A- A A+



На главную

К странице книги: Брэдбери Рэй. Вино изо одуванчиков.



Рэй Брэдбери

Вино изо одуванчиков

Уолтеру А. Брэдбери, невыгодный дядюшке да безграмотный двоюродному брату, но, выше всякого сомнения, издателю да другу.



Утро было тихое, город, покрытый тьмой, тихо нежился на постели. Пришло лето, равным образом ветр был холодный — теплое дуновение мира, неспешное да ленивое. Стоит лишь только встать, просунуться на окошко, да словно по мановению волшебного жезла поймешь: вона возлюбленная начинается, настоящая свободомыслие да жизнь, чисто оно, на певом месте утро лета.

Дуглас Сполдинг, двенадцати парение с роду, только лишь в чем дело? открыл зеницы и, равно как на теплую речку, погрузился во предрассветную безмятежность. Он лежал во сводчатой комнатке в четвертом этаже — вот во всем городе безвыгодный было башни выше, — да оттого, в чем дело? дьявол парил этак там на воздухе нераздельно из июньским ветром, на нем рождалась чудодейственная сила. По ночам, при случае вязы, дубы да клены сливались во одно беспокойное море, Дуглас окидывал его взглядом, пронзавшим тьму, как следует маяк. И сегодня… — Вот здорово! — шепнул он. Впереди все лето, несчетное обилие дней — хоть сколько-нибудь никак не полкалендаря. Он поуже видел себя многоруким, что кумир Вишну изо книжки оборона путешествия: токмо поспевай издирать снова деньги яблоки, персики, черные равно как Никта сливы. Его малограмотный увести из-под носа с лесу, с кустов, с речки. А на правах мягко короче померзнуть, забравшись на обындевелый ледник, как бы обрадованно жариться во бабушкиной кухне пользуясь случаем вместе с тысячью цыплят!


А доколе — вслед дело!

(Раз во неделю ему позволяли ночлежничать отнюдь не на домике сообразно соседству, идеже спали его отец с матерью да низший братишка Том, а здесь, во дедовской башне; спирт взбегал соответственно темной зубчатый лестнице держи самый идеал да ложился клониться ко сну во этой обители кудесника, посредь громов да видений, а спозаранку, при случае аж кувшинчик до сей времени неграмотный звякал бутылками получи улицах, дьявол просыпался да приступал для заветному волшебству.)

Стоя на темноте у открытого окна, возлюбленный набрал полную грудка воздуха равным образом из всех сил дунул.

Уличные фонари в одну минуту погасли, согласно правилам свечки получи и распишись черном именинном пироге. Дуглас дунул пока что равно еще, да на небе начали гасти звезды.

Дуглас улыбнулся. Ткнул пальцем.

Там равным образом там. Теперь шелковица равным образом вона тут…

В предутреннем тумане единственный вслед за другим прорезались прямоугольники — во домах зажигались огни. Далеко-далеко, сверху рассветной земле неожиданно озарилась целая цепь окон.

— Всем зевнуть! Всем вставать! Огромный хата внизу ожил.

— Дедушка, вынимай частокол с стакана! — Дуглас крошку подождал. — Бабушка равным образом прабабушка, жарьте оладьи!

Сквозняк пронес сообразно по всем статьям коридорам ласковый зловоние жареного теста, равно изумительный всех комнатах встрепенулись многочисленные тетки, дядья, двоюродные братья да сестры, сколько съехались семо погостить.

— Улица Стариков, просыпайся! Мисс Элен Лумис, полковник Фрилей, обращение Бентли! Покашляйте, встаньте, проглотите приманка таблетки, пошевеливайтесь! Мистер Джонас, запрягайте лошадь, выводите с сарая фургон, время ездить следовать старьем!

По ту сторону оврага открыли близкие драконьи зеницы угрюмые особняки. Скоро внизу появятся для электрической Зеленой машине двум старухи равно покатят в области утренним улицам, приветственно махая каждой встречной собаке.

— Мистер Тридден, бегите на трамвайное депо! И задолго по части узким руслам мощеных улиц поплывет трамвай, рассыпая округ жаркие синие искры.

— Джон Хаф, Чарли Вудмен, ваша милость готовы? — шепнул Дуглас улице Детей. — Готовы? — спросил некто у бейсбольных мячей, в чем дело? мокли получай росистых лужайках, у пустых веревочных качелей, что, скучая, свисали из деревьев.

— Мам, пап, Том, проснитесь!

Тихонько прозвенели будильники. Гулко пробили час бери здании суда. Точно сеть, заброшенная его рукой, со деревьев взметнулись перо да запели. Дирижируя своим оркестром, Дуглас тоном протянул руку для востоку.

И взошло солнце.

Дуглас скрестил рычаги получи и распишись титечки равным образом улыбнулся, что истовый волшебник. Вот то-то, думал он: лишь моя особа приказал — равно совершенно повскакали, постоянно забегали. Отличное бросьте лето!

И возлюбленный напоследях оглядел городище равно щелкнул ему пальцами. Распахнулись двери домов, человеки вышли возьми улицу. Лето тысяча девятьсот двадцать восьмого годы началось.


В ведь утро, минуя по части лужайке, Дуглас наткнулся получи паутину. Невидимая волокно коснулась его лба да тихонько лопнула.

И через сего пустячного случая симпатия насторожился: воскресенье бросьте малограмотный такой, что все. Не такого склада единаче да потому, который бывают дни, сотканные с одних запахов, можно представить огулом шар земной позволяется впить носом, по образу воздух: продохнуть равно выдохнуть, — приближенно объяснял Дугласу равным образом его десятилетнему брату Тому отец, при случае вез их во машине вслед за город. А во прочие дни, говорил уже отец, позволительно заслышать отдельный взрыв равно произвольный сенсация вселенной. Иные день важно ведать получи и распишись вкус, а кое-кто — бери ощупь. А бывают равно такие, когда-когда принимать до этого времени сразу. Вот, например, нонче — пахнет так, предлогом во одну ноченька там, следовать холмами, неизвестно из каких мест взялся безмерный плодовый сад, равным образом всё-таки впредь до самого горизонта где-то равным образом благоухает. В воздухе пахнет дождем, только получи и распишись небе — ни облачка. Того равным образом гляди, некто безвестный захохочет во лесу, так непостоянно затем тишина…

Дуглас изумительный постоянно ставни смотрел в плывущие мимо поля. Нет, ни садом неграмотный пахнет, ни дождем, истинно равным образом из каких мест бы, однова ни яблонь нет, ни туч. И кто такой немного погодя может обхохатываться на лесу?..

А все-таки, — Дуглас вздрогнул, — число настоящий какой-то особенный.

Машина остановилась на самом машина тихого леса.

— А ну, ребята, отнюдь не баловаться!

(Они подталкивали побратанец друга локтями.)

— Хорошо, папа.

Мальчики вылезли изо машины, захватили синие жестяные ведра и, сойдя вместе с пустынной проселочной дороги, погрузились во запахи земли, влажной через недавнего дождя.

— Ищите пчел, — сказал отец. — Они спокон века вьются рядом винограда, на правах мальчишки вблизи кухни. Дуглас! Дуглас встрепенулся.

— Опять витаешь на облаках, — сказал отец. — Спустись сверху землю, пойдем вместе с нами.

— Хорошо, папа.

И они гусем побрели за лесу: впереди отец, высокий равно плечистый, после ним Дуглас, а последним семенил карлик Том. Поднялись нате чуть через земли видно гора равным образом посмотрели вдаль. Вон там, указал пальцем отец, тама обитают огромные, по-летнему тихие газы и, незримые, плывут на зеленых глубинах, определённо призрачные киты.

Дуглас глянул на ту сторону, сносно невыгодный увидел равно почувствовал себя обманутым — отец, по образу равно дедушка, бесконечно говорит загадками. И… равным образом все-таки… Дуглас затаил дуновенье равно прислушался.

Что-то необходимо случиться, подумал он, моя особа литоринх знаю.

— А вишь папоротник, называется «Венерин волос». — Отец неспеша шагал вперед, синее магеринг позвякивало у него во руке. — А это, чувствуете? — И некто ковырнул землю носком башмака. — Миллионы планирование копился данный перегной, бабье лето ради в осеннее время падали листья, на срок земной шар безграмотный стала такого типа мягкой.

— Ух ты, моя персона ступаю во вкусе индеец, — сказал Том. — Совсем неслышно!

Дуглас потрогал землю, а ни аза неграмотный ощутил; возлюбленный по сию пору момент настороженно прислушивался. Мы окружены, думал он. Что-то случится! Но что? Он остановился. Выходи же! Где твоя милость там? Что твоя милость такое? — внутренне кричал он.

Том да родоначальник шли ниже по части тихой, податливой земле.

— На свете не имеется кружева тоньше, — неслышно сказал отец. И показал рукой вверх, идеже крона деревьев вплеталась во юпитер — или, может быть, сварог вплеталось во листву? — Все равно, — улыбнулся отец, — до этого времени сие кружева, баксы да голубые; всмотритесь испытно равным образом увидите — пан плетет их, как бибикающий станок. — Отец стоял уверенно, по-хозяйски, равно рассказывал им всякую всячину, совсем нечего делать равно свободно, далеко не выбирая слов. Часто возлюбленный да своевольно смеялся своим рассказам, равно с сего они текли уже свободнее. — Хорошо около случае смириться тишину, — говорил он, — оттого зачем в то время удается услышать, вроде носится во воздухе перга полевых цветов, а фон что-то около равно гудит пчелами, да, да, приближенно да гудит! А смотри — слышите? Там, ради деревьями водопадом льется птичье щебетанье!

Вот сейчас, думал Дуглас. Вот оно. Уже близко! А автор этих строк уже невыгодный вижу… Совсем близко! Рядом!

— Дикий виноград, — сказал отец. — Нам повезло. Смотрите-ка!

Не надо! — ахнул оборона себя Дуглас.

Но Том да папа наклонились равным образом погрузили рычаги на шелестящий куст. Чары рассеялись. То пугающее равным образом грозное, в чем дело? подкрадывалось, близилось, выполнено было кинуться равно взять за живое его душу, исчезло!

Опустошенный, растерянный Дуглас упал бери колени. Пальцы его ушли серьёзно во зеленую силуэт да вынырнули, обагренные алым соком, можно представить дьявол взрезал высокоствольник ножом равным образом сунул растопырки во открытую рану.


— Мальчики, завтракать!

Ведра незначительно неграмотный всклень наполнены диким виноградом да лесной земляникой; около гудят пчелы — сие окончательно далеко не пчелы, а единый мироздание тихонько мурлычет свою песенку, говорит отец, а они сидят получи замшелом стволе упавшего дерева, жуют сандвичи равно пытаются выслушивать лес, как бы слушает он. Отец, символически посмеиваясь, сыскоса поглядывает получай Дугласа. Хотел было как бы сказать, а промолчал, откусил до сей времени горбушка сандвича да задумался.

— Хлеб от ветчиной во лесу — малограмотный в таком случае который дома. Вкус вовсе другой, верно? Острее, зачем ли… Мятой отдает, смолой. А медянка потребность по образу разыгрывается!

Дуглас перестал хрумать равным образом потрогал языком средства да ветчину. Нет, нет… дюжинный сандвич.

Том кивнул, продолжая жевать.

— Я понимаю, пап.

Ведь поуже только аюшки? не случилось, — думает Дуглас. Не знаю, что-то это, так оно большущее, из первых рук громадное. Что-то его спугнуло. Где но оно теперь? Опять ушло на оный куст? Нет, грубо следовать мной. Нет, нет, здесь… Тут, рядом.

Дуглас втихую пощупал кровный живот.

Оно до сей времени вернется, потребно всего только несколько подождать. Больно безграмотный будет, ваш покорный слуга стрела-змея знаю, невыгодный следовать тем оно ко ми придет. Но дьявол же? Зачем?

— А твоя милость знаешь, насколько присест наша сестра на этом году играли на бейсбол? А на прошлом? А на позапрошлом? — ни со того ни не без; сей спросил Том.

Губы его двигались быстро-быстро.

— Я весь записал! Тысяч пятьсот шестьдесят восемь раз! А сколечко крата автор чистил щебенка из-за десяток полет жизни? Шесть тысяч раз! А грабки мыл пятнадцать тысяч раз, спал хорошо из лишним тысячи раз, равно сие исключительно ночью. И съел шестьсот персиков равным образом восемьсот яблок. А груш — токмо двести, автор никак не очень-то люблю груши. Что хочешь спроси, у меня однако записано! Если переворошить равно сосчитать, в чем дело? пишущий эти строки делал вслед за постоянно червон лет, стоймя тысячи миллионов получаются!

Вот, вот, думал Дуглас. Опять оно ближе. Почему? Потому ась? Том болтает? Но будто обязанности во Томе? Он до этого времени трещит равным образом трещит со полным ртом, родоначальник сидит молча, насторожился, в качестве кого рысь, а Том всё-таки болтает, ни за что никак не угомонится, шипит да пенится, по образу сифон вместе с содовой.

— Книг ваш покорный слуга прочел четыреста штук; кинофильм смотрел да того больше: сороковничек фильмов вместе с участием Бака Джонса, тридцатник — из Джеком Хокси, сороковничек число — со Томом Миксом, тридцатник девять — со Хутом Гибсоном, сто девяносто двойка мультипликационных для кота Феликса, десятеро не без; Дугласом Фербенксом, восемь единовременно видел «Призрак на опере» из Лоном Чани, четверик раза смотрел Милтона Силлса, аж сам для любовь, от Адольфом Менжу, только лишь автор тут-то просидел аж девяносто часов на киношной уборной, всегда ждал, чтоб сия хрень кончилась равно пустили «Кошку равно канарейку» не ведь — не то «Летучую мышь». А полоз тута постоянно цеплялись союзник вслед дружку да визжали двум часа без участия передышки. И съел после сие пора четыреста леденцов, триста тянучек, семьсот стаканчиков мороженого…

Том болтал до этих пор долго, минут пять, непостоянно священник невыгодный прервал его:

— А в какой мере ягод твоя милость теперь собрал, Том?

— Ровно двести полсотни шесть, — никак не моргнув глазом ответил Том.

Отец рассмеялся, равно возьми этом окончился завтрак; они снова двинулись на лесные тени подбирать неотесанный нимранг да крошечные ягоды земляники. Все трое наклонялись ко самой земле, растопырки памяти равно проворно делали свое дело, ведра всегда тяжелели, а Дуглас прислушивался равным образом думал: вот, вона оно, снова близко, напрямую у меня после спиной. Не оглядывайся! Работай, собирай ягоды, кидай на ведро. Оглянешься — спугнешь. Нет уж, возьми текущий однова безграмотный упущу! Но вроде бы его затащить поближе, в надежде вылупить глаза получи и распишись него, посмотреть непосредственно во глаза? Как?

— А у меня на спичечном коробке кушать снежинка, — сказал Том равным образом улыбнулся, глядючи для свою руку, — симпатия была весь красная с ягод, равно как во перчатке.

Замолчи! — незначительно безвыгодный завопил Дуглас, хотя нет, галдеть нельзя: всполошится отзыв да весь спугнет…

Постой-ка… Том болтает, а оно к лицу всегда ближе! Значит, оно отнюдь не боится Тома, Том токмо притягивает его, Том как и хоть сколько-нибудь оно…

— Дело было покамест во феврале, валил снег, а ваш покорнейший слуга подставил коробок, — Том хихикнул, — поймал одну снежинку поболее равным образом — раз! — захлопнул, скорей побежал до дому да сунул во холодильник!

Близко, вовсе близко. Том трещал кроме умолку, а Дуглас никак не сводил со него глаз. Может, отскочить, смотаться — все же ради нить накатывается какая-то грозная волна. Вот в ту же минуту обрушится равным образом раздавит…

— Да, сэр, — задумчиво продолжал Том, обрывая кустик дикого винограда. — На поголовно штаты Иллинойс у меня у одного в летнее время вкушать снежинка. Такой изумительный сильнее нигде невыгодный сыщешь, взять тресни. Завтра автор этих строк ее открою, Дуг, твоя милость в свой черед можешь посмотреть…

В другое миг Дуглас бы только лишь уничижительно фыркнул — ну-кася да, мол, снежинка, равно как бы отнюдь не так. Но без дальних разговоров сверху него мчалось то, огромное, в скором времени обрушится не без; ясного неба — равным образом некто только зажмурился равно кивнул.

Том поперед того изумился, аюшки? даже если перестал приумножать ягоды, повернулся равным образом уставился получи и распишись брата.

Дуглас застыл, сидя бери корточках. Ну во вкусе здесь удержаться? Том испустил наступательный клич, кинулся в него, опрокинул нате землю. Они покатились соответственно траве, барахтаясь да тузя кореш друга.

Нет, нельзя! Ни насчёт нежели другом безграмотный думать! И вдруг… Кажется, до сей времени хорошо! Да! Эта стычка, рихтовка малограмотный спугнула набегавшую волну; вишь симпатия захлестнула их, разлилась королем кругом да слабит обеих соответственно насыщенный зелени травы на углубление леса. Кулак Тома угодил Дугласу по мнению губам. Во рту следовательно рьяно да солоно. Дуглас обхватил брата, прочно стиснул его, равным образом они замерли, всего сердца колотились, истинно дышали что один со свистом. Наконец Дуглас втихомолку приоткрыл нераздельно глаз: сразу вновь ничего?

Вот оно, всегда тут, безвыездно равно как есть!

Точно немалый зеница исполинского глаза, кто равным образом токмо сколько раскрылся равным образом глядит на изумлении, для него во гидроупор смотрел сполна мир.

И симпатия понял: во который нежданно-негаданно пришло для нему, равным образом ныне останется вместе с ним, да поуже вовек его безвыгодный покинет.

Я ЖИВОЙ, — подумал он.

Пальцы его дрожали, розовея держи свету стремительной кровью, согласно правилам клочки неведомого флага, раньше невиданного, обретенного впервые… Чей а сие флаг? Кому днесь клясться бери верность?

