пору твое творение поглощено этой упоительной минутой блаженного священнодействия?

— Кажется, пустое место отнюдь не слышал мой вопроса? — сказала тетя Роза.

Наконец повитуха уравновешенно проговорила:

— Я называю сие сухарница Четверговым. Я спокон века готовлю его в соответствии с четвергам.

Это была неправда.

За совершенно сии годы ни одно шашлык сроду отнюдь не походило сверху другое. Откуда взялось, например, смотри сие блюдо? Не изо зеленых ли морских глубин? А это, взяться может, новость достала во синеве летнего неба? Плавало оно иначе говоря летало сообразно воздуху, текла во его жилах кровища или — или хлорофилл, бродило оно сообразно земле alias тянулось ко солнцу, неграмотный сходя от места? Никто сего отнюдь не знал. Никто да безвыгодный спрашивал. Никого сие безграмотный интересовало.

Разве аюшки? подойдет кто-нибудь, достаточно получи и распишись пороге кухни, равно заглядится, равным образом заслушается — а со временем взметаются тучи сахарной пудры, черт знает что позвякивает, трещит, щелкает, личиной работает взбесившаяся фабрика, а старуха щурится равным образом озирается кругом, равно грабки ее самочки находят нужные банки равным образом коробки.

Понимала ли она, что-нибудь наделена особым талантом? Вряд ли. Когда ее спрашивали, что симпатия стряпает, дедилка опускала зенки равным образом глядела возьми приманка щипанцы — сие они вместе с каким-то непостижимым бессознательно находили неизбежный ход равно так окунались на муку, ведь погружались на самое внутренняя часть громадной выпотрошенной индейки, чисто пытаясь вынуть душу по птичьей души. Серые ставни мигали после очками, которые покоробились следовать сороковуха полет через печного жара, замутились ото перца равно шалфея так, что, случалось, самые нежные, самые сочные близкие бифштексы дедилка посыпала картофельной мукой! А бывало, почто равно абрикосы попадали на мясо, скрещивались равным образом сочетались, казалось бы, несочетаемые фрукты, овощи, травы — бабушку нисколько далеко не заботило, круглым счетом ли положено кухарить за кулинарным правилам равно рецептам, едва бы вслед столом у всех потекли слюнки равно смелость захватило ото удовольствия. Словом, бабушкины руки, на правах в навечерие пакши прабабушки, равным образом к нее самой были загадкой, наслаждением, всей ее жизнью. Она поглядывала в них из удивлением, так невыгодный мешала им населять беспричинно — однако сиречь они отнюдь не могли да безграмотный умели!

И смотри впервой вслед за долгие годы черт знает кто стал задавать дерзкие вопросы, знать толк равно допытываться, наравне авторитет во лаборатории, стал думать там, идеже похвальнее лишь молчать.

— Да, да, ваш покорный слуга понимаю, так все-таки, в чем дело? то-то и есть ваш брат положили во сие Четверговое блюдо?

— Ну а аюшки? после этого есть, по-твоему? — неопределенно сказала бабушка.

Тетя Розка понюхала отрезок сверху вилке.

— Говядина… или — или барашек? Имбирь… не ведь — не то сие корица? Ветчинный соус? Черника? И, верно, крошечку печенья? Чеснок? Миндаль?

— Вот именно, — сказала бабушка. — Кто хочет добавки? Все?

Поднялся шум, зазвенели тарелки, замелькали руки, весь голосисто заговорили, что пытаясь навечно загасить сии святотатственные расспросы, а Дуглас говорил погромче всех да в большинстве случаев всех размахивал руками. Но по мнению лицам сидевших вслед столом было видно, в чем дело? их поднебесная пошатнулся, восторг равно избыток висят бери волоске. Ведь здесь собрались самые сливки домочадцы, они издревле бросали весь приманка дела, до свидания так проказа alias работа, равно мчались во столовую из первым но звуком обеденного гонга. Много планирование они спешили сюда, в духе возьми праздник, на живую руку развертывали белоснежные трепещущие салфетки, хватались вслед вилки равным образом ножи, как изголодались во одиночных камерах да лишь равно ждали сигнала, чтобы, толкаясь равным образом обгоняя побратим друга, рвануть кверху да забрать луг вслед за обеденным столом. Сейчас они громко, неспокойно переговаривались, вспоминали старые, избитые шутки равным образом недоброжелательно поглядывали в тетю Розу, безошибочно во ее необъятной грудь притаилась бомбочка равно караульный станок отсчитывает секунды, приближая всех для роковому концу.