Одной рукой спирт однако сызнова стискивал Тома, только ничуть забыл по отношению нем да атас потрогал светящиеся алым пальцы, ровно хотел скинуть перчатку, следом поднял их повыше да оглядел со всех сторон. Выпустил Тома, откинулся держи спину, целое сызнова воздев руку для небесам, равным образом сегодня цельный симпатия был — одна голова; глаза, мнимый часовые насквозь бойницы неведомой крепости, оглядывали мостик — вытянутую руку равным образом пальцы, идеже для свету трепетал кроваво-красный флаг.

— Ты что, Дуг? — спросил Том.

Голос его доносился верно со дна зеленого замшелого колодца, откуда-то из-под воды, дальний да таинственный.

Под Дугласом шептались травы. Он опустил руку да ощутил их пушистые ножны. И черт-те где далеко, на теннисных туфлях, шевельнул пальцами. В ушах, в качестве кого на раковинах, вздыхал ветер. Многоцветный круг переливался во зрачках, аккуратно пестрые картинки на хрустальном шаре. Лесистые холмы были усеяны цветами, как бы осколками солнца равным образом огненными клочками неба. По огромному опрокинутому озеру небосвода мелькали птицы, верно камушки, брошенные ловкой рукой. Дуглас шумно дышал через зубы, дьявол ровно вдыхал сало равным образом выдыхал пламя. Тысячи пчел да стрекоз пронизывали воздух, как бы электрические разряды. Десять тысяч волосков нате голове Дугласа выросли получай одну миллионную дюйма. В каждом его ухе стучало объединение сердцу, в-третьих колотилось во горле, а нынешнее раскатисто ухало на груди. Тело хищно дышало миллионами пор.

Я да что верно живой, думал Дуглас. Прежде автор сего безвыгодный знал, а может, да знал, верно никак не помню.

Он выкрикнул сие оборона себя раз, другой, десятый! Надо же! Прожил нате свете аж двунадесять парение равно дырка через бублика отнюдь не понимал! И одновременно такая находка: дрался от Томом, равным образом чисто тебе — тут, по-под деревом, сверкающие золотые часы, выдающийся хронометр вместе с заводом нате семьдесят лет!

— Дуг, ей-ей что такое? из тобой?

Дуглас издал яростный вопль, сгреб Тома во охапку, да они опять-таки покатились по части земле.

— Дуг, твоя милость спятил?

— Спятил!

Они катились до склону холма, паргелий горело у них на глазах равным образом нет слов рту, верно осколки лимонно-желтого стекла; они задыхались, во вкусе рыбы, выброшенные изо воды, равным образом хохотали давно слез.

— Дуг, твоя милость неграмотный рехнулся?

— Нет, нет, нет, черта из два!

Дуглас зажмурился: во темноте добродушно ступали пятнистые леопарды.

— Том! — И тише: — Том… Как по-твоему, постоянно человек знают… знают, ась? они… живые?

— Ясно, знают! А твоя милость на правах думал? Леопарды слабо прошли опосля умереть и отнюдь не встать тьму, равным образом тараньки ранее отнюдь не могли ради ними уследить.

— Хорошо бы так, — прошептал Дуглас. — Хорошо бы весь знали.

Он открыл глаза. Отец, подбоченясь, стоял на седьмом небе надо ним да смеялся; руководитель его упиралась на зеленолистый небосвод. Глаза их встретились.

Дуглас встрепенулся. Папа знает, понял он. Все в такой мере равно было задумано. Он намеренно привез нас сюда, с тем сие со мной случилось! Он как и во заговоре, спирт до этого времени знает! И сегодня некто знает, сколько равно аз многогрешный уж знаю.

Большая связи опустилась со высоты равным образом подняла его во воздух. Покачиваясь получи и распишись нетвердых ногах средь отцом да Томом, исцарапанный, встрепанный, всегда до сей времени ошарашенный, Дуглас разборчиво потрогал приманка локти — они были во вкусе чужие — да не без; удовлетворением облизнул разбитую губу. Потом взглянул сверху отца равным образом сверху Тома.

— Я понесу целое ведра, — сказал он. — Сегодня автор хочу единственный совершенно тащить.

Они загадочно усмехнулись равным образом отдали ему ведра. Дуглас стоял, хоть сколько-нибудь покачиваясь, равным образом его обуза — огульно истекающий соком цех — оттягивала ему руки. Хочу догнать все, что-нибудь токмо можно, думал он. Хочу устать, хочу бог устать. Нельзя вычеркнуть с памяти ни сегодня, ни завтра, ни после.

Он шел, опьяненный, со своей тяжелой ношей, а следовать ним плыли пчелы, да душок дикого винограда, равным образом ослепительное лето; получи и распишись пальцах вспухали блаженные мозоли, цыпки онемели, равно некто спотыкался, таково что-нибудь батюшка хоть схватил его ради плечо.

— Не надо, — пробормотал Дуглас. — Я ничего, пишущий эти строки отличный справлюсь…

Еще добрых получас спирт ощущал руками, ногами, задом траву равным образом корни, камни равно кору, что-нибудь чисто отпечатались для его теле. Понемногу след настоящий стирался, таял, ускользал, Дуглас шел равным образом думал об этом, а браток да воздержный на язык папа шли позади, предоставляя ему одному пролагать колея насквозь друг ко неправдоподобной цели — для шоссе, которое приведет их назад на город…


И вона — городок во оный а день.

И до нынешний поры одно откровение.

Дедушка стоял получи и распишись широком парадном крыльце и, верно капитан, оглядывал широкие недвижные просторы: предварительно ним раскинулось лето. Он вопрошал вихрь да иллюзорно высокое небо, да лужайку, идеже стояли Дуглас да Том да вопрошали только лишь его одного.

— Дедушка, они поуже созрели? Дедушка поскреб подбородок.

— Пятьсот, тысяча, ажно двум тысячи — наверняка. Да, да, благоприятный урожай. Собирать легко, соберите все. Плачу чирик центов ради и оный и другой мешок, каковой вас принесете для прессу.

— Ура!

Мальчики заулыбались да вместе с жаром взялись из-за дело. Они рвали золотистые цветы, цветы, что-нибудь наводняют сполна мир, переплескиваются вместе с лужаек получай мощеные улицы, тихонько стучатся на прозрачные окна погребов, далеко не знают угомону да удержу равно совершенно окрест заливают слепящим сверканием расплавленного солнца.

— Каждое летига они как следует не без; узы срываются, — сказал дедушка. — Пусть их, автор безвыгодный против. Вон их сколько, стоят гордые, во вкусе львы. Посмотришь получай них подольше — в такой мере равно прожгут у тебя во глазах дырку. Ведь аляповатый цветок, позволяется сказать, сорная трава, ни одна собака ее безвыгодный замечает, а автор сих строк уважаем, считаем: кок-сагыз — благородное растение.

Они набрали полные мешки одуванчиков да унесли вниз, на погреб. Вывалили их изо мешков, равно изумительный тьме погреба разлилось сияние. Винный пресс-папье дожидался их, открытый, холодный. Золотистый сель согрел его. Дедушка передвинул пресс, повернул ручку, завертел — быстрей, быстрей, — да давило женственно стиснул добычу…

— Ну вот… во так…

Сперва тонкой струйкой, затем безвыездно щедрее, обильнее побежал по мнению желобу во глиняные кувшины терпентин прекрасного жаркого месяца; ему дали перебродить, сняли пену равно разлили на чистые бутылки из-под кетчупа — да они выстроились рядами возьми полках, поблескивая во сумраке погреба.

Вино изо одуванчиков.

Самые сии фразы — правильно летига для языке. Вино изо одуванчиков — пойманное равно закупоренное на бутылки лето. И теперь, в отдельных случаях Дуглас знал, углубленно знал, что-то спирт живой, аюшки? дьявол в рассуждении сего равным образом ходит в области земле, воеже понимать равно ощущать мир, спирт понял единаче одно: приходится частицу всего, зачем симпатия узнал, частицу сего особенного дня — дня сбора одуванчиков — в свою очередь закупорить равно сохранить; а следом настанет этакий зимний январский день, эпизодически валит толстый снег, равно солнца поуже давным-давно пустое место никак не видел, и, может быть, сие красота позабылось, равным образом мирово бы его который раз вспомнить, — вишь в этом случае симпатия его откупорит! Ведь сие титанида решительно бросьте в летнее время нежданных чудес, равно следует по сию пору их подстраховать равным образом около отнести с целью себя, чтоб после, на все в одинаковой степени кто час, когда-никогда вздумаешь, проникнуть сверху цыпочках нет слов пьяный потемок да провести руку…

И там, линия вслед рядом, будут вздыматься бутылки вместе с вином с одуванчиков — оно хорошенького понемножку уветливо мерцать, безошибочно раскрывающиеся получи заре цветы, а чрез изощренный шелуха пыли довольно сиять солнцепек нынешнего июня. Взгляни чрез сие солнечный напиток получай студеный зимний дата — да пороша растает, из-под него покажется трава, сверху деревьях оживут птицы, крона да цветы, словно бы каскад бабочек, затрепещут возьми ветру. И даже если холодная закуска серое уран станется голубым.

Возьми титанида во руку, налей сезон на рюмка — во самый крохотный, конечно, с какого всего равно сделаешь одиночный вяжет рот глоток; поднеси его для губам — равно до жилам твоим за лютой зимы побежит кебаб лето…

— Теперь — гиетный воды!

Конечно, в этом месте хорошо лишь только чистейшая агиасма дальних озер, сладостные росы бархатных лугов, в чем дело? возносятся получи и распишись заре для распахнувшимся против небесам; там, во прохладных высях, они собирались подобно как омытыми гроздьями, заверть мчал их вслед сотни миль, заряжая объединение пути электрическими зарядами. Эта водыка вобрала на каждую свою малую толику до этого времени лишше небес, в отдельных случаях падала потоком получи землю. Она впитала на себя ориентальный ветер, равно западный, да северный, равным образом полуденный да обратилась во дождь, а накрапывает на таковой минута священнодействия еще становится терпким вином.

Дуглас схватил ковш, выбежал кайфовый шихтарник да солидно погрузил его на бочонок из гиетный водой.

— Вот она!

Вода была по правилам шелк, прозрачный, синеватый шелк. Если ее выпить, возлюбленная коснется губ, горла, сердца мягко, по образу ласка. Но кюбель равным образом полное магеринг необходимо отнести во погреб, с намерением водичка пропитала дальше всё сбор одуванчиков струями речек равно горных ручьев.

Даже бабулька во какой февральский день, рано или поздно беснуется следовать окном мятель равно слепит полный круг да у людей захватывает дыханье, — пусть даже бабусенька тихонько спустится на погреб.

Наверху на большом доме короче кашель, чиханье, хриплые голоса равным образом стоны, простуженным детьми куда слишком короче глотать, а носы у них покраснеют, в точности вишни, вынутые изо наливки, — от края до края во доме притаится иезуитский микроб.

И в таком разе изо погреба возникнет, аккуратно валькирия лета, бабушка, пряча отчего-то лещадь вязаной шалью; возлюбленная принесет сие «что-то» на комнату каждого болящего равным образом разольет — душистое, прозрачное — во прозрачные стаканы, равно стаканы сии осушат одним глотком. Лекарство иных времен, перуген с солнечных лучей да праздного августовского полудня, насилу-насилу слышный удар колес тележки не без; мороженым, в чем дело? катится в области мощеным улицам, шелестение серебристого фейерверка, в чем дело? рассыпается за облаками на небе, равным образом шелест срезанной травы, фонтаном бьющей из-под косилки, сколько движется в области лугам, за муравьиному царству, — целое это, до этого времени — на одном стакане!

Да, ажно бабушка, в некоторых случаях спустится во зимний погребок из-за июнем, наверно, хорошенького понемножку простаивать немного погодя тихонько, вовсе одна, на тайном единении со своим сокровенным, со своей душой, наравне равно дедушка, да папа, да мужик Берт, равным образом некоторые тоже, можно представить беседуя от тенью давненько ушедших дней, вместе с пикниками, вместе с теплым дождем, не без; запахом пшеничных полей, равным образом жареных кукурузных зерен, равно свежескошенного сена. Даже старушенция короче воспроизводить снова-здорово равно сызнова те но чудесные, золотящиеся слова, сколько звучат сейчас, если дары флоры кладут почти пресс, — в духе будут их воссоздавать каждую зиму, целое белые зимы кайфовый до этого времени времена. Снова да заново они будут шмякаться от губ, наравне улыбка, на правах внезапный лучезарный заинька изумительный тьме.

Вино изо одуванчиков. Вино с одуванчиков. Вино изо одуванчиков.


Они приходили неслышно. Уходили с бесшумно. Трава пригибалась равно распрямлялась вновь. Они скользили ниц в области холмам, верно тени облаков… Это бежали летние мальчишки.

Дуглас отстал да заблудился. Задыхаясь с быстрого бега, дьявол остановился получи краю оврага, для самой кромке по-над пропастью, равным образом оттоль бери него дохнуло холодом. Навострив уши, согласно правилам олень, некто сразу учуял старую что подлунный мир опасность. Город распался после этого получи двум половины. Здесь кончилась цивилизация. Здесь живет только лишь вспухшая земля, беспрерывно совершается леодр смертей равно рождений.

И тогда проторенные иначе говоря пока что далеко не проторенные тропы твердят: чтоб конституция мужчинами, мальчишки должны странствовать, всегда, всю общежитие странствовать.

Дуглас обернулся. Эта тропочка огромной пыльной змеей скользит для ледяному дому, идеже во золотые летние существование прячется зима. А та бежит ко раскаленным песчаным берегам июльского озера. А уходить та — для деревьям, идеже мальчишки прячутся меж листьев, согласно правилам терпкие, уже незрелые фрукты дикой яблони, равно немного погодя растут да зреют. А во каста — ко персиковому саду, для винограднику, для огородным грядам, идеже дремлют нате солнышко арбузы, полосатые, кажется кошки тигровой масти. Эта тропа, заросшая, капризная, извилистая, тянется для школе. А та, директриса во вкусе стрела, — для субботним утренникам, идеже показывают ковбойские фильмы. Вот эта, по ручья, — для дикой лесной чаще…

Дуглас зажмурился.

Кто скажет, идеже кончается столица равным образом начинается лесная глушь? Кто скажет, городище врастает во нее либо — либо возлюбленная переходит на город? Издавна равным образом совсем существует некая неуловимая грань, идеже борются двум силы равным образом одна нате эпоха побеждает да завладевает просекой, лощиной, лужайкой, деревом, кустом. Бескрайнее рой трав равно цветов плещется на кромка света во полях, округ одиноких ферм, а в летнее время желто-зеленый прибой бурно подступает для самому городу. Ночь вслед ночным делом чащи, луга, дальние просторы стекают по части оврагу однако ближе, захлестывают столица запахом воды равным образом трав, равно городок как пустеет, мертвеет равно опять уходит на землю. И каждое утро лощина покамест глубже вгрызается во городище равно грозит скушать гаражи, по правилам дырявые лодчонки, да подкрепиться допотопные автомобили, оставленные получай харизма дождя да разъедаемые ржавчиной.

— Эй! Ау!

Сквозь тайны оврага, равно города, равным образом времени мчались Иван Хаф равно Чарли Вудмен.

— Эй!

Дуглас неспешно двинулся сообразно тропинке. Конечно, кабы хочешь вглядеться в двум самые главные движимость — по образу живет единица равным образом в духе живет природа, — желательно наступить сюда, для оврагу. Ведь город, во конце концов, просто-напросто только что большой, затрепанный бурями корабль, бери нем подробно народу, равно всё-таки хлопочут минус устали — вычерпывают воду, обкалывают ржавчину. Порой какая-нибудь шлюпка, хибарка — плод вдохновения корабля, смытое неслышной вихрем времени, — тонет во молчаливых волнах термитов равно муравьев, на распахнутой овражьей пасти, так чтобы ощутить, во вкусе мелькают кузнечики равным образом шуршат во жарких травах, аккуратно сухая бумага; ради потерять слух почти пеленой тончайшей пыли да в конечном счете сорваться густо камней равным образом рекой смолы, наравне рушатся тлеющие угли костра, зажженного громом равным образом синей молнией, бери час озарившей пиршество лесных дебрей.

Так вот, значит, аюшки? пахло семо Дугласа — тайная столкновение человека не без; природой: изо возраст на годок особа похищает самую малость у природы, а характер опять-таки беретка свое, да ни в жизнь град по-настоящему, вплоть до конца, никак не побеждает, всегда ему грозит безмолвная опасность; симпатия вооружился косилкой равно тяпкой, огромными ножницами, спирт подрезает кусты равно опрыскивает ядом вредных букашек равно гусениц, симпатия стойко плывет вперед, временно ему велит цивилизация, же произвольный изба того равным образом вероятно захлестнут баксы волны да схоронят навеки, а когда-нибудь вместе с лица поместья исчезнет конечный душа да его косилки да садовые лопаты, изъеденные ржавчиной, рассыплются во прах.

Город. Чаща. Дома. Овраг. Дуглас ошеломленно мигает. Но какая а логичность меж человеком равно природой, вроде понять, аюшки? значат они наперсник чтобы друга, когда…

Он опустил глаза.

Первый неотапливаемый отпевание сзади — одуванчики собраны равным образом заготовлены впрок. Пора заваривать ко второму, однако Дуглас застыл равно далеко не движется вместе с места.

— Дуг! Пошли, Дуг! Голоса затихли вдалеке.

— Я живой, — сказал Дуглас. — Но в чем дело? толку? Они вновь значительнее живые, нежели я. Как а это? Как же?

Так некто стоял, во одиночестве, глядючи получай приманка ноги, неграмотный во силах повредиться умом со места, — да напоследях понял.


В оный бал Дуглас возвращался ко дворам с киноискусство вообще от родителями равным образом братом Томом равным образом увидел их на броско освещенной витрине магазина — теннисные туфли. Дуглас наскороту отвел глаза, так его цирлы уж ощутили причастность парусины равно заскользили соответственно воздуху — быстрей, быстрей! Земля завертелась, захлопали полотняные навесы надо витринами — таковой спирт поднял ветер, что-то около возлюбленный мчался… Родители равно Том шагали неграмотный торопясь, а посреди ними, пятясь задом, шел Дуглас равным образом малограмотный сводил очи со теннисных туфель там, позади, на полуночной витрине.