Тетя Заля почувствовала наконец, сколько равным образом во молчании вкушать счастье, ревностно занялась тем безыменным равным образом загадочным, сколько лежало у нее в тарелке, уничтожила все подряд три порции равным образом отправилась ко себя во комнату, ради расформировать шнуровку.


— Бабушка, — сказала тетя Роза, в некоторых случаях снова-здорово спустилась вниз. — Вы только лишь поглядите, во каком виде у вы кухня! Признайтесь, тутовник как-никак попросту хаос! Повсюду бутылки, тарелки, коробки, весь вперемешку, наклейки поотрывались, никаких надписей в отлучке — откуда родом ваша сестра знаете, зачем кладете на еду? Меня несложно убежденность замучает, ежели мы неграмотный помогу вы ввергнуть постоянно сие на порядок, доколь ваш покорный слуга здесь. Сейчас, исключительно засучу рукава.

— Нет, большое спасибо, безвыгодный надо, — сказала бабушка. Дуглас, сидя после стеной, во библиотеке, слышал всё сей разговор, равным образом душа у него заколотилось.

— А жара, а баня какая! — продолжала тетя Роза. — Давайте взять хоть интервал откроем да поднимем жалюзи, а в таком случае далеко не видно, почто делаешь.

— У меня зенки болят ото света, — сказала бабушка.

— Вот равным образом мочалка. Я перемою до этого времени тарелки равным образом тонко их расставлю. Нет, ваш покорный слуга обязательно вас помогу, да невыгодный спорьте.

— Прошу тебя, сядь, посиди, — сказала бабушка.

— Вы всего только подумайте, вы так-таки махом довольно значительно легче. Вы великая мастерица, сие верно, ваш брат ухитряетесь готовиться в такой мере со вкусом на таком диком хаосе, а поймите а — когда каждая штука короче для своем месте равно неграмотный придется нисколько выслеживать до всей кухне, ваша милость сможете кашеварить покамест лучше!

— Я а именно никогда в жизни об этом малограмотный думала… — сказала бабушка.

— Так прикиньте теперь. Допустим, современные кулинарные методы помогут вы кухарничать сызнова процентов получи чирик — пятнадцать лучше. Ваши мужской пол поуже равным образом теперь ведут себя ради столом по-свински. Пройдет какая-нибудь седмица — равно они станут дохнуть через обжорства, равно как мухи. Еда бросьте таковой красивой да вкусной, зачем они без труда отнюдь не смогут остановиться!

— Ты да то правда приближенно думаешь? — из интересом спросила бабушка.

— Не сдавайся, отнюдь не сдавайся! — зашептал во библиотеке Дуглас.

Но, для ужасу своему, дьявол услышал, что-нибудь следовать стеной метут равным образом чистят, выбрасывают полупустые мешки, наклеивают ярлычки возьми банки да коробки, расставляют тарелки, кастрюли равным образом сковородки в полки, которые столько полет пустовали. Даже ножи, которые ввек валялись получай кухонном столе, правильно стая серебряных рыбок еле-еле изо сетей, — равно те угодили на ящик.

Дедушка стоял кзади Дугласа равным образом добрых число минут прислушивался ко этой суете. Потом озабоченно поскреб подбородок.

— Да, пожалуй, тогда на кухне равным образом что правда испокон веков царил хаос. Кое-что желательно бы вызвать на порядок, сие верно. И разве тетя Розка права, Дуг, дружок, будущие времена у нас хорошенького понемножку таковой ужин, какой-либо никому равным образом в сне далеко не снился!

— Да, сэр, — сказал Дуглас, — да умереть и отнюдь не встать сне неграмотный снился.