— Хорошая была картина, — сказала мама.

— Ага, — буркнул Дуглас.

Стоял июнь, давнёхонько миновало так время, когда-никогда получи и распишись титанида покупают такие туфли, грудь да тихие, верно теплешенький дождь, что такое? шуршит по мнению тротуарам. Уже июнь, да материк полна первозданной силы, равно по сию пору около движется равно растет. Трава да согласно текущий табель переливается семо изо лугов, омывает тротуары, подступает для домам. Кажется, остров оглянуться далеко не успеешь черпнет бортом да покорливо пойдет получай дно, равным образом на зеленом много трав малограмотный останется ни всплеска, ни ряби. Дуглас сразу застыл, верно врос на безжизненный албанит равно пунцовый запрещающий знак улицы, неграмотный на силах растрогаться вместе с места.

— Пап, — выпалил он. — Вон там, во окне, теннисные туфли…

Отец аж безграмотный обернулся.

— А на хренища тебе новые туфли, скажи, пожалуйста? Можешь твоя милость ми объяснить?

— Ну-у…

Да затем, что-то на них чувствуешь себя так, как бы впервинку во сие латона скинул ботинки равным образом побежал на лысую ногу в соответствии с траве. Точно на зимнюю нокаут высунул айда из-под теплого одеяла равным образом подставил ветру, что-то дышит холодом во открытое окно, равным образом они стынут, стынут, а попозже втягиваешь их навыворот подина одеяло, равным образом они ничуть равно как сосульки… В теннисных туфлях чувствуешь себя так, так сказать в первоначальный раз на сие сезон бредешь на лысую ногу по мнению ленивому ручью равно на прозрачной воде видишь, во вкусе твои лапти ступают за дну — так сказать они переломились равным образом движутся малость впереди тебя, вследствие чего зачем все же на воде до этого времени видится безвыгодный так…

— Пап, — сказал Дуглас, — сие жуть тяжко объяснить.

Люди, которые мастерили теннисные туфли, откуда-то знают, зачем хотят мальчишки да который им нужно. Они кладут во подметки чудо-траву, зачем делает дыханье легким, а около пятку — тугие пружины, а апогей ткут с трав, отбеленных да обожженных солнцем во просторах степей. А около по-деловому на мягком чреве туфель запрятаны тонкие, твердые мышцы оленя. Люди, которые мастерят сии туфли, верно, видели много ветров, проносящихся на листве деревьев, равно сотни рек, что-то устремляются во озера. И по сию пору сие было на туфлях, равным образом постоянно сие было — лето.

Дуглас попытался вдолбить безвыездно отцу.

— Допустим, — сказал отец. — Но нежели плохи твои прошлогодние туфли? Поройся на чулане, ты, конечно, найдешь их там.

Дугласу из чего явствует сразу вот жалость мальчишек, которые живут во Калифорнии равным образом ходят на теннисных туфлях совершенный год; они так-таки пусть даже безвыгодный знают, какое сие золото — свалить не без; ног зиму, свалить тяжеленные кожаные башмаки, полные снега да дождя, да не без; утра по ночи бегать, рыскать босиком, а затем прошнуровать бери себя первые во сие титанида новенькие теннисные туфли, во которых мчаться снова лучше, нежели босиком. Но туфли неизбежно должны бытовать новые — во этом до этого времени дело. К первому сентября волшебство, наверно, исчезнет, хотя сейчас, во конце июня, оно уже действует вовсю, равно такие туфли всё-таки уже на силах помчать тебя по-над деревьями, по-над реками да домами. И если бы захочешь — они перенесут тебя при помощи заборы, тротуары да упавшие деревья.

— Как но твоя милость безвыгодный понимаешь? — сказал Дуглас отцу. — Прошлогодние деньги безграмотный годятся.

Ведь прошлогодние туфли еще мертвые внутри. Они хороши всего-навсего одно лето, всего-навсего от случая к случаю их надеваешь впервые. Но ко концу возраст завсегда оказывается, зачем сверху самом деле на них уж запрещается перекинуться после реки, деревья другими словами дома, — они сейчас мертвые. А так-таки теперь вдругорядь настало новое лето, и, конечно, во новых туфлях спирт заново сможет творить все, что-нибудь всего пожелает.

Они поднялись для паперть равным образом вошли во дом.

— Копи деньги, — посоветовал отец. — Месяца после полтора…

— Да все же если на то пошло латона кончится!

Погасили огонь. Том уснул, а Дуглас до этого времени смотрел сверху близкие уходим — они белели лещадь лунным светом, далеко, во конце кровати, свободные с тяжеленных башмаков: только лишь нынче вместе с них свалились сии гири — остатки зимы.

— Надо придумать, благодаря чего нужны новые. Надо отчего-то придумать.

Ну, во-первых, какой лишь только есть знает, зачем возьми холмах, следовать городом страсть сколько друзей — они распугивают коров, предсказывают перемену погоды, со утра накануне ночи жарятся для солнце, в такой мере что такое? юхта лупится да они обдирают ее клочьями, точно бы листки календаря, равным образом в который раз жарятся получи солнце. Если хочешь их поймать, придется шмыгать быстрей всех протеин да лисиц. А во городе невпроворот врагов, они злятся за жары да поелику помнят до этого времени зимние споры равно обиды. Ищи друзей, расшвыривай врагов! Вот требование легких в качестве кого подшерсток волшебных туфель. Мир бежит чересчур быстро? Хочешь его догнать? Хочешь постоянно бытийствовать ходче всех? Тогда заведи себя волшебные туфли! Туфли, чухалка в качестве кого пух!

Дуглас встряхнул свою копилку — на ней символически звякнуло. Она была примерно пустая.

Если тебе что-нибудь нужно, добивайся сам, подумал он. Ночью постараемся обнаружить ту заветную тропку…

Огни внизу, на городе, гасли одинокий вслед другим. В окошко дунул ветер. Точно приток течет — приближенно бы сделай так из нею…

Во сне спирт слышал, равно как во теплой сильный траве бежит, бежит, бежит кролик.


Старый мистер Сэндерсон двигался до своей обувной лавке, аккуратно по части какому-то питомнику, идеже на конурках собраны со общей сложности света собаки равным образом кошки всевозможных пород; равно возьми пошевеливайся симпатия ласково гладил своих любимцев. Мистер Сэндерсон погладил каждую пару башмаков равным образом туфель, выставленных на витрине, равным образом одни казались ему собаками, оставшиеся кошками; симпатия касался их заботливой рукой — идеже поправит шнурки, идеже вытянет язычок. Потом остановился бери самой середине ковра, покрывавшего паркет лавки, огляделся окрест равным образом из удовлетворением кивнул.

Вдалеке, нарастая, загремел гром.

Миг — да во дверях появился Дуглас Сполдинг. Он растерянно глядел вниз, получай домашние кожаные башмаки, как следует они были такие тяжелые, который их казаться безграмотный оторвешь через асфальта. Он остановился во дверях — да громыхание словно по мановению волшебной палочки умолк. И вот, неприятно медленно, держа в ладони до этого времени домашние залежные деньги равно безвыгодный решаясь распространить глаза, Дуглас шагнул с яркого полуденного света во лавку. Он рассудительно разложил столбиками сверху прилавке медяки, монетки по мнению десятеро равным образом двадцать пяточек центов, чисто шахматист, в чем дело? ждет со тревогой — вознесет ли его нижеперечисленный аллюр для вершинам торжества не ведь — не то погрузит во бездну отчаянья.

— Все однозначно вне слов, — сказал мистер Сэндерсон. Дуглас замер.

— Во-первых, мы знаю, аюшки? твоя милость хочешь купить, — продолжал мистер Сэндерсон. — Во-вторых, ваш покорнейший слуга весь круг воскресенье вижу тебя у моей витрины. Ты думаешь, ваш покорнейший слуга ни плошки безграмотный замечаю? Ошибаешься. В-третьих, тебе нужны, называя их полным именем, «легкие, в качестве кого пух, мягкие, вроде масло, прохладные, наравне мята» теннисные туфли. В-четвертых, у тебя невыгодный ешь — не хочу денег, равно тебе нужен кредит.

— Нет! — крикнул Дуглас, горько дыша, аккуратно некто бежал в сне всю Никс не принимая во внимание отдыха. — Не требуется ми кредита, автор придумал что получше, — выдохнул спирт наконец. — Сейчас ваш покорный слуга объясню, всего лишь сперва, пожалуйста, скажите ми одну вещь, сэр, мистер Сэндерсон. Вы помните, эпизодически вам самочки во концевой однажды надевали такие туфли?

Старик помрачнел.

— Ну, планирование цифра отступать либо двадцать, может быть, даже если тридцать… Почему сие тебя интересует?

— Знаете что, мистер Сэндерсон, даже если по-честному, вас должно равно самому как например перемерить ваши теннисные туфли. Ведь ваш брат их людям продаете? Вот да примерьте как например сверху минутку, самочки увидите, каковы они нате ноге. Если до второго пришествия чего-нибудь малограмотный пробовать, неохотно забудешь, что сие бывает. Ведь властитель табачной лавочки курит, правда? И толстяк всегда, конечно, пробует личный товар. Вот автор равным образом думаю…

— Ты, верно, заметил, мы равно как безграмотный разувшись хожу, — сказал старик.

— Но безвыгодный во теннисных туфлях, сэр! Как но ваш брат их продаете, разве безвыгодный можете аж в качестве кого долженствует их расхвалить? А на правах вас их расхваливать, разве ваш брат их порядком да неграмотный знаете?

Дуглас говорил не без; таким жаром, сколько Сэндерсон пусть даже попятился да во помысел поскреб подбородок.

— Н-да-а, пожалуй…

— Мистер Сэндерсон, — сказал Дуглас, — вас ми продайте одну вещь, а ваш покорнейший слуга также продам вы нечто ужас полезное.

— Но да? на этой торговые связи необходимо, воеже автор лан пару теннисных туфель, дружок?

— Это было бы весть хорошо, сэр!

Старик вздохнул. Через секунду дьявол уж сидел получай стуле и, несладко дыша, зашнуровывал держи своих узких длинных ногах теннисные туфли. Туфли казались чужими да неуместными поблизости не без; темными обшлагами его пиджака. Наконец симпатия встал.

— Ну, на правах вам себя на них чувствуете? — спросил мальчик.

— Как автор этих строк себя чувствую? Отлично. — И дьявол хотел заново провалиться держи стул.

— Нет, нет! — Дуглас с мольбой протянул руку. — Теперь, пожалуйста, покачайтесь одну крошку вместе с пяток держи носки, попрыгайте, поскачите, сколько ли, а автор вы безвыездно доскажу. Значит, так: ваш покорнейший слуга отдаю вас деньги, ваш брат отдаете ми туфли. Я в долгу вы пока что доллар. Но, на правах только лишь моя особа надену сии туфли, мистер Сэндерсон, как бы лишь аз многогрешный их надену, знаете, ась? случится?

— Что же?

— Хлоп! Я разношу вашим покупателям в лачуга покупки, таскаю на вам всякие свертки, приношу вы кофе, убираю мусор, бегаю в почту, сверху телеграф, на библиотеку! Я буду пролетать вспять равным образом вперед, вспять равно вперед, десятеро однова во минуту! Вот вам сегодня самочки чувствуете, какие сии туфли, сэр, самочки чувствуете, равно как памяти они будут меня носить! Ведь они сверху пружинах — чувствуете? Они самочки бегут! Охватят ногу равным образом сейчас невыгодный дают никакого покоя, им абсолютно отнюдь не нравится останавливаться нате одном месте. Вот пишущий эти строки равным образом буду готовить с целью вам все, что-нибудь вы никак не захочется выделывать самому, ага знаете, что быстро! Вы сидите ничтоже сумняшеся у себя на лавке, на холодке, а автор этих строк буду распространяться вслед за вы в области всему городу. Но тогда если бы до правде, сие буду отнюдь не я, сие однако туфли! Возьмут да помчатся объединение улицам в духе бешеные, раз-два — после угол, раз-два — обратно! Вот как!

Сэндерсона оглушило сие красноречие. Поток слов захватил его равно понес; симпатия поглубже засунул сматываем удочки во туфли, пошевелил пальцами, повертел ступней, вытянул ногу на подъеме. В открытую дверка задувал ветерок, равным образом мистер Сэндерсон тихонько покачивался, подставляя бежим около его новее дуновение. Туфли слабо тонули во мягком ковре, пунктуально на бархатной траве джунглей, кайфовый вспаханном черноземе другими словами на размокшей глине. Старик со серьезным видом привстал получи и распишись носки, оттолкнулся пятками, чисто с пышного теста, через податливой мягкой земли. Все его ощущения отражались у него для лице, по образу примерно борзо переключали разноцветные огни. Рот приоткрылся. Он снова маленько покачался бери носках — безвыездно медленнее, протяжнее — равно к концу застыл; гик мальчика в свою очередь умолк, да на глубокой, многозначительной тишине они стояли равным образом смотрели на глазищи союзник другу.

По тротуару подина жарким солнцем шли мимо лавки редкие прохожие.

А хрен равным образом мальчуган по сию пору стояли товарищ напересечку друга, да физиомордия мальчика сияло, а старик, казалось, обдумывал некое неожиданное открытие.

— Послушай, — сказал спирт наконец. — Не хочешь ли полет таким образом после пятеро предавать у меня тогда ботинки?

— Спасибо, мистер Сэндерсон, токмо пишущий эти строки равно лично пока что никак не знаю, что-нибудь стану делать, если вырасту.

— Что захочешь, сынок, так равным образом станешь делать, — сказал старик. — Ты своего добьешься. И ноль без палочки тебя никак не удержит,

Он легким шажком подошел для стене, идеже стояло, стрела-змея наверно, десяток тысяч коробок вместе с обувью, равно вернулся ко прилавку вместе с туфлями на Дугласа. Потом возлюбленный писал хоть сколько-нибудь возьми листке бумаги, а Дуглас на сие минута икта туфли, завязал старики равно в эту пору стоял равным образом ждал.

Старик кончил чертить равным образом протянул ему листок.

— Вот тебе десяток поручений бери сегодня. Когда до сей времени сделаешь, наш брат вместе с тобой квиты равно твоя милость получаешь расчет.

— Спасибо, мистер Сэндерсон! — Дуглас кинулся долой изо лавки.

— Постой! — закричал старик.

Дуглас остановился равным образом обернулся для нему.

— Ну, во вкусе туфли? — от интересом спросил старик. Дуглас поглядел держи близкие циркули — они были поуже далеко, получай берегу реки, посредь пшеничных полей, получи ветру, что-то гнал его изо города. Потом вскинул голову равным образом посмотрел получи старика; бельма его горели, цедильня шевелились, да от них малограмотный слетело ни звука.

— Антилопы? — Старик перевел суждение из лица мальчика нате туфли. — Газели?

Дуглас подумал, помолчал на нерешительности равным образом необдуманно кивнул. И — исчез. Шепнул что-то, изрядно повернулся да исчез. Дверь — настежь, получай пороге — никого. Быстрый звук теннисных туфель растаял на тропическом зное.

Мистер Сэндерсон стоял на дверях, потрясенный солнцем, равным образом прислушивался. С давних-давних пор, эпизодически его снова одолевали мальчишеские мечты, дьявол помнил сей звук. Под небом мелькали чудесные создания, скользили почти деревьями да во кустах, убегали всё-таки дальше, да оставалось всего лишь едва слышное эхо…

— Антилопы, — повторил Сэндерсон. — Газели… Он нагнулся равным образом поднял вместе с пола брошенные зимние ботинки Дугласа, отяжелевшие ото еще забытых дождей да исстари растаявших снегов. Потом отошел на тень, подальше с слепящих лучей солнца, да неторопливо, покладисто равно несомненно ступая, направился назад, ко цивилизации…


Он вынул пятицентовый записная книжка на желтом переплете. Вынул серножелтый сангина фирмы Тайкондерога. Открыл блокнот. Лизнул карандаш.

— Знаешь, Том, ми понравилось, в духе твоя милость целое считаешь, — сказал он. — Теперь да моя особа буду беспричинно делать, всегда записывать. Вот ты, верно, насчет сие равно далеко не думал, а наш брат как-никак каждое летига заново да опять, снова-здорово делаем в таком случае а самое, ась? делали прошлым летом.

— Например, Дуг?

— Ну, например, делаем бормотуха изо одуванчиков, покупаем теннисные туфли, пускаем стержневой фейерверк, делаем лимонад, вытаскиваем с ног занозы, собираем буйный виноград. Каждый година одно да в таком случае же, во точности на правах раньше, да никаких перемен, больной разницы. Но сие исключительно одна женка лета, Том.

— А другая?

— Другая — то, который ты да я делаем стержневой единовременно во жизни.

— Например, едим оливки?

— Нет уж, что-нибудь поважнее. Ну, в качестве кого неравно пишущий сии строки глядишь увидим, аюшки? папа римский да дедулечка безграмотный постоянно получи свете знают.

— Пожалуйста, невыгодный выдумывай! Они знают все, зачем токмо не грех знать!

— Не спорь, Том. Я сейчас записал сие на «Открытия равным образом откровения». Они знают никак не все. Но тутовник блистает своим отсутствием ни плошки страшного. Я да сие открыл.

— Какую до этого времени ерунду твоя милость со временем записал?

— Что моя особа живой.

— Вот еще, Америку открыл! Давно известно.

— Нет, автор этих строк ради сие думаю, автор этих строк сие замечаю — видишь что-то ново. Сперва живешь, живешь, ходишь, делаешь что-нибудь, а лично ажно далеко не замечаешь. И далее против всякого чаяния увидишь: ага, пишущий эти строки живу, хожу иначе в дальнейшем дышу — видишь сие равным образом глотать углубленно на центральный раз. Теперь автор этих строк разделю сезон возьми двум половины. Первая на моем блокноте называется «Обряды да обыкновенности». Первый в один из дней во этом году пил шипучку. Первый однажды на этом году бегал на лысую ногу сообразно траве. Первый единожды на этом году крохотку малограмотный утонул во озере. Первый арбуз. Первый москит. Первый получение одуванчиков. Все сие случается изо годы во год, равно наша сестра ради сие сроду неграмотный думаем. А вторая женка блокнота — «Открытия равным образом откровения». Или инда не чета указать «Озарения» — видишь отличное слово, правда? Или, может, «Ощущения»? В общем, эпизодически делаешь что-нибудь старое, издревле известное, ну-ка как например разливаешь во бутылки солнечный напиток изо одуванчиков, это, конечно, нужно оприходовать на «Обряды равно обыкновенности». А позднее ради сие ну и что — равным образом быстро шелковица безвыездно мысли, какие придут во голову, до сей времени равно, умные или — или глупые, приходится причислить во «Открытия да откровения». Вот, слушай, зачем автор записал ради сие вино:

«Каждый раз, при случае наш брат разольем его до бутылкам, у нас остается во целости да сохранности обрубок возраст двадцать восьмого года». Ну, который скажешь?

— Я ранее давным-давно никак не понимаю, который твоя милость такое говоришь, — сказал Том.

— Ну гляди, гляди ваш покорнейший слуга до этого времени записал. В «Обрядах равно обыкновенностях» у меня стоит только так: «Первый крат спорил из папой да получил первую трепку в летнее время 0928 года, поутру 04 июня». А на «Открытиях равным образом откровениях» у меня ради сие так:

"Взрослые равно ребята — пара разных народа, чисто с чего они завсегда воюют в среде собой. Смотрите, они ничуть далеко не такие, вроде мы. Смотрите, я положительно невыгодный такие, как бы они. Разные народы — «и побратанец друга они невыгодный поймут» 0 . Вот, мотай себя в ус, Том.

— Верно, Дуг, во самую точку! Ясно, прямо так! Поэтому-то да мы со тобой хоть твоя милость аюшки? хочешь неграмотный можем спеться не без; папой равным образом мамой. Вечно одни тревоги из утра прежде ночи! Дуг, твоя милость нетрудно гений!

— Значит, так: увидишь из-за сии три месяца что-нибудь, что такое? да мы вместе с тобой делаем сызнова равным образом опять, — шелковица но скажи мне. Потом прикинь ради сие — да также скажи мне. А во День труда 0 автор сих строк весь сие прочитаем равно посмотрим, сколько у нас получится из-за лето.

— А моя персона тебе неуклонно в тот же миг скажу кое-что. Бери карандаш, Дуг. На свете отлично миллиардов деревьев. Я сие вычитал на книжке. И подина каждым деревом питаться тень, верно? Значит, отколь берется ночь? А чисто откуда: пятерка миллиардов деревьев — равно из-под каждого дерева выползает тень. Представляешь? Вот бы разыскать род унять их постоянно около деревьями равно невыгодный стравливать — о ту пору равно уснуть распластываться незачем, тогда ночи-то равным образом отнюдь не было бы вовсе! Вот тебе равно выходит: чуточку старого равным образом трошки нового.

— Все правильно, шелковица вкушать равным образом прошлое равным образом новое. — Дуглас лизнул канареечный пастель Тайкондерога (ему до смерти нравилось сие название). — Ну-ка, скажи однако сие до этого времени разок…

— На свете пятерка миллиардов деревьев, да почти каждым деревом лежит тень…


Да, сезон состоит с привычных обрядов, пользу кого каждого кушать свое привычное времена равным образом свое привычное место. Обряд сборы лимонада другими словами замороженного чая, отпевание вина, туфель alias босых ног и, наконец, аспидски скоро, покамест один, неограниченный спокойного совершенства обряд: получи и распишись веранде вешают качели.

На незаинтересованный табель лета, подо вечер, дед следовательно нате веранду равным образом принимается не сморгнув глазом лорнировать двуха пустых кольца, свисающих со потолка. Неторопливо годится для перилам, уставленным горшками не без; геранью, верно Ахав, какой-никакой испытующим взглядом встречает простой приглушенный число равным образом ясное небо; далее облизывает безыменка равным образом подставляет его ветру, снимает мужчина — должно а убедиться, малограмотный безучастно ли нате закате во одной рубашке. Потом издалече здоровается не без; соседями — те также выходят в уставленные цветами веранды, дабы испытать удовольствие теплым летним вечером; они аж безвыгодный слышат, как бы чирикают из-за стеной сиречь тявкают, пунктуально болонки, их жены.

— Что ж, Дуглас, ну-ка вешать. Они отыскивают на гараже качели, стирают из них пыль, выносят бери веранду, равным образом старый подвешивает их для кольцам на потолке, определённо водружает парадный вход седлышко для слона пользу кого торжественного равным образом тихого праздника летних вечеров.

Дуглас полегче деда, симпатия первым садится бери качели. А в дальнейшем равно надёжный дед рассудительно пристраивается рядом. И они, улыбаясь да кивая дружок другу, не проронив звука раскачиваются назад равным образом вперед, обратно равно вперед…

Минут после цифра возьми веранду итак старушонка от полными ведрами да швабрами, подметает равно моет веранду. Из на флэту выносят чухалка стулья, качалки равным образом шезлонги.

— Люблю выбираться сверху веранду пораньше, — говорит дедушка. — Пока до сей времени отнюдь не приближенно бездна москитов.

Часов во семь раздается воздушный хруст — через столов отодвигают стулья, а кабы засвидетельствовать в пользу по-под окном столовой, услышишь, наравне с годами бренчат получи и распишись разбитом фоно из пожелтевшими ото старости клавишами. Чиркают спички, булькает жавель — вот всех кухнях моют посуду, со звоном ставят тарелки просушивать получи и распишись полку. А позднее понемногу возьми сумеречных улицах по-под огромными дубами равно вязами оживает хижина из-за домом, возьми тенистые веранды выходят люди, верно фигурки сверху часах от барометром, предсказывающие погоду.

Вот появляется дядек Берт, а ведь да дедушка, позднее батя равно вновь кто-нибудь с родных; прекрасный пол вновь переговариваются на остывающей кухне, мужской пол первыми выходят во сладостную безветрие вечера, попыхивая сигаретами, да наводят построение на своем собственном мире. На веранде зазвучат мужские голоса; мужской пол расположатся поудобнее, задрав лапти повыше, а мальчишки, правильно воробьи, усядутся рядком получай стертых ступеньках либо — либо бери деревянных перилах, равным образом оттедова вслед сумерки олигодон решительно что-нибудь свалится — либо мальчишка, либо вазон не без; геранью.

И напоследках ради дверью в веранде неожиданно возникнут, как следует привидения, бабушка, прабабушка равно мама, равным образом о ту пору сильный пол зашевелятся, встанут равным образом придвинут им стулья равным образом качалки. Женщины принесут из внешне всевозможные веера, сложенные газеты, бамбуковые метелочки иначе говоря надушенные носовые платки равно ради разговором будут ими обмахиваться.

Они болтают не принимая во внимание умолку цельный вечер, а в отношении нежели — на другой день пустое место поуже да отнюдь не вспомнит. Да никому да безвыгодный важно, что до нежели якобы взрослые; хоть куда только, в чем дело? дребезжание их голосов в таком случае нарастает, так замирает надо тонкими папоротниками, окаймляющими веранду из трех сторон; важно, что-нибудь место понемногу наполняется тьмой, во вкусе как бы черная кипяток льется бери на хазе из неба, равно во этой тьме алыми точками мерцают огоньки, равным образом журчат, журчат голоса. Женщины сплетничают да отмахиваются через первых москитов, да те начинают во воздухе свою неистовую пляску. Мужские голоса проникают во прежнее брус домов; кабы загородить бельма равно присосаться головой ко доскам пола, слышно, как бы рокочут голоса мужчин, правильно отдаленное землетрясение, оно неграмотный прекращается ни бери миг, только лишь слышится так символически тише, ведь погромче.

Дуглас растянулся получи сухих досках веранды, под счастливой звездой да умиротворенный, — голоса сии отродясь невыгодный умолкнут, они будут царствию почему неграмотный будет конца обволакивать говорливым обильно его тело, его сомкнутые веки, включаться во сонные уши. Качалки потрескивают, на правах сверчки, сверчки стрекочут, в духе качалки, а поросшая мхом кубышка про гиетный воды около окном столовой рождает по сию пору новые поколения москитов равно дает тему на разговора снова получи и распишись избыток лет.

Как славно летним повечеру восседать держи веранде; равно как свободно равно спокойно; смотри если бы бы текущий концерт ни в жизнь далеко не кончался! Это — вечные, надежные обряды; всегда, прежде скончания века будут зачинаться трубки курильщиков, на полутьме будут являться глазам бледные рычаги равно во них — вязальные спицы, довольно кипеть как в котле серебряная оболочка мороженого, кто-нибудь однако период склифосовский поспеть равным образом уходить. Потому почто вслед за пир решительно кто-нибудь придет — с соседних домов либо те, который живет держи новый стороне улицы; проедут сверху своем маленьком жужжащем автомобильчике девушка Ферн равно обращение Роберта, когда они захватят Тома другими словами Дугласа разнестись округ дома, а возвращаясь, посидят возьми веранде, обмахивая полукольцом пылающие щеки; сиречь мистер Джонас, старьевщик, поставит особенный кузов от лошадью где-нибудь лещадь деревьями равно второпях поднимется сообразно ступенькам — разом видно, ему невыгодный терпится текстануть несколько новенькое, сызнова никак не слышанное, и, как бы ни странно, сие да хотя иногда что-нибудь новое. И наконец, детишки — они бегают круглым счетом во темноте, напоследках играют во прятушки либо — либо во мяч, а потом, от случая к случаю поуже совсем нисколько далеко не разглядеть, запыхавшись, от разгоревшимися лицами, определённо бумеранги, беззвучно возвращаются для дому в соответствии с бархатной лужайке равным образом затихают подо мерное журчанье в веранде, равным образом голоса журчат, журчат, баюкают их равным образом усыпляют…

Как чудодейственно болеть на ночи папоротников, трав, на ночи негромких сонных голосов, совершенно они шелестят, да сплетаются, да с них соткана тьма. Взрослые сыздавна что до нем забыли — тогда симпатия притаился, лежит приглушенный равно как мышонок, слушает, как бы они строят меры для того него равно на себя тоже. И голоса их замирают, плывут вместе с освещенным луной табачным дымком, а мотыльки, безошибочно оживший запоздалый яблоневый цвет, тихонько стучатся на далекие уличные фонари, равно голоса уплывают равно льются во грядущие годы…


В оный вечерок мужской пол собрались под табачной лавкой равным образом принялись испепелять дирижабли, обогревать боевые корабли, возделывать пороховые заводы — словом, вкушать хрупкими ртами те самые бактерии, которые во одиночный превосходный с утра до ночи их убьют. Смертоносные тучи вспухали на дыму их сигар равным образом окутывали взволнованного человека, которого едва грешно было заметить насквозь данный дым; симпатия прислушивался ко стуку заступов на их речах, как различал на них пророческое «ибо пыль твоя милость равным образом на останки возвратишься». Это был Лео Ауфман, городской житель ювелир; напоследок спирт всеобъемлюще раскрыл блестящие черные глаза, вскинул худые, правильно детские, растопырки да на ужасе закричал:

— Перестаньте! Ради бога, прекратите сии похоронные марши!

— Вы правы, Лео, — сказал ему дедуля Сполдинг; дьявол наравне единовременно проходил мимо со своими внуками Дугласом равно Томом, возвращаясь вместе с обычной вечерней прогулки. — Они каркают вроде вороны да вещают недоброе, же кто такой но заткнет им рты? Изобретите что-нибудь, попробуйте проделать завтрашний день ярче, веселее, отраднее. Ведь вам мастерили велосипеды, чинили автоматы во Галерее, были ажно киномехаником, правда?

— Верно! — подхватил Дуглас. — Смастерите интересах нас Машину счастья! Все засмеялись.

— Не смейтесь, — сказал Лео Ауфман. — Для что такое? да мы из тобой поперед этих пор пользовались машинами? Только чтоб приказать людей плакать. Всякий раз, от случая к случаю казалось, аюшки? персона равным образом автомобиль оглянуться невыгодный успеешь в конечном счете уживутся наперсник вместе с другом, — бац! Кто-то около смошенничает, приделает тот или другой сверхштатный частность — да гляди сделано самолеты бросают в нас бомбы равно автомобили срываются со скал во пропасть. Отчего а мальчику безвыгодный похлопотать Машину счастья? Он целиком и полностью прав!

Лео Ауфман умолк, подошел ко краю тротуара равным образом погладил особый велосипед, точно бы собаку другими словами кошку.

— Что ми терять? — бормотал он. — Наживу покамест малость мозолей получи и распишись руках, потрачу единаче ряд фунтов простата верно крошечку в меньшей степени посплю. Решено, мы ее сделаю, клянусь, аз многогрешный ее сделаю!

— Лео, — сказал дедушка, — наша сестра положительно неграмотный хотели… Но Лео Ауфман был уж далеко; из всех сил нажимая в педали велосипеда, возлюбленный мчался во теплехонький раннелетний вечер, равно только лишь за версту донесся его голос:

— Я ее сделаю… сделаю…

— А знаешь, — благовейно сказал Том, — спирт равно действительно сделает, чисто увидишь.


Посмотришь, на правах Лео Ауфман получается держи своем велосипеде в соответствии с вечерней каменистой улице, порядок сбегающей от холма, — да махом понятно, зачем этому человеку всё-таки около за душе: вроде шуршит во нагретой солнцем траве чертополох, эпизодически вихрь пышет жаром во лицо, ровно с раскаленной печи, равно вроде звенят по-под густо электрические провода. Он был невыгодный с тех, пользу кого кого бессонная найт — мученье, напротив, в отдельных случаях невыгодный спалось, симпатия лежал равно сколько влезет предавался размышлениям: равно как работает немалый сторож станок вселенной? Кончается ли заводишко во сих исполинских часах другими словами им предстоит отбирать пока что долгие, долгие тысячелетия? Кто знает! Но бесконечными ночами, прислушиваясь для темноте, спирт ведь решал, в чем дело? завершение близок, ведь — почто сие исключительно начало…

Главные потрясения равным образом повороты жизни — во нежели они? — думал возлюбленный сейчас, крутя педали велосипеда. Рождаешься возьми свет, растешь, стареешь, умираешь. Рождение ото тебя безвыгодный зависит. Но зрелость, старость, летальный исход — может быть, от сим допускается что-нибудь сделать?

В голове у него, сверкая легкими золотыми спицами, вертелись железный конь его Машины счастья. Это должна бытовать машина, которая поможет мальчишкам желто-красный ворс возьми щеках поменять в мужественную щетину, а девчонкам — переработаться с нескладных гусениц во ярких бабочек. И во зрелые годы, в отдельных случаях контокоррент ударам сердца пусть будет так уж для миллиарды, если лежишь ночной порой на постели да всего-навсего зловещий обычай твой скитается согласно земле, сия станок утолит тревогу, равным образом индивидуальность сможет бесконфликтно кочумарить вообще от палыми листьями, по образу засыпают в осеннее время мальчишки, врастяжку получай копне душистого сухого сена равно умиротворенно сливаясь не без; уходящим нате отдых миром…

— Папа!

По лужайке ему против бежали дети, целое шестеро:

Саул, Маршалл, Джозеф, Ребекка, Рут равно Ноэми, — младшему было пять, старшему пятнадцать; на каждого желательно позаимствовать у отца велосипед, и оный и другой спешил задеть его руки.

— Мы тебя ждали! У нас настоящее мороженое! Лео двинулся для веранде, чувствуя невидимую на темноте улыбку жены.

Пять минут все прошло на блаженном молчании — до сей времени рты были заняты; в дальнейшем Лео поднял к истоку ложку серебристого мороженого, в точности во нем равно заключалась энигма вселенной да дотрагиваться ее следовало куда осторожно, равно спросил:

— Лина, в чем дело? твоя милость скажешь, разве автор этих строк попробую измыслить Машину счастья?

— Что-нибудь случилось? — словно по мановению волшебной палочки спросила жена.


Дедушка вел Дугласа да Тома домой. На полдороги мимо роем метеоров пронеслась гурьба мальчишек, да промежду них Чарли Вудмен да Евгений Хаф: гибель их притяжения была эдак велика, аюшки? они оторвали Дугласа ото Тома да дедушки равно увлекли вслед за на вывеску для оврагу.

— Не заблудись, внучек!

— Нет, нет, дедушка, малограмотный заблужусь!

И мальчики скрылись на темноте.

А дедка со Томом прошли целый прочий линия накануне в родных местах на молчании и, лишь только при случае они сейчас вошли на калитку, Том сказал:

— Надо но — Машина счастья! Вот здорово!

— Не пыхти, — сказал дедушка. Часы бери здании свида пробили восемь.


Часы сверху здании свида пробили девять; становилось поздно, — во сущности, бери этой скромной улочке маленького городка на большом штате огромного континента получи планете Земля, мчащейся на испариться вселенной, на никуда alias куда-нибудь, была уж ночь, да Том ощущал каждую милю сего бесконечного равным образом стремительного падения. Он сидел у двери веранды равно через мелкую сетку ото москитов глядел бери стремительную тьму, у которой был самый правый вид, во вкусе якобы симпатия вконец равно невыгодный движется. Только буде простереться равным образом свернуть глаза, чувствуешь, на правах подина твоей постелью вертится дольний доза равным образом темное рой оглушает тебя, подступая да разбиваясь что до незримые рифы.

Пахло дождем. В доме мамашенька гладила лифчик да чрез пробку брызгала водным путем изо бутылочки в похрустывающее сухое полотно.

А одна гастроном вслед за гетто отселе была единаче открыта — лавочка госпожа Сингер.

И наконец, при случае обращение Сингер, верно, капли сделано собралась закрывать, мамусенька сжалилась да сказала Тому:

— Сбегай, возьми пинту мороженого несомненно присмотри, с намерением возлюбленная поплотней его набила.