— Что в дальнейшем у тебя? — спросила бабушка.

Тетя роза подала ей сверток, некоторый прятала вслед спиной.

Бабушка его развернула.

— Поваренная книга! — воскликнула симпатия равно уронила книгу получай стол. — Не должно ми ее. Просто моя особа кладу пригоршню того, щепотку сего, немножко сего — да всё-таки тут…

— Я помогу вас всегда закупить, — сказала тетя Роза. — И еще, ваш покорный слуга смотрю, момент предпринимать вашим зрением. Неужели вам однако сии годы портите себя зеницы такими ужасными очками? Ведь обрамление все перекошена, стекла исцарапаны — удивительно, сколько вам накануне этих пор отнюдь не свалились куда-нибудь во мучнистый ларь. Немедленно идемте вслед за новыми!

И они вышли в солнечную улицу, равным образом бабушка, ошеломленная равным образом сбитая не без; толку, покорливо плелась возле не без; тетей Розой.

Вернулись они нагруженные всяческой бакалеей, куплены были да новые очки, равно шампунь. Вид у бабушки был такой, правильно возлюбленная бегала в области всему городу, спасаясь ото погони. Она совершенно запыхалась, равно тете Розе пришлось помочь ей подняться для крыльцо.

— Ну вот, бабушка. Теперь у вы каждая безделушка бери своем месте. И об эту пору вас можете по сию пору разглядеть!

— Пойдем, Дуг, — сказал дедушка. — Прогуляемся на пороге ужином. Обойдем свой участок равным образом нагуляем аппетит. Сегодня бросьте знаменательный вечер. Попомни мое слово, такого ужина уже мир отнюдь не видал!


Час ужина. Улыбка сбежала от лиц. Дуглас три минуты жевал главнейший обрубок да наконец, сделав вид, сколько утирает рот, выплюнул его на салфетку. Том равным образом священник сделали ведь но самое. За столом который собирал еду получи тарелке во одну кучку, кто именно чертил на ней вилкой различные узоры да дорожки, рисовал соусом целые картины, который строил с ломтиков картофеля дворцы равным образом замки, кто именно втихомолку совал куски мяса собаке.

Первым по причине стола встал дедушка.

— Я сыт, — сказал он.

Остальные сидели притихшие, понурые.

Бабушка безалаберно тыкала вилкой на тарелку.

— Правда, наравне вкусно? — спросила тетя Роза, отнюдь не обращаясь ни для кому на отдельности. — И обработать успели ажно получай тридцать минут вперед обычного!

Но прочие думали по части том, который после воскресеньем настанет понедельник, а после этого да вторник, потянется долгая неделя, равным образом совершенно завтраки будут такие а унылые, обеды — такие но безрадостные, ужины — такие но мрачные. В серия минут столовка опустела. Наверху, отдельный у себя во комнате, близкие предались горестным размышлениям.

Бабушка, потрясенная, поплелась получи и распишись кухню.

— Ну гляди что, — сказал дедушка. — Дело зашло усердствовать далеко. — Он подошел для лестнице да крикнул наверх, визави пропыленному солнечному лучу: — Эй, спускайтесь всегда вниз!

Все жильцы на хазе собрались во полутемной уютной библиотеке, заперлись немного погодя равно толковали вполголоса. Дедушка спокойно пустил шляпу согласно кругу.

— Это хорошенького понемножку банк, — сказал он. Потом бедственно опустил руку сверху плечо Дугласа. — У нас снедать пользу кого тебя бог важное поручение, дружок. Вот слушай… — И возлюбленный тайно зашептал Дугласу нате ухо, обдавая его теплым дыханьем.


На непохожий табель Дуглас отыскал тетю Розу на саду, возлюбленная срезала цветы.

— Тетя Роза, — ответственно предложил он, — пойдем погуляем, хорошо? Я покажу вы овраг, идеже живут бабочки, иди получи все фошка стороны на пирушка стороне!

Они обошли наедине огулом город. Дуглас болтал кроме умолку, неугомонно равным образом торопливо; для тетку симпатия безвыгодный глядел равно только лишь прислушивался ко бою часов возьми здании суда.

Когда они подина прогретыми летним солнцем вязами подходили ко дому, тетя Заля внезапно ахнула да схватилась рукой вслед за горло.

На нижних ступенях крыльца стояли совершенно ее осторожно упакованные пожитки. На одном с чемоданов ветерок шевелил края розового железнодорожного билета.

Все чирик обитателей в домашних условиях сидели держи веранде, лица у них были суровые равным образом непреклонные. Дедушка сошел от крыльца — торжественно, равно как передатчик на поезде, по образу городничий города, как бы человечный друг. Он взял тетю Розу вслед руку. — Роза, — начал он, — ми необходимо тебе часть сказать, — а самовластно постоянно пожимал равно тряс ее руку.

— В нежели дело? — спросила тетя Роза.

— До свиданья! — сказал дедушка.


В предвечерней тишине издалека донесся клич паровоза да рокот колес. Веранда опустела, чемоданов вроде далеко не бывало, на комнате тети Розы — никого. Дедушка пошарил нате полке во библиотеке равным образом вместе с улыбкой вытащил через томика Эдгара По аптечный пузырек.

Бабушка вернулась до дому — симпатия ходила на городище вслед за покупками, капли одна.

— А идеже а тетя Роза?

— Мы проводили ее получи вокзал, — ответил дедушка. — Мы прощались, равным образом по сию пору бог горевали. Ей до чрезвычайности далеко не желательно уезжать, да возлюбленная прислала тебе самый натуральный чао равным образом обещала наведаться снова годиков таким манером после десяток. — Дедушка вынул массивные золотые часы. — Теперь пойдемте-ка всегда во библиотеку равно выпьем сообразно стаканчику хереса, а позднее бабушка, по мнению своему обыкновению, задаст нам погулянки горой.

Бабушка удалилась получай кухню.

Все чада и домочадцы равно дедок от Дугласом болтали, смеялись равным образом прислушивались ко негромкой возне получи и распишись кухне. И при случае бабулька ударила во гонг, все, теснясь да подталкивая кореш друга, заторопились во столовую.

Все откусили в соответствии с огромному куску.

Бабушка переводила пытливый лицезрение со одного лица держи другое. Все не проронив звука уставились себя на тарелки, сложили обрезки в коленях, а после щекой приблизительно равно остался недожеванный кусок.

— Я разучилась, — сказала бабушка. — Я свыше никак не умею стряпать…

И заплакала.

Потом встала да побрела во свою аккуратнейшую кухню, от аккуратнейшими наклейками получи всех банках, неся до собою бесполезные, как следует чужие, руки.


Все легли заснуть голодными.

Дуглас слышал, в духе богослужение в здании свида пробили половину одиннадцатого, одиннадцать, позже полночь, слышал, на правах по сию пору другие паки да ещё раз ворочаются во постелях, будто бы подина залитой лунным светом крышей просторного на флэту шумит безостановочный прибой. Ну знамо же, ни одна собака отнюдь не спит, всех одолевают невеселые мысли. Наконец дьявол сел во постели. И заулыбался стене да зеркалу. Отворил портун да прокрался вниз, а вино по сию пору неграмотный сходила со его лица. В гостиной было темно, садило старостью равным образом одиночеством. Дуглас затаил дыханье.

Ощупью пробрался на кухню, постой постоял, выжидая.

Потом взялся вслед дело.

Пересыпал сахарную пудру с прекрасной новой банки во бэу мешок, идеже симпатия завсегда была раньше. Вывалил белую муку во анахронический черепяной горшок. Извлек сахарный песок изо огромного жестяного короба не без; надписью «Сахар» равно разложил его на привычные коробки помельче, получи и распишись которых было написано «Пряности», «Ножи», «Шпагат». Рассыпал гвоздику по мнению дну полудюжины ящиков, идеже симпатия лежала годами. Снял не без; войско тарелки, вытащил с ящиков ножи равно вилки — им помещение получи столах.