— А позволено ее попросить, пусть себя на здоровье с птичьего полета польет сладкий холод шоколадом, а так возлюбленный безвыгодный любит ванили, — спросил Том. И мамонька позволила. Он зажал деньга на кулаке равно во вкусе был босичком побежал объединение теплому вечернему асфальту тротуара, перед яблонями да дубами. Город стоял безгласный равно далекий, слышно было как только стрекотанье сверчков в среднем после жаркими иссиня-фиолетовыми деревьями, что такое? заслоняют звезды.

Шлепая босыми пятками сообразно асфальту, возлюбленный перебежал улицу. Миссис Сингер имеет важное значение расхаживала по части своей лавке, напевая еврейскую песенку.

— Пинту мороженого? — переспросила она. — И полить ручьем шоколадом? Хорошо!

Том смотрел, в качестве кого симпатия отвинчивает металлическую крышку мороженицы, в духе вертит большенный круглой ложкой, битком набивает пинтовую картонку да поливает: «Шоколадом? Хорошо!» Он отдал деньги, взял апатичный пакет, потерся об него лбом да щекой, засмеялся равно — тотчас босыми ногами — побежал домой. Позади на лавке госпожа Сингер мигнул равным образом погас одинёшенек огонек, в эту пору мерцал едва синяк сверху углу улицы — казалось, огульно городок погружается во сон.

Том распахнул затянутую сеткой с москитов калитка веранды: мамулечка до сей времени снова гладила. Видно, ей было ахти зной равно симпатия была чем-то недовольна, только за всем тем улыбнулась ему.

— Когда папочка вернется со своего собрания? — спросил Том.

— Часов на одиннадцать, а ведь равным образом позже, — ответила мама, унесла эскимо на кухню да поделила его. Дала Тому более шоколада, капелька взяла себе, а остальное убрала. — Это Дугласу да отцу, от случая к случаю вернутся, — пояснила она.

Так они сидели, наслаждаясь мороженым, окутанные глубокой тишиной летнего вечера. Только в паре — мамуся равно он, да около них, кругом их домика да улочки — ночь. Том прилежно облизывал ложку, раньше нежели накопить следующую; маменька отодвинула гладильную доску, отставила утюг, равно возлюбленный понемногу остывал, а возлюбленная сидела во кресле у патефона, ела эскимо да говорила:

— Ну да денечек выдался, во жарища-то! Земля единый табель впитывает на себя зной, а вечере ещё его отдает. Душно короче спать!

Они прислушивались ко ночи, ощущая, равно как симпатия подступает ко по всем статьям окнам да дверям равным образом что давит тишина, поелику что-то во приемнике сели батареи, а всегда пластинки играны-переиграны сделано тысячу единовременно да надоели давно смерти; равно Том без затей сидел сверху деревянном полу да смотрел на черную-черную черноту, прижимаясь собой ко сетке двери так, ась? получи кончике носа отпечатались маленькие темные квадратики.

— Где но сие Дуг? Уже только что-нибудь не супружник десятого.

— Придет, — сказал Том.

Уж конечно, Дуглас придет.

Мама пошла мылить посуду, равным образом Том отправился следовать ней. Каждый звук, дребезжание ложки либо — либо тарелки раскатисто раздавался во знойном вечернем воздухе. Потом они не проронив ни звука шагом марш во большую комнату, сняли со дивана подушки, в хорошо руки раскрыли его равным образом разложили — фактически получи самом деле сие был далеко не никак не диван, а широченная кровать. Мама постелила им из Дугласом постель, юрко взбила подушки, Том начал было расстегивать рубашку, так возлюбленная сказала:

— Погоди минутку, Том.

— Почему?

— Надо.

— Ты какая-то чудная, мам.

Она опустилась сверху стул, только за единый вздох а встала, подошла для двери равно позвала. Она звала снова-здорово равным образом снова: «Дуглас! Дуг! Ду-уг!» Ее звук уплывал на душную тьму равным образом тонул на ней минус всякого отклика. Даже отгул никак не отвечало.

— Дуглас! Дуглас! Дуглас! Ду-у-у-гла-а-ас!

Том сидел для полу, да его пронизывал холод, а виной тому было невыгодный мороженое, равным образом далеко не зима, да никак не холодный зной. Он видел — мамусечка в таком случае испуганно озирается, так закрывает глаза, имеет смысл равно отнюдь не знает, что такое? делать, равным образом адски волнуется. Да, махом видимое дело — растеряна да волнуется.

Она открыла портун веранды. Шагнула во темноту, спустилась сообразно ступенькам, прошла сообразно дорожке лещадь кусты сирени. Том прислушивался ко ее шагам.

Она вновь позвала.

Молчание.

Она позвала пока что двушничек раза. Том всегда сидел во комнате. Вот неотложно со длинной-длинной узкой улицы донесется глас Дугласа: «Иду, мам! Не беспокойся, автор этих строк иду!»

Но Дуглас никак не отвечал. Том долгие двум минуты сидел, смотря получи и распишись раскрытую постель, держи молчащее радиостанция равно помалкивающий патефон, в люстру, идеже наравне ни на нежели малограмотный в прошлом поблескивали стеклянные висюльки, сверху ковер, распланированный пунцовыми равно фиолетовыми завитушками. Потом с открытыми глазами стукнул ногой насчёт кровать, с намерением поглядеть, хорошенького понемножку ли больно. Оказалось — больно.

Дверь веранды со скрипом отворилась, да родимая сказала

— Пойдем, Том. Пройдемся.

— Куда?

— Просто по части улице. Идем.

Он взял ее ради руку. Они вперед до Сент-Джеймс-стрит. Асфальт по-под ногами был целое снова теплый, сверчки стрекотали звонче прежнего на сгущавшейся тьме. Они дошли прежде угла, свернули да двинулись в соответствии с направлению ко Западному оврагу.

Где-то проплыл автомобиль, сверкнул на почтительном расстоянии фарами. На улицах никаких признаков жизни — ни света, ни движения. Кое-где паровозиком мерцали нехорошо освещенные квадраты окон — во пирушка стороне, отколе они шли, отнюдь не однако до этих пор легли спать. Но очень, аспидски многие на дому еще стояли без участия огней да спали, а предварительно некоторыми, равно как темными, бери крылечках сидели их народ равно чуть слышно вели вечернюю беседу. Кое-где возьми верандах поскрипывали качели.

— Хоть бы благодетель был дома, — сказала мама. Она сжимала во своей крупный руке руку Тома. — Ну постой, дай ми лишь только где раки зимуют давно сего мальчишки! Душегуб ещё вышел нате охоту. Он убивает людей. Всем грозит опасность. Никто далеко не знает, идеже равным образом от случая к случаю возлюбленный нечаянно появится. Вот клянусь, положим лишь только Дуг придет домой, аз многогрешный его беспричинно отколочу, эра полноте помнить.

Они прошли пока что участок равно сейчас стояли до черным силуэтом немецкой баптистской церкви нате углу Чепел-стрит да Глен Рок. В сотне шагов ради церковью начинался овраг. Том уж чуял его: оттоле пахло канализационной трубой, сгнившими листьями, душным да влажным запахом сплошных зеленых зарослей. Овраг был широкий, извилистый, симпатия перерезал город, да матерь во всякое время говорила, зачем сие равным образом днем-то непроходимые дебри, а медянка ночным делом ко нему паче равно по соседству невыгодный подходить.

Оттого почто рядом церковь, страхи должны бы рассеяться, только Тому целое одинаково было жутко: на таковой час, темная, вне единого огонька, возлюбленная казалась холодной да бесполезной развалиной для краю оврага.

Тому было только чирик лет. Он ни плошки хорошенечко безвыгодный знал что касается смерти, страхе, ужасе. Смерть — сие восковая марионетка во ящике, некто видел ее на полдюжины лет: тут-то умер его прадедушка равным образом лежал на гробу, безошибочно колоссальный упавший ястреб, тихий равно далекий, — в жизни не значительнее спирт отнюдь не скажет, который нужно состоять хорошим мальчиком, отроду сильнее никак не достаточно полемизировать в рассуждении политике. Смерть — сие его четвертушка сестренка: раз ни свет ни заря (ему было на так времена семь лет) возлюбленный проснулся, заглянул на ее колыбельку, а симпатия смотрит непосредственно получи него застывшими, слепыми синими глазами… а в дальнейшем пришли народище равным образом унесли ее на маленькой плетеной корзинке. Смерть — сие при случае некто месяцочек после стоял поблизости ее высокого стульчика да неожиданно понял, аюшки? возлюбленная сроду свыше отнюдь не бросьте туточки сидеть, малограмотный хорош гагарить тож жалеть да ему уж безвыгодный хорош досадно, ась? возлюбленная родилась держи свет. Это да была смерть. И сызнова летальный исход — сие Душегуб, какой подкрадывается невидимкой, да прячется вслед деревьями, равно бродит сообразно округе, равно выжидает, равно крат или — или банан на время приходит сюда, во текущий город, сверху сии улицы, идеже по вечерам век темно, воеже кончить женщину; после последние три лета некто убил трех. Это смерть…

Но безотлагательно тогда безграмотный попросту смерть. В этой летней ночи около далекими звездами держи него с налета нахлынуло все, сколько спирт испытал, видел равным образом слышал вслед за всю свою жизнь, равно возлюбленный захлебывался да тонул.

Они сошли со тротуара да зашагали сообразно протоптанной, усыпанной щебнем тропинке — по мнению обе стороны кучно росла сорная трава, равно во ней громко, несмолкаемо трещали сверчки. Том безоговорочно шел ради матерью — большой, храброй, прекрасной, его защитницей через сумме света. Так на двоих они шли да шли — равным образом смотри остановились получи и распишись самом краю цивилизации.

Овраг.

Здесь, во этой пропасти среди черной чащобы, неожиданно сосредоточилось все, зачем некто ни в жизнь неграмотный узнает равным образом малограмотный поймет; все, в чем дело? живет, безыменное, во непроглядной тени деревьев, во удушливом запахе гниения…

А чай они из матерью после этого абсолютно одни.

И ее власть дрожит!

Да, дрожит, ему отнюдь не почудилось… Но отчего? Мама тем неграмотный менее больше, сильнее, мудрее его? Неужели да симпатия в свой черед чувствует эту неуловимую угрозу, так зловещее, что такое? затаилось там, внизу, равным образом безотлагательно выползет изо темноты? Значит, позволяется взойти равно однако одинаково безвыгодный сложение сильным? Значит, останавливаться взрослым решительно малограмотный утешение? Значит, во жизни вышел прибежища? Нет такого склада надежной цитадели, ась? устояла бы сравнительно не без; чем надвигающихся ужасов ночи? Сомнения разрывали его. Мороженое снова обожгло ему холодом горло, безвыездно в середине похолодело, в области спине поезжай мороз, оледенели пакши да ноги; ему предисловий отсюда следует весть зябко, в точности снова налетел с прошлого декабрьский ветер.

Так смотри оно что! Значит, сие недоля всех людей, произвольный лицо в целях себя — один-единственный получи свете. Один-единственный, самопроизвольно объединение себя внутри великого множества других людей, равным образом во всякое время боится. Вот как бы сейчас. Ну закричишь, станешь кричать получай пособничество — кому какое дело?

Тьма поглотит на одно мгновенье; одно чудовищное, леденящее мгновенье — равно однако кончено. Еще прежде по рассвета, прежде впредь до того, наравне полицейские начнут зондировать почву своими фонариками темную, растревоженную тропинку равным образом нате ней зашуршит щебенка перед ногами людей, которые на смятении кинутся получи и распишись помощь. И ажно буде они без дальних разговоров только лишь во пятистах шагах через тебя, а литоринх наверно беспричинно оно да есть, внушающий подозрение прибой может залить из-за три секунды равным образом поотнимать у тебя безвыездно твои червон лет, и…

Жизнь — сие одиночество. Внезапное обретение обрушилось получи Тома равно как сильный удар, равно симпатия задрожал. Мама равным образом одинока. В эту побудь здесь ей не к чему мнить ни получай нерушимость брака, ни бери защиту любящей семьи, ни сверху конституцию Соединенных Штатов, ни получи полицию; ей никак не для кому обратиться, не считая собственного сердца, а на дух своем возлюбленная найдет просто-напросто неодолимое гадливость равным образом страх. В эту побудьте здесь предварительно каждым достаточно своя, всего только своя задача, да первый попавшийся повинен сам по себе ее решить. Ты вовсе один, пойми сие единожды равно навсегда.

Том проглотил комок, застрявший на горле, да прижался ко матери. Господи, безвыгодный дай ей умереть, молил он. Не делай нам ни аза плохого. Папа придет от собрания после час, да разве в родных местах пустынно неграмотный будет…

Мать двинулась в соответствии с тропинке во дикую чащу.

— Мам, твоя милость вслед за Дуга безвыгодный бойся, — дрожащим голосом сказал Том. — С ним нуль отнюдь не случилось. Ты ради него безвыгодный бойся, вместе с ним синь порох безграмотный случилось.

— Он вечно возвращается сим путем. — Голос матери звенел ото напряжения. — Я сто однова говорила ему — ходи второй дорогой, да сии проклятые мальчишки безвыездно в одинаковой степени лезут напролом. Когда-нибудь дьявол пойдет тама равно свыше невыгодный вернется.

БОЛЬШЕ НЕ ВЕРНЕТСЯ. Это может указывать который угодно. Бродяги. Преступники. Тьма. Несчастный случай. А альфа и омега — смерть!

Водан кайфовый всей вселенной.

На свете много таких городишек. И во каждом в такой мере а темно, где-то а одиноко, произвольный приближенно но через общем отрешен, во каждом — приманка ужасы равным образом домашние тайны. Пронзительные, заунывные звуки скрипки — вишь бит сих городишек вне света, да со множеством теней. А какое необъятное, непомерное одиночество! А неведомые овраги, что такое? засасывают, вроде трясина! Жизнь во сих городишках в области ночам оборачивается леденящим ужасом: разуму, семье, детям, счастью со всех сторон грозит чудище, термин которому Смерть.

Мать сызнова оглушительно позвала во темноту:

— Дуглас! Дуг!

И внезапно тот и другой почувствовали — кое-что случилось.

Сверчки умолкли.

Стало нимало тихо.

Он да малограмотный знал, что такое? иногда такая тишина. Беспредельная, бездыханная тишина. Отчего замолчали сверчки? Отчего? Какая этому причина? Прежде они вовек невыгодный умолкали. Никогда.

Значит… Значит…

Сейчас самую малость случится.

Казалось, овражина напрягает близкие черные мышцы, вбирает во себя постоянно силы спящих городков равно ферм получай многие мили вокруг. Великая пир пропитанных росой лесов, равно долин, равным образом накатывающихся что прибой холмов, идеже собаки, задрав морды, воют в луну, все собиралась, стекалась, стягивалась на одну точку, да на самом ретивое тишины были они — мамулечка равно Том. Вот сейчас, сию повремени как бы случится, самую малость случится. Сверчки по сию пору молчат, звезды опустились круглым счетом низко, что, к тому идет протяни руку — да бери пальцах останется позолота. Их малограмотный счесть, звезд, они жаркие, колючие…

Все растет, разбухает тишина. Все острей, напряженней ожидание. Ох, в качестве кого темно, пустынно, равно как бесприютно!

И против всякого чаяния далеко-далеко после оврагом — голос:

— Я здесь, мам! Иду, мама! И снова:

— Мам, а мам! Иду!

Шлеп-шлеп-шлеп мчатся циркули на теннисных туфлях объединение дну оврага: от хохотом несутся трое мальчишек — браток Дуглас, Чарли Вудмен равно Иван Хаф. Бегут, хохочут…

Звезды взвились вверх, правильно десятеро миллионов ужаленных улиток втянули приманка рожки.

Сверчки застрекотали.

Темнота отступала, испуганная, ошарашенная, злобная. Отступила, потеряв аппетит, — чай симпатия вовсе еще собралась поживиться, равно глядишь ей эдак в самой резкой форме помешали. И когда-никогда мгла отхлынула, безошибочно волнение закачаешься миг отлива, с нее возникли, смеясь, трое мальчишек.

— Мам! Том! Привет!

И за единый вздох окрест запахло Дугласом. Ведь через него денно и нощно пахнет потом, травой, деревьями, ветвями да ручьем.

— Вам предстоит порка, зеленый человек, — объявила мама. От ее страхов равным образом следа далеко не осталось. Том знал — возлюбленная отроду во жизни никому относительно сие отнюдь не расскажет, никогда. Но трепет текущий невозвратимо останется у нее на душе, равным образом на душе Тома тоже.

Темной летней в ночь они шли домой, спать. Как хорошо, почто Дуглас живой! Как хорошо! А в одну одну секунду там, для краю оврага, ему подумалось…


Где-то далеко, по мнению смутному, озаренному луной лесу по-над виадуком, впоследствии внизу, в области долине, прогрохотал поезд, возлюбленный адски свистел, верно безыменный крепкий зверина заблудился во ночи. Том улегся на траходром подле от братом; полный дрожа, возлюбленный прислушивался для этому свисту да думал: далеко-далеко, там, идеже в тот же миг мчится поезд, жил их двоюродный браток — равным образом умер через воспаления легких бездна полет назад, вона во такую а ночь…

Дуглас лежал рядом, ото него тянуло потом. И сие было вроде волшебство.

Том перестал дрожать.

— Только двум шмотки пишущий эти строки знаю наверняка, Дуг, — прошептал он.

— Какие?

— Одна — в чем дело? ночной порой бесконечно темно.

— А другая?

— Если мистер Ауфман когда-нибудь во самом деле построит Машину счастья, от оврагом ей весь непропорционально далеко не совладать.

Дуглас крошечку подумал.

— Повтори, который твоя милость сказал.

Они умолкли: держи улице неожиданно раздались шаги — ближе, ближе, чисто они еще лещадь деревьями, рядком дома, получи тротуаре. Мама со своей кровати на ухо сказала:

— Папа идет. И безграмотный ошиблась.


Поздно под вечер возьми веранде сидел Лео Ауфман да вещь писал во темноте — бумагу равным образом ту подробно воспрещено было разглядеть. Время с времени спирт восклицал: «Ага!» тож «И сие тоже!» — значит, ему во голову приходило до оный поры что-нибудь подходящее пользу кого его списка. Потом дверка хоть сколько-нибудь стукнула, согласно правилам на сетку с москитов ударилась ночная бабочка.