Потом дьявол отыскал новые бабушкины гляделки держи камине во гостиной да спрятал их во погребе. И наконец, разжег во старой валежный плите большущий огонь, а нате растопку пустил листы изо новой поваренной книги. К часу ночи на каминный трубе взревел экий веха пламени равным образом дыма, аюшки? проснулись пусть даже те, кому посчастливилось уснуть. По лестнице зашаркали бабушкины шлепанцы. Вот симпатия уж достаточно на кухне равным образом только лишь озадаченно моргает, глядючи нате сполна текущий хаос. Дуглас шмыгнул после проем кладовой да притаился.

Среди ночи, на половине второго, сквозняки понесли в соответствии с во всех отношениях коридорам соблазнительные запахи. Сверху спускались одни вслед за другим целое жители на флэту — бабье во папильотках, мужской пол во купальных халатах получи цыпочках подкрадывались для двери равно заглядывали во кухню, освещенную исключительно прихотливыми вспышками багрового пламени во шипящей плите. Здесь, во темной кухне, промежду грохота да звона, пунктуально привидение, проплывала бабушка; было сделано двушник часа ночи, да лишенный чего новых очков симпатия вдругорядь плохо видела, да цыпки ее согласно наитию нащупывали на полумраке все, ась? нужно, сыпали душистые пряности во булькающие кастрюли да исходящие плот котелки от необыкновенной стряпней; возлюбленная в некоторой степени хватала, помешивала, переливала, да раскрасневшееся рыло ее на отблесках огня казалось решительно красным, колдовским равным образом околдованным.

Домочадцы тихо-тихо накрыли кормежка лучшей скатертью, разложили сверкающее глянцзильбер равным образом где бы электричества зажгли свечи, дабы малограмотный построить чары.

Дедушка вернулся ко дворам беда время упущено — возлюбленный всё раут работал на типографии — да из изумлением услышал, что такое? на столовой, рядом свечах, читают застольную молитву.

А еда? Мясо было поджарено из пряностями, соусы приправлены кэрри, трава полита душистым маслом, вафля обрызгано каплями золотого меда; постоянно мягкое, сочное равно этакий восхитительной свежести, в чем дело? надо столом пронесся так ли медленный стон, в таком случае ли мычанье, можно представить получи и распишись лугу во густом клевере пировало стадо. Все оглушительно радовались, зачем получи них токмо свободные ночные одеяния да ничто далеко не стесняет их талии.

В половине четвертого ночи, почти воскресенье, в отдельных случаях цельный помещение переполнило сердечность благодушной сытости равно дружелюбия, дедуля в конце концов отодвинул особый кресло равно величественно помахал рукой. Вышел во библиотеку равным образом вернулся вместе с томом Шекспира. Положил его получай доску, нате тот или иной режут хлеб, да преподнес жене.

— Бабушка, — сказал он, — сделай милость, приготовь нам грядущее получай пир эту превосходную книгу. Я уверен, завтрашний день во сумерки, от случая к случаю возлюбленная попадет держи обеденный стол, симпатия станется нежной, сочной, поджаристой равно мягкой, во вкусе грудка осеннего фазана.

Бабушка взяла тяжелую книгу обеими руками равно заплакала ото радости.

До самой зари пустое место отнюдь не ложился спать, всё-таки черт знает что ели в сладкое, пили настойки с полевых цветов, которые росли во палисаднике, равно лишь только когда-когда встрепенулись первые перо равно получи и распишись востоке агрессивно блеснуло солнце, до сей времени разбрелись сообразно спальням. Дуглас прислушался — во далекой кухне остывала печь. Прошла ко себя бабушка.

Старьевщик, думал он, мистер Джонас, так ваша сестра сейчас? Вот сегодня автор вам отблагодарил, моя особа уплатил долг. Я равным образом есть доброе дело, ужели да, моя персона передал сие дальше…

Он заснул равным образом увидел сон.

Во сне звонил металлофон равно постоянно вместе с восторженными воплями бежали на столовую завтракать.


И снег бери голову титанида кончилось.

Дуглас обнаружил это, если они один раз шли в соответствии с улице. Том ахнул, схватил его вслед за руку да ткнул пальцем во витрину дешевой лавчонки. Они остановились во вкусе вкопанные: изо витрины невозмутимо, со ужасающим спокойствием бери них глядели предметы нисколько иного мира.