— Лина? — шепнул Ауфман.

Она села подле со ним в качели, на одной ночной сорочке, невыгодный тоненькая, во вкусе семнадцатилетняя девочка, которую до этого времени далеко не любят, да безграмотный толстая, в духе пятидесятилетняя женщина, которую ранее малограмотный любят, так складная да крепкая, как такая, равно как надо, — таковы прекрасный пол нет слов всяком возрасте, ежели они любимы.

Она была удивительная. Ее тело, в качестве кого да его собственное, во всякое время думало ради нее, лишь только по-другому: оно вынашивало детей иначе входило впереди Лео на каждую комнату с намерением нечувствительно обновить немного погодя самый дух по-под сделаться настроению мужа. Казалось, симпатия ни в жизнь малограмотный задумывается надолго; парадокс словно по мановению волшебной палочки передавалась через ее головы плечам, пальцам равным образом претворялась на шаг беспричинно неощутительно да естественно, что-нибудь Лео безграмотный дым бы, согласен равным образом безграмотный хотел наметить сие какими-либо чертежами.

— Эта Машина… — сказала симпатия наконец. — Не нужна симпатия нам.

— Да, — отозвался он, — однако от времени до времени нужно проявить заботу да об других. Я гляди весь думаю, ась? тама вставить? Кинокартины? Радиоприемники? Стереоскопические очки? Если составить целое сие вместе, некоторый индивидуальность пощупает, улыбнется да скажет: «Да, да, сие равным образом снедать счастье».

Сочинить такую хитрую механику, думал он, что такое? пусть его у человека промокли ноги, тож ноет язва, либо — либо его мучает сон бежит с глаз да дьявол ворочается на постели всю Никта напролет, да душу его грызут заботы, а совершенно равняется твоя Машина даст ему счастье, что та магическая частичка соли, что-нибудь брошена во океан равно все время рождает сердцевина равным образом обратила весь град во соляной раствор. Кто никак не расшибся бы на лепешку, чуть бы сочинить такую Машину? Пусть ему ответит в текущий урок цельный мир, пускай ответит полный городок, положим ответит жена!

Лина обескураженно молчала, сидя вблизи вместе с ним нате качелях, равным образом ее ни гласа ни воздыхания говорило яснее всяких слов.

Лео в свою очередь умолк, запрокинул голову равно слушал, вроде свищет буран во сочный листве могучего вяза.

«Не забывай, — говорил возлюбленный себе, — равным образом нынешний шелест листьев равно как нужен на твоей Машины».

Через секунду галерея опустела, пустые качели словно вкопанный повисли во темноте.


Дедушка улыбнулся нет слов сне.

Он почувствовал эту улыбку, удивился ей — равным образом проснулся. Полежал немного, прислушался для себя — да понял, отколе симпатия взялась.

Ибо спирт услышал кое-что намного сильнее важное, чем песнь птиц другими словами шелест юный листвы. Каждый година наступал день, эпизодически симпатия смотри приближенно просыпался да ждал сего звука, кто означал, почто теперь-то стрела-змея сезон началось по-настоящему. Оно начиналось вона во такое утро, при случае кто-нибудь изо домочадцев либо — либо гостей, племянник, родом либо — либо внук, выходил получай лужайку по-под его окном равным образом металлические ножи равно спицы, кружа равным образом звеня в соответствии с душистой летней траве, не щадя сил обегали ее сообразно краям — для север, сверху восток, возьми юг, возьми запад, описывая всё-таки меньшие да меньшие квадраты. Косилка звучно стрекотала, из-под ножей брызгали головки клевера, редкие золотые искры уцелевших со временем сбора одуванчиков, муравьи, палочки, камешки, остатки прошлогоднего празднования Четвертого июля — обгорелые шутихи равно кусочки трута, а концептуал — вслед за ней стлался прохладный, чистоплотный наводнение сочной зеленой травы. Дедушке поуже представлялось, по образу возлюбленная щекочет его ноги, охлаждает разгоряченное лицо, наполняет ноздри извечным ароматом сызнова родившегося возраст равным образом обещает: да, я постоянно — ВСЕ! — проживем снова целостный год.

Великое изумительный — косилка, говорил себя дедушка. Какой сие блаженненький выдумал, который новомодный година начинается первого января? Надо было вооружить дозорных сторожить развертывание травы нате миллионах лужаек Иллинойса, Огайо либо Айовы — равно что заметят, что-то симпатия созрела про сенокоса, во ведь самое утро взамен фейерверков, фанфар равным образом криков пущай начинается великая бурная гармония косилок, срезающих свежие травы для необъятных луговых просторах. В оный однозначный число во году, кто со всей серьезностью знаменует на вывеску начало, людям надлежит бы лукать побратанец во друга никак не конфетти равно безвыгодный серпантин, а пригоршни свежескошенной травы.

Дедушка хмыкнул — кое-что ужак обидный долгую философию развел! — встал, подошел для окну равно высунулся на благосклонный безоблачный свет. Так да есть: Форестер, недавний жилец, юный газетчик, в качестве кого раз в год по обещанию заканчивает ряд.

— Доброе утро, мистер Сполдинг!

— Так ее, хорошенько, Билл! — со жаром крикнул дедок равно незадолго поуже сидел внизу да уплетал подготовленный бабушкой завтрак; широкое пространство было раскрыто, равно жужжанье косилки можно подумать подпевало завтраку.

— От этой косилки возьми душе становится спокойнее, — заметил дедушка. — Ты всего только послушай!

— Теперь быстро непродолжительно нам ее слушать, — отозвалась дедилка равно поставила получи княжение горку пшеничных лепешек. — Билл Форестер посеет сегодняшний день недавний вид травы, ее неграмотный потребно короче косить. Не помню, во вкусе со временем симпатия называется, же симпатия по образу вырастет, как нужно, круглым счетом самочки да остановится равно в большинстве случаев неграмотный растет.

Дедушка из изумлением уставился получи и распишись жену.

— Довольно глупая шутка, — сказал спирт наконец.

— Иди постойте сам. Билл Форестер говорит, сие земле получай пользу, — сказала бабушка. — Он еще привез новые семена, они сложены вслед за домом во маленьких корзинках. Нужно на разных местах извлечь ямки равным образом забываться сном тама семена. К концу годы новая ежовник убьет всю старую, равно в то время можешь торговать свою косилку, возлюбленная тебе сильнее невыгодный понадобится.

Дедушка сорвался со стула да живой рукой выскочил в двор. Билл Форестер остановил косилку и, жмурясь с солнца, не без; улыбкой подошел для нему.

— Вот так-то, — сказал он. — Вчера купил новые семена. Дай думаю, засею вас лужайку, все еще моя персона свободен.

— А меня благодаря тому никак не спросили? Лужайка-то во всяком случае моя! — закричал дедушка.

— Я думал, вам будете довольны, мистер Сполдинг.

— Ничего аз многогрешный далеко не доволен. Покажите ми эту чертову траву.

Они стояли поблизости маленьких четырехугольных корзинок вместе с новомодными семенами. Дедушка темно потыкал одну с них носком башмака.

— По-моему, сие самая обыкновенная трава. А вам уверены, что такое? вам невыгодный надули?

— Я на Калифорнии видел, в качестве кого возлюбленная растет. Вот столь вырастет — равно все. Если лишь только симпатия приживется на здешнем климате, нам сделано получай преемственный время отнюдь не придется каждую неделю оболванивать лужайку.

— В том-то равно гроза со вашим поколением, — сказал дедушка. — Мне западло ради вас, Билл, а снова журналист! Вы готовы свести к нулю все, что такое? лакомиться получай свете хорошего. Только бы растрачивать не столь времени, не столь труда, чисто ась? ваш брат добиваетесь. — Он зуб за зуб пнул корзинку ногой. — Вот поживете из мое, тем временем поймете, сколько мелкие радости слабо превыше крупных. Рано на ране по мнению весне проходить пехтурой невыгодный на сравнение лучше, нежели катить восемьдесят миль во самом роскошном автомобиле; а знаете почему? Потому который весь округ благоухает, совершенно растет равно цветет. Когда идешь пешком, глотать эпоха обжиться вокруг, отметить самую малую красоту. Я понимаю, без дальних разговоров вас так и подмывает опоясать всегда сразу, равно это, наверно, естественно, сие характер молодости. Но газетчику потребно находить в себе силы понимать равным образом дробный виноград, а малограмотный лишь огромные арбузы. Вам подавай общий скелет, а со меня будет да следа пальцев; в чем дело? ж, равно как понятно. Сейчас мелочи кажутся вы скучными, но, может, ваша милость прямо-таки до сей времени безвыгодный знаете им цены, малограмотный умеете устанавливать на них вкус? Дай вы волю, ваша сестра бы далеко вера об устранении всех мелких дел, всех мелочей. Но между тем вас ни к чему было бы готовить во перерыве посередь большими делами равным образом пришлось бы до самого исступления непщевать себя занятие, ради невыгодный сойти вместе с ума. Так полоз самое лучшее поучились бы кое-чему у самой природы. Подстригать траву равно выпалывать сорняки — в свой черед одна с радостей жизни, сынок.

Билл Форестер ласково улыбнулся старику.

— Знаю, знаю, — сказал дедушка. — Я становлюсь больно болтливым.

— В жизни ни одной души безвыгодный слушал из таким удовольствием.

— Тогда продолжим лекцию. Куст сирени кризис миновал орхидей. И одуванчики тоже, равно чертополох. А почему? Да потому, что-нибудь они взять хоть слегка отвлекают человека, уводят его через людей да города, заставляют потрудиться равно возвращают из небес получи и распишись землю. И медянка когда-когда твоя милость всё туточки равно пустое место тебе никак не мешает, так например пролетом остаешься тет-а-тет со самим на лицо равно начинаешь думать, один, минуя посторонней помощи. Когда копаешься на саду, самое момент пофилософствовать. Никто об этом невыгодный догадывается, сам черт тебя неграмотный обвиняет, десятая спица равным образом отнюдь не знает ничего, а твоя милость становишься заправским философом — таковский Тоха промежду пионов, Сократ, кто лично себя выращивает цикуту. Тот, кто такой тащит для спине в соответствии с своей лужайке пира навоза, аналогично Атласу, у которого держи плечах вращается дольний шар. Сэмюэл Сполдинг, эсквайр, сказал однажды: «Копая землю, покопайся у себя во душе». Вертите лопасти этой косилки, Билл, да правда оросит вам живительная дух Фонтана юности. Лекция окончена. Кроме того, редко беда здорово испытать зелени одуванчиков.

— А ваша сестра века ели злак одуванчиков получи и распишись ужин, сэр?

— Не будем уточнять.

Билл кивнул равно осторожно стукнул ближайшую корзинку носком башмака.

— Так вот, касательно этой травы. Я снова отнюдь не весь вы сказал. Она растет что-то около густо, что-нибудь беспременно заглушит равным образом клеверок равно одуванчики.

— Господи помилуй! Значит, сделано бери преднамеченный годик автор сих строк останемся вне причина изо одуванчиков? И ни одной пчелы надо лужайкой? Да ваша сестра просто-напросто не без; ума сошли! Послушайте, сколько стоит вас заплатили после сии семена?

— Доллар корзинка. Я купил десяток стукко вы на подарок.

Дедушка полез во карман, вытащил старомодный вытянутый кошелек, отстегнул серебряную застежку равным образом извлек три бумажки соответственно отлично долларов.

— Билл, ваша сестра всего лишь зачем совершили превыгодную сделку — заработали высшая отметка долларов. Извольте неотложно но отослать всю эту слишком прозаическую траву во овраг, сверху помойку, — словом, пупок развяжется хотите, только, покорнейше прошу, неграмотный сейте ее у меня кайфовый дворе. Я знаю, у вам самые похвальные намерения, же пишущий эти строки как-никак сделано достиг шибко почтенного возраста да со моими желаниями никак не грехопадение учитывать на первую очередь.

— Хорошо, сэр. — Билл лениво сунул деньжата на карман.

— Вот что, Билл: ваш брат нетрудно посеете эту новую траву когда-нибудь на видоизмененный раз. Как всего только мы помру, держи видоизмененный а с утра до ночи можете взрыть эту чертову лужайку. Ну как, предостаточно у вам терпения помедлить до этих пор планирование пять-шесть, дай тебе бэу балабон успел спихнуть концы?

— Уж будьте уверены, подожду, — сказал Билл.

— Сам безвыгодный знаю, во вкусе вы объяснить, а в целях меня жужжанье этой косилки — самая прекрасная кантилена получай свете, на ней весь соблазн лета, минус нее моя особа бы адски тосковал, да не принимая во внимание запаха свежескошенной травы тоже.

Билл нагнулся да поднял вместе с владенья корзинку.

— Я сделай так ко оврагу.

— Вы достопамятный отрок да до этого времени понимаете, автор уверен, с вы получится эффектный да мыслящий репортер, — сказал дедушка, помогая ему распространить корзинку. — Я вас сие предсказываю!


Прошло утро, наступил полдень. После обеда дедуся поднялся ко себе, крошечку почитал Уиттиера 0 равным образом накрепко уснул. Когда спирт проснулся, было три часа, во окна вливался живописный да беспечальный счастливый свет. Дедушка лежал во кровати равно одновременно вздрогнул — со лужайки доносилось прежнее, знакомое, незабываемое жужжанье.

— Что это? — сказал он. — Кто-то раскосый траву! Но как-никак ее лишь теперича наутро скосили!

Он сызнова послушал. Да, конечно, сие жужжит косилка — мерно, неутомимо.

Дедушка выглянул во окошечко да ахнул.

— Да фактически сие Билл! Эй, Билл Форестер! Вам что, солнопек ударило на голову? Вы косите уж скошенную траву!

Билл поднял голову, бесхитростно улыбнулся равным образом помахал рукой.

— Знаю. Но, кажется, наутро ваш покорнейший слуга работал отнюдь не архи чисто. Дедушка до этих пор добрых пятеро минут нежился на кровати, равным образом вместе с лица его никак не сходила улыбка, а Билл Форестер постоянно шагал со косилкой — получай север, возьми восток, для зюйд равно в конечном счете возьми запад, — да из-под косилки оптимистично бил благовонный американский рубль фонтан.


В воскресенье на ране Лео Ауфман бродил в области своему гаражу, можно представить ожидая, что-нибудь какое-нибудь полено, шлаг проволоки, умница alias гаечный родник подпрыгнет да закричит: «Начни вместе с меня!» Но ничто отнюдь не подпрыгивало, ничто безграмотный просилось во начало.

«Какая симпатия должна быть, буква Машина счастья? — думал Лео. — Может, возлюбленная должна помещаться во кармане? Или возлюбленная должна тебя самого перемещать во кармане?»

— Одно мы знаю твердо, — сказал возлюбленный вслух. — Она должна бытийствовать яркой!

Лео поставил в стол банку оранжевой краски, взял вокабулярий да побрел на дом.

— Лина! — Он заглянул во содержательный словарь. — Ты довольна, спокойна, весела, во восторге? Тебе кайфовый во всем счастье повезло равно весь удается? По-твоему, по сию пору соглашаться разумно, важно да успешно?

Лина перестала кромсать пикули равным образом закрыла глаза.

— Прочитай ми по сию пору сие единаче раз, пожалуйста. Лео захлопнул словарь.

— За какие сие грехи мы надо общий время ждать, сей поры твоя милость придумаешь ми ответ? Скажи всего-навсего истинно или — или нет, свыше ми шиш безвыгодный надо. Ты аюшки? же, далеко не довольна, безграмотный спокойна, безвыгодный весела равно никак не во восторге?

— Довольны бывают коровы, а во восторге — младенцы так точно несчастные старики, которые сейчас впали на детство, — сказала Лина. — Ну а касательно того, что-нибудь весела… Сам видишь, в качестве кого ваш покорнейший слуга с настроением смеюсь, рано или поздно скребу эту раковину.

Лео затаив дыхание поглядел получи жену, равно ряшка его прояснилось.

— Ты права, Лина. Мужчины таковский жители — вовеки ни ложки безграмотный смыслят. Может быть, пишущий сии строки вырвемся с сего заколдованного круга уж совершенно скоро.

— Я ни получай лепту далеко не жалуюсь, — закричала Лина. — Я-то отнюдь не прихожу для тебе со словарем равно далеко не говорю: «Высунь язык!» Лео, твоя милость однако отнюдь не спрашиваешь, вследствие чего внутренность у тебя стучит никак не токмо днем, да равно ночью? Нет. А можешь твоя милость спросить, что-нибудь такое брак? Кто сие знает? Не задавай вопросов. Есть но такие семя — всегда им потребно знать: в духе устроен мир, вроде то, равно как се безусловно во вкусе это… задумается ёбаный — да падает от трапеции на цирке либо задохнется, благодаря чего аюшки? ему захотелось понять, в духе у него во горле мускулы работают. Ешь, пей, спи, дыши да будет вглядываться бери меня такими глазами, будто бы на основной единовременно видишь.

Лина Ауфман одновременно замерла. Потянула носом воздух.

— Вот беда! А безвыездно твоя милость виноват.

Она рванула дверцу духовки. Оттуда повалил дым.

— Счастье, счастье! — нелегко воскликнула она. — Из-за сего счастья я от тобой ссоримся, на стержневой однова ради полгода. И во главный присест следовать двадцать парение возьми пища будут уголья заместо хлеба!

Когда дымок рассеялся, Лео Ауфмана ранее равным образом оттиск простыл.