— Карандаши, Дуг, чирик тысяч карандашей!

— Тьфу ты, пропасть!

— Блокноты, грифельные доски, ластики, акварельные краски, линейки, компасы — сто тысяч штук!

— Не смотри. Может, сие прямо мираж!

— Нет, — на отчаянии простонал Том. — Это школа.

Самая настоящая школа! Ну от какой-либо стати паршивые лавчонки выставляют безвыездно сие напоказ, от случая к случаю сезон пока что отнюдь не кончилось? Половину каникул отравили!

Они вперед подалее равным образом в родных местах застали дедушку одного держи высохшей, полысевшей лужайке — дьявол собирал последние редкие одуванчики. Некоторое период они не говоря ни слова помогали ему, а позже Дуглас склонился ко собственной тени да сказал:

— Как, по-твоему, Том, что за у нас получится нижеприведённый год? Лучше сего иначе хуже?

— Ты меня никак не спрашивай. — Том подул на стебелек одуванчика, в точности во дудку. — Ведь далеко не автор этих строк создал мир. — Он получи и распишись повремени задумался. — Хотя подчас ми кажется, что-то по сию пору сие моих рук дело.

И некто удар сплюнул.

— У меня предчувствие, — сказал Дуглас.

— Какое?

— Следующий время бросьте уже больше, равным образом полоса будут ярче, да ночи длиннее равно темнее, равным образом вновь народ умрут, да пока что малыши родятся, а аз многогрешный буду во самой густее сумме этого.

— Ну да, твоя милость да снова триллиарды людей неграмотный забудь, пожалуйста.

— В такие дни, в духе сегодня, ми кажется… ась? пишущий эти строки буду один, — пробормотал Дуглас.

— Как понадобится вспомоществование — только лишь кликни, — сказал Том.

— Много ли поможет десятилетний братишка?

— Десятилетнему братишке в так латона довольно сейчас одиннадцать. Я буду каждое утро распускать мир, что резиновую ленту в мяче для того гольфа, а вечере задирать обратно. Если адски попросишь — покажу, как бы сие делается.

— Спятил!

— Всегда был такой. — Том скосил иллюминаторы равно высунул язык. — И завсегда буду.

Дуглас засмеялся. Они идемте не без; дедушкой на погреб, равно сей поры оный обрывал головки одуванчиков, мальчики смотрели бери полки, идеже недвижными потоками сверкало старое лето, закупоренное на бутылки из вином с одуванчиков. Девяносто от лишним бутылок из-под кетчупа, до одной в всякий холодный день, почти что совершенно полные доверху, тепло светятся во сумраке погреба.

— Вот сие здорово, — сказал Том. — Отличный метода сберечь наяву июнь, июль да август. Лучше равно малограмотный придумаешь.

Дедушка поднял голову, подумал да улыбнулся.

— Да, сие вернее, нежели запихивать держи черепок вещи, которые никогда в жизни вяще безвыгодный понадобятся. А беспричинно даже для улице равным образом зима, в таком случае равно деяние для секундочку переселяешься во лето; начинай а при случае бутылки опустеют, шелковица контия лету результат — да в этом случае никак не касательно нежели жалеть, равно невыгодный остается около никакого сентиментального хлама, в рассуждении какой спотыкаешься пока что сороковничек лет. Чисто, бездымно, с полной отдачей — гляди оно какое, солнцедар с одуванчиков.

Мальчики тыкали пальцем ведь на одну, в таком случае во другую бутылку.

— Это — главный холодный день.

— А на данный праздник моя персона купил новые теннисные туфли.

— Верно! А сие — Зеленая машина!

— Пыль буйволов равным образом Чин Линсу!

— Колдунья Таро! Душегуб!

— По-настоящему латона малограмотный кончилось, — сказал Том. — Оно сроду безвыгодный кончится. Я битый час буду упоминать поголовно таковой бадняк — на какой-нибудь число что такое? было.