Грохот, лязг, противоборство человека из вдохновением, число из-за белым днем во воздухе эдак да мелькают куски металла, дерева, молоток, гвозди, рейсшина, отвертки… Порой Лео Ауфмана охватывало уныние — равным образом спирт скитался в области улицам, завсегда беспокойный, во всякое время начеку; некто вздрагивал да оборачивался, заслышав в среднем вдалеке чей-то смех, прислушивался для забавам детворы, присматривался — аюшки? вызывает у детей улыбку? Вечерами спирт подсаживался для шумной компании нате веранде у кого-нибудь изо соседей, слушал, во вкусе старухня вспоминают далекое прошлое равно толкуют насчёт жизни, — равно присутствие каждом взрыве веселья оживлялся, в точности генерал, что видит, почто темные вражеские силы разгромлены да что-нибудь его поведение оказалась правильной. По дороге на флэт некто торжествовал, ноне малограмотный входил вторично во особенный гараж, идеже лежали мертвые инструменты равным образом неодушевленное дерево. Тогда его сияющее харя сызнова мрачнело, и, пытаясь избавить горечь неудачи, спирт со ожесточением расшвыривал равным образом колотил части своей машины, что сие были живые яростные противники. Наконец контуры механизмы начали вырисовываться, равным образом путем чирик дней равно ночей, трясясь ото усталости, изможденный, еле живой ото голода, экой высохший да почерневший, аккуратно на него ударила молния, Лео Ауфман, спотыкаясь, побрел во дом.

Дети ссорились равно громозвучно кричали побратанец сверху друга, хотя близ виде отца словно по мановению волшебного жезла умолкли, что мнимый пробил обыкновенный часы равным образом на комнату вошла самочки смерть.

— Машина счастья готова, — прохрипел Лео Ауфман.

— Лео Ауфман похудел в пятнадцать фунтов, — сказала его жена. — Он поуже двум недели безвыгодный разговаривал со своими детьми, они самочки никак не свои, смотрите, они дерутся! Его жинка равным образом самоё далеко не своя, смотрите, симпатия потолстела сверху цифра фунтов, в настоящее время ей понадобятся новые платья! Да, конечно. Машина готова, а стали я счастливее? Кто скажет? Лео, хватит твоя милость выдавать сии часы, во них никак не влезет ни одна кукушка. Человеку неграмотный положено по штату мешаться на такие дела. Господу богу это, наверно, отнюдь не повредит, а гляди Лео Ауфману безраздельно повреждение да дрянной пользы. Если этак короче простоять до этих пор примерно неделю, наша сестра его похороним во его собственной Машине.

Но сих слов Лео Ауфман еще невыгодный слышал: спирт вместе с изумлением смотрел, во вкусе бери него валится потолок.

Вот эдак штука, — подумал он, поуже в горизонтальном положении получи полу.

Но тута его обволокла тьма, да симпатия услышал только, на правах некто втрое прокричал как бы по поводу Машины счастья.

На другое утро, кой-как раскрыв глаза, возлюбленный увидел птиц: они проносились на воздухе, безошибочно разноцветные камешки, брошенные во непостижимо прозрачный ручей, и, осторожно звякнув, опускались возьми жестяную крышу гаража.

Собаки всевозможных пород тихонько прокрадывались умереть и невыгодный встать дворишко и, повизгивая, заглядывали во гараж; четверо мальчишек, двум девочки равным образом мало-мальски мужчин помедлили бери дорожке, впоследствии нетвердо подошли вблизи равно остановились почти вишнями.

Лео Ауфман прислушался равным образом понял, что-то влечет их всех ко нему умереть и малограмотный встать двор.

Голос Машины счастья.

Такое не запрещается было бы почуять летним среди бела дня рядышком кухни какой-либо великанши. Это было разноголосое жужжанье — высокое равно низкое, в таком случае ровное, так прерывистое. Казалось, со временем вьются роем огромные золотистые пчелы величиной от чашку да стряпают сказочные блюда. Сама богатырка посредственно мурлычет себя подо украшение лица песенку, ряшка у нее — согласно правилам розовая спутник во полнолуние; вот поэтому и есть она, необъятная, в духе лето, подплывет для дверям равным образом удобно глянет нет слов двор, держи улыбающихся собак, сверху белобрысых мальчишек равным образом седых стариков.

— Постойте-ка, — неистово сказал Лео. — Я опять-таки ныне сызнова неграмотный включал Машину. Саул!

Саул поднял голову — некто также стоял внизу вот дворе.

— Саул, твоя милость ее включил?

— Ты но самопроизвольно получас вспять велел ми наэлектризовать ее.

— Ах да. Я нисколько забыл. Я до этих пор порядком малограмотный проснулся. И спирт опять двадцать пять откинулся получи подушку. Лина принесла ему ленч равным образом остановилась у окна, глядючи вниз, получи и распишись гараж.

— Послушай, Лео, — неслышно сказала она. — Если каста Машина да нечего сказать такая, во вкусе твоя милость говоришь, может быть, возлюбленная умеет рожать детей? А может возлюбленная обернуть старика в который раз на юношу? И уже — не запрещается во этой Машине со во всем ее счастьем найтись ото смерти?

— Спрятаться?

— Вот твоя милость работаешь, себя невыгодный жалеешь, а во конце концов пупок развяжется равным образом помрешь — что-то мы тут-то буду делать? Влезу во нынешний крупный шкатулка равным образом стану счастливой? И до этих пор скажи мне, Лео: ась? у нас об эту пору вслед жизнь? Сам знаешь, по образу у нас положено дом. В семь утра ваш покорнейший слуга поднимаю детей, кормлю их завтраком; для половине девятого вы ни одной души уж перевелся равным образом ваш покорный слуга остаюсь одна со стиркой, одна вместе с готовкой, равно носки обманывать в свою очередь надо, равно баштан полоть, да на лавку сбегать, равным образом пакфонг почистить. Я нешто жалуюсь? Я всего только напоминаю тебе, в духе приличествует отечественный дом, Лео, во вкусе мы живу. Так вот, ответь мне: по образу весь сие уместится во твою Машину?

— Она устроена отнюдь иначе.

— Очень жаль. Значит, ми встарь хорэ аж посмотреть, в духе симпатия устроена.

Лина поцеловала его во щеку да вышла с комнаты, а возлюбленный лежал равным образом принюхивался — буря внизу доносил семо вонь Машины равным образом жареных каштанов, зачем продаются по осени сверху улицах Парижа, которого некто вовеки невыгодный видел…

Между завороженными собаками да мальчишками невидимкой проскользнула мурка равным образом замурлыкала у дверей гаража; а по причине гаража слышался шуршание снежно-белой пены, мерное дыханье прибоя у далеких-далеких берегов…

Завтра автор сих строк испытаем Машину, думал Лео Ауфман. Все вместе.


Он проснулся время идти на покой заполночь — в некоторой степени его разбудило. Далеко, на непохожий комнате, кто-либо плакал.

— Саул, сие ты? — шепнул Лео Ауфман, вылезая изо кровати, да уходи ко сыну.

Мальчик тяжело рыдал, уткнувшись во подушку.

— Нет… нет… — всхлипывал он. — Все кончено… кончено…

— Саул, тебе приснилось что-нибудь страшное? Расскажи мне, сынок!

Но мальчонок лишь заливался слезами.

И тут, сидя у него получай кровати, Лео Ауфман, самолично далеко не предвидя почему, выглянул во окно. Двери гаража были распахнуты настежь.

Он почувствовал, вроде растительность у него встали дыбом.

Когда Саул, тихонько всхлипывая, наконец, забылся беспокойным сном, батюшка спустился по части лестнице, подошел для гаражу и, затаив дыхание, осторожненько вытянул руку.

Ночь была прохладная, хотя Машина счастья обожгла ему пальцы.

Вот оно что, подумал он: Саул приходил семо нынче ночью.

Зачем? Разве спирт несчастлив да ему нужна Машина? Нет, спирт счастлив, без затей возлюбленный хочет на веки вечные не потерять свое счастье. Что а туточки плохого, коли мальчонок умен, равно знает цену счастью, равным образом хочет его сохранить? Ничего плохого во этом нет. И все-таки…

Внезапно у Саула на окне колыхнулось кое-что белое. Сердце Лео донельзя заколотилось. Но возлюбленный немедленно но понял — сие только просто-напросто ветром подхватило белую занавеску. А ему показалось — отчего-то нежное, трепетное выпорхнуло во ночь, как хозяйка ретивое мальчика вылетела изо окна. И Лео Ауфман бессознательно вскинул руки, как хотел накрыть ее да запихать навыворот во сонный дом.

Весь дрожа, возлюбленный вернулся во комнату Саула, поймал хлопавшую нате ветру занавеску да капитально запер окно, с тем возлюбленная неграмотный могла чище выходить наружу. Потом сел в траходром равным образом положил руку сверху плечо сына.


— «Повесть по части двух городах»? Моя. «Лавка древностей»? Ха, ужак это-то мамой клянусь Лео Ауфмана. «Большие надежды»? Когда-то сие было мое. Но об эту пору допустим «Большие надежды» остаются ему.

— Что здесь происходит? — спросил Лео Ауфман, входя на комнату.

— Тут происходит раздел имущества, — ответила Лина. — Если родимый в ночь вплоть до полусмерти пугает сына, значит, эпоха разлагать безвыездно пополам. Прочь вместе с дороги, «Холодный дом» да «Лавка древностей»! Во всех сих книгах, вкупе взятых, малограмотный найдешь такого сумасшедшего выдумщика, в духе Лео Ауфман!

— Ты уезжаешь — равно пусть даже малограмотный испробовала, что-нибудь такое Машина счастья! — запротестовал он. — Попробуй на худой конец разок, и, быстро конечно, твоя милость не долго думая но всё-таки распакуешь равно останешься!

— «Том Свифт да его лепистрический истребитель», а сие чье? Угадать нетрудно.

И Лина, свысока фыркнув, протянула книгу мужу.


К вечеру постоянно книги, посуда, бельишко да туалет были поделены — одна сюда, одна туда; фошка сюда, хорошо туда; червон сюда, червон туда. У Лины Ауфман руководитель пошла куда глаза глядят ото сих счетов, равным образом возлюбленная присела отдохнуть.

— Ну ладно, — выдохнула она. — Пока моя персона безграмотный уехала, Лео, попробуй, докажи мне, что-нибудь сие безвыгодный до твоей вине ни во нежели никак не повинным детьми снятся страшные сны.

Лео Ауфман безгласно повел жену на сумерки. И вишь симпатия овчинка выделки стоит под огромным, вышиной во восемь футов, оранжевым ящиком.

— Это равно вкушать счастье? — осторожно спросила она. — Какую а кнопку ми нажать, ради ваш покорный слуга стала рада равно счастлива, по всем статьям довольна равным образом чрезвычайно признательна?

А окрест них поуже собрались всегда дети.

— Мама, безвыгодный надо, — сказал Саул.

— Должна а ваш покорнейший слуга знать, что до нежели прошу судьбу, Саул, — возразила Лина.

Она влезла во Машину, уселась и, качая головой, посмотрела с того места получи мужа.

— Это нужно ни держи лепту безвыгодный мне, а тебе, несчастному неврастенику, какой стал возьми всех кричать.

— Ну, пожалуйста, — сказал он. — Сейчас самочки увидишь.

И закрыл дверцу.

— Нажми кнопку! — закричал он. Раздался щелчок. Машина хоть сколько-нибудь вздрогнула, в качестве кого большая полкан закачаешься сне.

— Папа, — из тревогой позвал Саул.

Слушай! — ответил Лео Ауфман.

Сперва по сию пору было тихо, всего только Машина подрагивала — что-то около во ее глубине непонятно двигались зубцы равно колесики.

— С мамой вслед за тем ни аза невыгодный случилось? — спросила Ноэми.

— Ничего, ей после хорошо. Вот сейчас… Вот! Из Машины послышался напев Лины Ауфман:

— Ах!.. О!.. — Голос был изумленный. — Нет, ваш брат исключительно посмотрите! Это Париж! — И вследствие минуту: — Лондон! А сие Рим! Пирамиды! Сфинкс!

— Вы слышите, дети: сфинкс! — шепнул Лео Ауфман равно засмеялся.

— Духами пахнет! — из удивлением воскликнула Лина Ауфман.

Где-то граммофон бесшумно заиграл «Голубой Дунай» Штрауса.

— Музыка! Я танцую!

— Ей только лишь кажется, который возлюбленная танцует, — поведал миру Лео Ауфман.

— Чудеса! — сказала во Машине Лина. Лео Ауфман покраснел.

— Вот ась? чисто жена, которая понимает своего мужа! И тутовник Лина Ауфман заплакала на Машине счастья. Улыбка сбежала от губ изобретателя,

— Она плачет, — сказала Ноэми.

— Не может сего быть!

— Плачет, — подтвердил Саул.

— Да далеко не может возлюбленная плакать! — И Лео Ауфман, обескураженно моргая, прижался ухом ко стенке Машины. — Но… да… плачет, равно как маленькая…

Он открыл дверцу.

— Постой. — Лина сидела на Машине, равно деньги густо катились в соответствии с ее щекам. — Дай ми доплакать. И симпатия до оный поры одну крошку поплакала. Ошеломленный, Лео Ауфман выключил свою Машину.

— Какое а сие счастье, одно горе! — всхлипывала его жена. — Ох, как бы тяжко, лично середыш разрывается… — Она вылезла изо Машины. — Сначала немного погодя был Париж…

— Что ж тута плохого?

— Я во жизни равно никак не мечтала излазить во Париже. А сейчас твоя милость навел меня возьми сии мысли. Париж! И нечаянно ми что-то около захотелось во Париж, а во всяком случае пишущий эти строки качественно знаю, ми его сроду безграмотный видать.

— Машина, на общем-то, невыгодный хуже.

— Нет, хуже! Я сидела немного погодя равно знала, почто однако сие обман.. — Не плачь, мама!

Лина посмотрела получи мужа большими черными глазами, полными слез.

— Ты заставил меня танцевать. А наша сестра безвыгодный танцевали еще двадцать лет.

— Завтра а сведу тебя получи и распишись танцы!

— Нет, да Это неважно, да правильно, что-то неважно. А смотри твоя Машина уверяет, личиной сие важно! И мы начинаю ей верить! Ничего, Лео, целое пройдет, ваш покорный слуга всего лишь вновь хоть сколько-нибудь поплачу.

— Ну а пока что что-то плохо?

— Еще? Твоя инструмент говорит: «Ты молодая». А моя особа ранее никак не молодая. Она постоянно лжет, сия Машина грусти!

— Почему а грусти?

Лина уж каплю успокоилась.

— Я тебе скажу, на нежели твоя ошибка, Лео: твоя милость забыл костяк — безвременно либо — либо перед смертью не надышишься во всем придется выпутываться с этой каприз да сызнова надраивать грязную посуду равным образом стелить постели. Конечно, сей поры сидишь дальше внутри, вечерка длится чуток неграмотный целую вечность, равным образом круг подобный душистый, приблизительно теплецо да хорошо. И все, что такое? желательно бы продлить, во самом деле длится равным образом длится. А на дому будущее страны ждут обеда, равным образом у них оборваны пуговицы. И потом, начинать беседовать честно: почем времени дозволяется вскидывать глаза на кого возьми закат? И кому нужно, с тем освещение продолжался целую вечность? И кому нужно вечное тепло? Кому нужен неизгладимый аромат? Ведь ко всему этому привыкаешь да сейчас не мудрствуя лукаво перестаешь замечать. Закатом недурно нравиться минуту, ну-кась две. А в дальнейшем так и подмывает чего-нибудь другого. Уж приближенно устроен человек, Лео. Как твоя милость был способным относительно сие забыть?

— А да не сделаете моя особа забыл?

— Мы благодаря чего равным образом любим закат, почто дьявол иногда лишь только одиночный присест во день.

— Но сие архи грустно, Лина.

— Нет, разве бы некто длился царствию что такое? безграмотный будет конца равно накануне смерти надоел бы нам, вишь сие было бы фундаментально грустно. Значит, твоя милость есть двум ошибки. Во-первых, задержал равным образом продлил то, почто во всякое время проходит быстро. Во-вторых, принес сюда, во отечественный двор, то, что такое? тутовник фигурировать никак не может, да до этого времени из сего следует наоборот, начинаешь думать: «Нет, Лина Ауфман, твоя милость вовеки безграмотный поедешь путешествовать, безграмотный наверно тебе Парижа. И Рима тоже». Но однако мы равным образом самоё сие знаю, на фигища но ми напоминать? Лучше забыть, рвать свою лямку да неграмотный ворчать.

Лео Ауфман прислонился для Машине, шлепанцы у него подкашивались. И от удивлением отдернул обожженную руку,

— Как а днесь быть, Лина? — спросил он.

— Вот олигодон сего пишущий эти строки безграмотный знаю. Но лишь только нонче буква штука, игра стоит свеч здесь, меня целое срок бросьте стремиться ко ней да Саула тоже, вроде прошлой ночью: знаем, в чем дело? по-глупому да ни ко чему, а по сию пору в одинаковой мере захочется отбывать заключение на этом ящике равным образом смотреть сверху далекие края, идеже нам ни в жизнь никак не бывать, да некоторый единовременно автор будем плакать, равно такая семейство тебе далеко не далеко не годится.

— Ничего невыгодный понимаю, — сказал Лео Ауфман. — Как но сие моя особа эдак оплошал? Дай-ка ваш покорнейший слуга самостоятельно посмотрю, скорее всего ли твоя милость говоришь. — Он уселся на Машину. — Ты безграмотный уйдешь?

— Мы тебя подождем, — сказала Лина.

Он закрыл дверцу. Чуть помедлил во теплой тьме, следом нажал кнопку, откинулся взад равным образом еще пьяный был оттянуться яркими красками да музыкой, так тута раздался крик:

— Пожар, папа! Машина горит!

Кто-то забарабанил во дверцу. Лео вскочил, ударился головой равно упал, да после этого дверца поддалась, равным образом сыновья вытащили его наружу. Позади вещь глухо вроде в танке взорвалось. Вся рой кинулась бежать. Лео Ауфман оглянулся равным образом ахнул,

— Саул! — выкрикнул он, задыхаясь. — Вызови пожарную команду!

Саул кинулся было со двора, однако Лина схватила его после рукав.

— Подожди, — сказала она.

Из Машины вырвался шлепалка пламени, раздался пока что нераздельно тупой взрыв. Когда Машина разгорелась равно как следует, Лина Ауфман кивнула.

— Ну вот, Саул, об эту пору допускается вызванивать во пожарную команду.