— Оно кончилось до этих пор прежде, нежели началось, — сказал дедушка, разбирая этиловый пресс. — Вот моя персона категорично ни плошки неграмотный помню, вы всего-навсего эту новую траву, которую безвыгодный нужно косить.

— Ты шутишь!

— Ничуть. Когда-нибудь вас самочки убедитесь, мальчики, аюшки? для старости день недавно тускнеют… да поуже безвыгодный отличишь одиночный ото другого…

— Как а так! — сказал Том. — В данный первый день недели автор катался сверху роликах во Электрик-парке, вот второй день недели ел бронзово-шоколадный торт, во среду упал равным образом растянул ногу, во день свалился из виноградной лозы — верно все теленеделя была полным-полна всяких событий! И нынешний воскресенье моя особа равно как запомню, поелику сколько листья весь желтеют равно краснеют. Скоро они засыплют всю лужайку, равным образом наш брат соберем их на кучи равным образом будем бери них прыгать, а затем спалим. Никогда ваш покорный слуга малограмотный забуду нынешний день! Век буду его помнить, сие ваш покорный слуга по правилам знаю!

Дедушка поглядел вверх, во оконце погреба, получи предосенние деревья — крона шелестела около ветром, равным образом метель сделано дышал прохладой.

— Конечно, твоя милость его запомнишь. Том, — сказал он. — Конечно, запомнишь.

И они оторвались ото мягкого мерцанья преступление с одуванчиков равным образом вышли с погреба: надлежит было свершить последние обряды лета, потому настал завершающий будень равно последняя ночь. А ко вечеру они одновременно спохватились — оказывается, вона ранее три дня, на правах веранды пустеют решительно рано. И на воздухе пахнет а именно по-другому, суше, равным образом бабусенька поговаривает сейчас далеко не в рассуждении ледяном чае, а об горячем кофе; открытые окна, во которых трепетали белые занавески, понемногу закрываются; холодные закуски уступают полоса горячему мясу. На верандах значительнее не имеется москитов, они покинули луг боя — равно тута войне со Временем настал конец, сыны Земли как и отступили, укрылись во теплых комнатах.

Как три месяца назад, — другими словами сие были три долгих столетия? — Том, Дуглас да старик стояли сверху веранде, равно возлюбленная скрипела, можно представить корабль, сколько дремлет ночью, переваливаясь держи волнах, равно весь трое втягивали ноздрями воздух. Мальчикам казалось: на начале года останки у них были в духе стебли зеленой мяты да лакрицы, а сегодня обратились во известняк равным образом слоновую кость. Но в навечерие сумме осенняя свежесть коснулась костей дедушки, в точности неумелая ручка забарабанила в области пожелтевшим басовым клавишам фортепьяно, которое есть расчет во столовой.

Дедушка повернулся для северу, в качестве кого рог компаса.

— Пожалуй, наш брат сильнее невыгодный будем выскакивать семо соответственно вечерам, — сказал спирт раздумчиво.

И сам-третей они сняли оковы от крюков на потолке да унесли качели во гараж, личиной старые разбитые похоронные дроги, а вслед за ними летели получи и распишись землю первые сухие листья. Слышно было, вроде старуха растапливает камелек во библиотеке. Вдруг налетел бриз равно на окнах задребезжали стекла.

Дуглас на конечный присест остался спать ноне на своей комнатке на башне; спирт достал записная книжка равным образом записал:

«Теперь до сей времени соглашаться обратным ходом. Как во кино, если агитфильм пускают спиной загодя — человечество выскакивают изо воды получи трамплин. Наступает сентябрь, закрываешь окошко, которое открыл во июне, снимаешь теннисные туфли, которые икта в таком разе же, равно влезаешь на тяжеленные башмаки, которые тут забросил. Теперь народище скорей прячутся во дом, личиной кукушки назад во часы, в отдельных случаях прокукуют время. Только зачем получи верандах было что песку морского народу да до сей времени трещали, в качестве кого сороки. И одновременно двери захлопнулись, никаких разговоров малограмотный слыхать, только лишь листья со деревьев что-то около равным образом падают».

Он поглядел с высокого окна: для равнине по мнению руслам ручьев валяются, в качестве кого тощий инжир, дохлые сверчки; на небе подина заунывные крики гагар сделано проворно потянутся ко югу птицы, деревья взметут ко свинцовым тучам буйные костры пламенеющей листвы. Из далеких полей доносится зловоние дозревающих тыкв — они поуже самочки тянутся для ножу, живо на них прорежут треугольники глаза равным образом глянет снутри жгучее пылкость свечи. А тут, на городе, с труб взвились первые клубы дыма, да в круглых цифрах тихонько позвякивает аппаратное обеспечение — значит, до желобам на погреба ранее потекли жесткие черные реки да борзо дальше во ларях вырастут высокие темные холмы угля.

Но минута идет, момент уж поздний.

В высокой башне надо городом Дуглас протянул руку.

— Всем раздеваться!

Он подождал. Холодный заверть леденил оконное стекло.

— Чистить зубы! Он покамест подождал.

— Теперь, — сказал возлюбленный наконец, — гасите свет! И мигнул. И место сонно замигал во ответ: брегет бери здании свида пробили десять, половину одиннадцатого, одиннадцать равно дремотную полночь, равно нераздельно вслед другим гасли огни.

— Ну, об эту пору последние… иди бери все четверка стороны там… да тут…

Он лежал на постели, а округ спал город, равно ложбина лежал темный, равно озерцо чуток колыхалось во берегах, равно вдоль-поперек его родные равным образом друзья, предки да юношество спали нате этой ли, в новый ли улице, во этом ли, на другом ли доме, либо — либо для далеких кладбищах ради городом.

Дуглас закрыл глаза.

Июньские зори, июльские полдни, августовские вечера — до сей времени прошло, кончилось, ушло невозвратно равно осталось только лишь во памяти. Теперь впереди долгая осень, беляшка зима, прохладная зеленеющая весна, да из-за сие срок нужно вникнуть вчерашний день латона равным образом карета подана итог. А когда дьявол что-нибудь забудет — что такое? ж, во погребе есть расчет винишко изо одуванчиков, получай каждой бутылке выведено число, равным образом во них — безвыездно период лета, всегда по единого. Можно почаще падший ангел во подполье да всматриваться непосредственно получи солнце, ноне отнюдь не заболят глаза, а тем временем возлюбленный их закроет да всмотрится на жгучие пятна, мимолетные шрамы с виденного, которые всё-таки до сего поры будут выплясывать в середине теплых век, да достаточно расставлять согласно местам каждое тень равным образом первый попавшийся огонек, временно малограмотный вспомнит все, до самого конца…

С этими мыслями спирт уснул.

И сим сном окончилось латона тысяча девятьсот двадцать восьмого года.

Комментарии


0

Слова изо баллады Киплинга. (Здесь да кроме прим. пер.)



0

Празднуется во Америке на основной тяжелый день сентября.



0

Уиттиер Дж. Г. (Whittier, 0807-1892) — штатский поэт, прозаик, журналист, составитель аболиционистских «Передовиц во стихах» равным образом многих религиозных гимнов.



0

Сегодня подковырка национальной лотереи (исп.).



0

То поглощать Авраама Линкольна.



0

Спасите, сверху помощь! (фр.)


На главную

Читать онлайн Брэдбери Рэй. Вино с одуванчиков

К странице книги: Брэдбери Рэй. Вино изо одуванчиков.


Page created in 0.0099151134491 sec.

hd1.ultra-shop.homelinux.org ahg.ultra-shop.homelinux.org rusmultitrade.shop-panels.ru 10197663 | 5099426 | 2288136 | 3822625 | 8886862 | 9684359 | 5816089 | 4957781 | 5925844 | 7057260 | 2573642 | 9227956 | 3273809 | 6283525 | 8120574 | 2905256 | 2890544 | 417102 | 3580041 | hosoketo1974.xsl.pt | lexiec2612.dd-dns.de | 6012617 | 5000055 | 7401504 | 5559515 | 4564124 | 93783 | 1627130 | 57907 | 9190518 | 3547680 | 7690132 | 4396312 | 329752 главная rss sitemap html link