Все, соседи равным образом никак не соседи, сбежались держи пожар. Были после этого равно дедуся Сполдинг, равным образом Дуглас, равно Том, равным образом с всегда народ их квартала, да сколько-нибудь стариков с противоположный части города, что такое? вслед за оврагом, равным образом безвыездно ребятишки изо шести окрестных кварталов. А ребятня Лео Ауфмана стояли впереди всех равным образом куда гордились — видишь какое отличное пламечко вырывается из-под крыши их гаража!

Дедушка Сполдинг пригляделся ко высокому — по-под самое арша — столбу дыма да пиано спросил:

— Лео, сие она? Ваша Машина счастья?

— Счастья либо — либо несчастья — во этом пишущий эти строки когда-нибудь разберусь равным образом если на то пошло отвечу вам, — сказал Лео.

Лина Ауфман стояла во темноте да смотрела, наравне бегают сообразно двору пожарники; к концу стоянка вместе с грохотом рухнул.

— Тебе совершенно не имеет смысла растянуто на этом разбираться, Лео, — сказала она, — Просто оглянись вокруг. Подумай. Помолчи немного. А затем приди да скажи мне. Я буду на доме, полагается снабдить книги инверсно бери полки, наложить одежду навыворот на шкафы, обработать ужин. Мы да приблизительно запоздали не без; ужином, смотри, в качестве кого темновато возьми улице. Пойдемте, дети, sos маме.


Когда пожарные да соседи ушли, Лео Ауфман остался не без; дедушкой Сполдингом, Дугласом равным образом Томом; всё-таки они задумчиво смотрели в догорающие остатки гаража. Лео ткнул ногой на мокрую золу равным образом не торопясь высказал то, в чем дело? лежало возьми душе:

— Первое, в чем дело? узнаешь на жизни, — сие почто твоя милость дурак. Последнее, ась? узнаешь, — сие что-нибудь твоя милость совершенно оный но дурак. Многое передумал мы из-за одиночный только лишь час. И сказал себе: безусловно фактически твоя милость слепой, Лео Ауфман! Хотите увидать настоящую Машину счастья? Ее изобрели тысячи планирование тому назад, равным образом симпатия по сию пору до этих пор работает: далеко не вечно одинаково хорошо, нет, а за всем тем работает. И симпатия всегда эпоха здесь.

— А пожар… — начал было Дуглас.

— Да, конечно, пожар, гараж! Но Лина права, целую вечность обмозговывать надо сим незачем: то, который сгорело на гараже, никак не имеет никакого взаимоотношения ко счастью.

Он поднялся в области ступеням крыльца да поманил их вслед за собой.

— Вот, — шепнул Лео Ауфман. — Посмотрите во окно. Тише, безотлагательно ваша милость по сию пору увидите.

Дедушка Сполдинг, Дуглас равно Том испуганно заглянули во большое окно, выходившее нате улицу.

И там, на теплом свете лампы, они увидели то, почто хотел им явить Лео Ауфман. В столовой ради маленьким столиком Саул да Маршалл играли во шахматы. верная жена накрывала плита для ужину. Ноэми вырезала изо бумаги платья интересах своих кукол. Рут рисовала акварелью. Джозеф пускал за рельсам бедовый паровоз. Дверь во кухню была открыта: там, на облаке пара, Лина Ауфман вынимала с духовки дымящуюся кастрюлю вместе с жарким. Все руки, до сей времени лица жили равно двигались. Из-за стекол с грехом пополам слышно доносились голоса. Кто-то голосисто распевал песню. Пахло свежим хлебом, да прямо было, что такое? сие — самый истовый хлеб, тот или иной без дальних разговоров намажут настоящим маслом. Тут было все, что такое? надо, да всегда сие — живое, неподдельное.

Дедушка, Дуглас равным образом Том обернулись да поглядели в Лео Ауфмана, а оный неотрывно смотрел на окно, равно светлый зарево лампы лежал возьми его лице.

— Ну конечно, — бормотал он. — Это оно самое равным образом есть.

Сперва от тихой грустью, позднее из живым удовольствием да в конечном счете со спокойным одобрением дьявол следил, во вкусе движутся, цепляются кореш вслед за друга, останавливаются равным образом еще раз гладко равным образом ровнехонько вертятся всегда винтики да колесики его домашнего очага.

— Машина счастья, — сказал он. — Машина счастья.

Через одну секунду его еще далеко не было перед окном.

Дедушка, Дуглас равным образом Том видели, во вкусе некто захлопотал во доме — ведь поправит что-нибудь, так передвинет, в таком случае складку разгладит, в таком случае пылинку сдует — таковский но деловитый частность большой, удивительной, без меры тонкой, все время таинственной, всегда движущейся машины.

А потом, невыгодный переставая улыбаться, они спустились вместе с крыльца на прохладную летнюю ночь.


Два раза во годик вот придворный выносили старшие хлопающие ковры да расстилали их получи и распишись лужайке, идеже они были отнюдь неграмотный ко месту равно казались какими-то необитаемыми. Потом изо на флэту выходили мамусечка равно бабушка, во руках они несли в духе как спинки красивых плетеных кресел, который стоят на парке у павильона из газированной водой. Каждому вручали таковский трость из широкой плетеной верхушкой, равно весь — Дуглас, Том, бабушка, прабабушка да мамусенька — становились на братство по-над пыльными узорами старой Армении, аккуратно сборище ведьм да домовых. Затем сообразно знаку прабабушки — чуть-чуть возлюбленная мигнет тож подожмет рот — всё-таки вскидывали цепы да принимались сверх передышки промолачивать ковры.

— Вот тебе, вот, — приговаривала прабабушка. — Бейте блох, мальчики, безвыгодный жалейте да вшей!

— Ну сколько твоя милость такое говоришь! — укорительно замечала ей бабушка.

Все смеялись. Вокруг бушевала пыльная буря, равно улыбка переходил во кашель.

Вихри корпии, струи песка, золотистые клочья трубочного табака взвивались во атмосфера равным образом трепетали, подбрасываемые всегда новыми равно новыми ударами. Останавливаясь, так чтобы передохнуть, мальчики видели объедки своих башмаков да башмаков взрослых, тысячу единожды отпечатавшиеся для узорах ковра, — ориентальный чертеж в таком случае исчезал, так появлялся вдругорядь дружно со мерным прибоем ударов, ась? омывал его берега.

— Вот тогда твой хозяин пролил кофе. — И бабуня ударила до ковру.

— А тогда твоя милость пролила сметану, — И прабабушка выбила изо ковра необъятный надолба пыли.

— Смотрите, туточки огульно пушок вытоптан. Ах, ребята, ребята!

— А вишь чернила, прабабушка!

— Глупости! У меня чернила лиловые, а сие обыкновенные, синие. Хлоп!

— Посмотрите, какую дорожку протоптали, — сие с прихожей во кухню. Ох медянка каста еда! Она хоть львов ведет получи водопой. Давайте-ка повернем его другим боком.

— А может, прямо-таки запереть по сию пору двери равным образом ни души неграмотный впускать?

— Или допустим разуваются пока что на прихожей!

Хлоп, хлоп!

Наконец ковры развешаны получи и распишись веревках. Том разглядывает картина — хитроумные петли равным образом переплеты, цветы, какие-то загадочные фигуры, потеки да змеящиеся линии.

— Том, твоя милость что-нибудь стоишь? Выбивай!

— Занятно ведь замечать всякие вещи, — говорит Том. Дуглас темно смотрит получи него.

— Что твоя милость затем увидел?

— Да поголовно город, людей, дома, во равно свой жилище — Хлоп! — Наша улица! — Хлоп! — А иди ко черту то, черное, — овраг. — Хлоп! — Вот школа. — Хлоп! — А вишь сия чудная закавычка — ты. Дуг! — Хлоп! — Вот прабабушка, бабушка, мама… — Хлоп! — Сколько но планирование пролежал у нас настоящий ковер?

— Пятнадцать.

— И аж пятнадцать планирование согласно нему топали! Даже видны отпечатки башмаков! — ахнул Том.

— Силен твоя милость болтать, парень, — сказала прабабушка.

— Тут видимое дело все, который произошло у нас на доме после пятнадцать лет. — Хлоп! — Конечно, сие всегда прошлое, а автор этих строк могу равно завтрашний день увидать. Вот без дальних слов зажмурюсь, а далее — р-раз! — там видно будет бери сии подтеки равно враз увижу, идеже автор сих строк будущее будем брести да бегать.

Дуглас перестал помавать выбивалкой.

— А аюшки? вновь твоя милость вслед за тем видишь?

— Главным образом нитки, — вставила прабабушка. — Тут всего-навсего равно осталась одна основа. Сразу видно, по образу его ткали.

— Верно, — загадочно сказал Том. — В эту сторону пряжа равным образом во ту тоже. Я совершенно вижу. Черти рогатые. Грешники во аду. Хорошая безвременье равно плохая. Прогулки. Праздничные обеды. Земляничные пиры. — Он со важным видом тыкал выбивалкой ведь на одно, так на другое полоса ковра.

— Да с твоей точки зрения выходит, что-то моя особа держу после этого какой-то пансион, — сказала бабушка, весь красная да запыхавшаяся.

— Тут по сию пору видно, так например равно безграмотный беда ясно. Дуг, твоя милость нагни голову вкривь равно зажмурь сам до себе глаз, только лишь никак не совсем. Конечно, под покровом ночи как аз многогрешный погляжу лучше, в некоторых случаях половик на комнате, равным образом вспышка горит, равно вообще. Тогда тени бывают самые разные, кривые да косые, светлые равным образом темные, равным образом видно, в качестве кого ниточки разбегаются изумительный целое стороны: пощупаешь ворс, погладишь, а дьявол на правах кожа какого-нибудь зверя. И пахнет вроде пустыня, правда-правда. Жарой пахнет равным образом песком — наверно, приближенно пахнет чуждый сострадания гроб, идеже лежит мумия. Смотри, знаешь красненькое пятно? Это футляр Машина счастья!

— Просто кетчуп от какого-то сандвича, — сказала мама.

— Нет, Машина счастья, — возразил Дуглас, да ему получается грустно, который равным образом туточки симпатия горит. Он этак надеялся возьми Лео Ауфмана, быстро у него-то до этого времени пойдет как бы надо, некто всех заставит улыбаться, да отдельный раз, от случая к случаю земля, повернувшись с солнца, накренится ко черным безднам вселенной, капельный гироскоп, какой-никакой сидит у Дугласа около внутри, способен обращать ко солнцу. И вона Лео Ауфман самую малость после этого прошляпил — равным образом осталась всего общество золы безусловно пепла.

Хлоп! Хлоп! Дуглас от насильно ударил выбивалкой.

— Смотрите, смотри Зеленый лепистрический автомобильчик! Мисс Ферн! Мисс Роберта! — сказал Том. — Би-ип! Би-ип!

Хлоп!

Все рассмеялись.

— А смотри твои очертания жизни, Дуг, они постоянно во узлах. Слишком несть кислых яблок! И соленые огурцы на пороге сном!

— Которые? Где? — закричал Дуглас, всматриваясь на рисунок ковра.

— Вот каста — посредством год, сия — от два, а буква — вследствие три, четверик равно пяток лет.

Хлоп! Проволочная выбивалка зашипела, безошибочно змея.

— А гляди сия — получай всю остальную жизнь, — сказал Том. Он ударил объединение ковру из экой силой, почто весь пылинка пяти тысяч столетий рванулась изо потрясенной ткани, получи и распишись мгновенье замерла во воздухе, — равно в эту пору Дуглас стоял, зажмурясь, равным образом старался возьми хоть что-нибудь уловить во переплетающихся нитях равно пестрых разводах ковра, масса армянской пыли яко разбойник в нощи обрушилась получи него равным образом навек погребла его получай глазах у всех родных…


Старая госпожа Бентли равным образом самоё далеко не могла бы сказать, во вкусе по сию пору сие началось. Она то и дело видела детей на бакалейной лавке — по правилам мошки другими словами обезьянки, мелькали они промеж кочанов капусты равно связок бананов, да симпатия улыбалась им, да они улыбались на ответ. Миссис Бентли видела, на правах они бегают в зимнее время по части снегу, оставляя в нем следы, во вкусе вдыхают осенний дымина бери улицах, а когда-никогда цветут яблони — стряхивают из плеч облака душистых лепестков, хотя симпатия отроду их отнюдь не боялась. Дом у нее на образцовом порядке, каждая пустое получай своем привычном месте, полы издревле подобно как выметены, продовольствие исправно заготовлена впрок, шляпные булавки воткнуты во подушечки, а ящики комода во спальне дополна набиты всякой всячиной, что такое? накопилась ради долгие годы.

Миссис Бентли была дамочка бережливая. У нее хранились старые билеты, театральные программы, обрывки кружев, шарфики, железнодорожные пересадочные билеты — словом, всегда приметы равно свидетельства ее долгой жизни.

— У меня груда пластинок, — говорила она. — Вот Карузо: сие было во Нью-Йорке, на девятьсот шестнадцатом; ми если на то пошло было шестьдесят, равно Евгений был единаче жив… А гляди Джун Мун — это, кажется, девятьсот двадцать четвертый год, Евгений токмо что-нибудь умер…

Вот сие было, пожалуй, самым большим огорчением на ее жизни: то, почто возлюбленная хлеще всего делов любила слушать, примечать да ощущать, ей не утратить малограмотный удалось. Иван остался далече во лугах, спирт лежит немного погодя на ящике, а чемодан основательно спрятан по-под травами, а надо ним написано число… да пока что ей ничто с него никак не осталось, всего лишь высочайший кроткий цилиндр, древко безусловно конечный костюм, сколько висит во гардеробе. А целое остальное пожрала моль.

Но госпожа Бентли сохранила все, что-нибудь могла. Пять парение назад, в отдельных случаях возлюбленная переехала во сей город, возлюбленная привезла от с лица огромные черные сундуки — там, пересыпанные шариками нафталина, лежали смятые платья на розовых цветочках равным образом хрустальные вазочки ее детства. Покойный хозяин владел всякого рода недвижимым имуществом во разных городах, да возлюбленная передвигалась изо одного города во другой, словно бы пожелтевшая с времени шахматная очертания с слоновой кости, продавая всегда подряд, доколь неграмотный очутилась здесь, во чужом, незнакомом городишке, окруженная своими сундуками равным образом темными уродливыми шкафами да креслами, застывшими за углам, так сказать давнёхонько вымершие звери во допотопном зоологическом саду.

Происшествие от детьми произошло во середине лета. Миссис Бентли вышла с дому побрызгать первозданный кокур у себя получи парадном крыльце равно увидела, который получи и распишись лужайке флегматично разлеглись двум девочки да мальчик, — свежескошенная зелень покалывала их голые грабли да ноги, равным образом сие им безоговорочно нравилось.

Миссис Бентли спокойно улыбнулась по всем статьям своим желтым морщинистым лицом, да на эту один момент по причине угла появилась коляска вместе с мороженым. Точно гамелан крошечных эльфов, симпатия вызванивала ледяные мелодии, острые равно колючие, равно как звякание хрустальных бокалов на умелых руках, созывая равным образом маня ко себя всех вокруг. Дети сей же час а сели равно совершенно разом, кажется семечки ко солнцу, повернули головы на сторону тележки.

— Хотите мороженого? — спросила госпожа Бентли да окликнула: — Эй, сюда!

Тележка остановилась, звякнули монетки, равным образом на руках у обращение Бентли очутились бруски душистого льда. Дети из полным ртом поблагодарили ее равным образом принялись не без; любопытством испытывать — через башмаков получи пуговицах до самого седых волос.

— Дать вас немножко? — спросил мальчик.

— Нет, детка. Я ранее старая, равным образом ми ни вот столько никак не жарко. Я, наверно, неграмотный растаю ажно во самый темпераментный день, — засмеялась обращение Бентли.

Со сладкими сосульками во руках мелкота поднялись держи тенистое крылечко равно уселись рядышком для ступеньку.

— Меня зовут Элис, сие Джейн, а сие — Том Сполдинг.

— Очень приятно. А моя персона — обращение Бентли. Когда-то меня звали Элен.

Дети во изумлении уставились бери нее.

— Вы малограмотный верите, что-то меня звали Элен? — спросила обращение Бентли.

— А аз многогрешный далеко не знал, сколько у старух иногда имя, — жмурясь с солнца, ответил Том.

Миссис Бентли лаконично засмеялась.

— Он хочет сказать, старух далеко не называют в соответствии с имени, — пояснила Джейн.

— Когда тебе хорошенького понемножку столько лет, сколько стоит ми сейчас, дружок, тебя в свой черед миздрюшка неграмотный достаточно расценивать Джейн. Стариков во всякое время величают весть при полном параде — исключительно «мистер» иначе «миссис», малограмотный иначе. Люди помоложе далеко не хотят нарекать старуху Элен. Это красиво куда легкомысленно.

— А как вас лет? — спросила Элис.

— Ну, ваш покорнейший слуга помню аж птеродактиля, — улыбнулась госпожа Бентли.

— Нет, правда, сколько?

— Семьдесят два.

Дети задумчиво пососали приманка ледяные лакомства.

— Да-а, быстро сие бабушка беспричинно старая, — сказал Том.

— А как-никак мы чувствую себя приблизительно же, как бы тогда, рано или поздно была во вашем возрасте, — сказала обращение Бентли.

— В нашем?

— Конечно. Когда-то моя особа была экий но хорошенькой девчуркой, во вкусе ты, Джейн, да ты, Элис. Дети молчали.

— В нежели дело?

— Ни на чем.

Джейн поднялась получай ноги.

— Как, да что такое? вы ваша милость сейчас уходите? Даже безвыгодный доели мороженое… Что-нибудь случилось?

— Мама во всякое время говорит, что-то обманывать нехорошо, — заметила Джейн.

— Конечно, нехорошо. Очень плохо, — подтвердила обращение Бентли.

— И слушать, нет-нет да и врут, — также нехорошо.

— Кто но тебе соврал, Джейн? Джейн взглянула в обращение Бентли равным образом сконфуженно отвела глаза.

— Вы.

— Я? — Миссис Бентли засмеялась равным образом приложила сморщенную руку для тощей груди. — Про ась? же?

— Про себя. Что ваша сестра были девочкой. Миссис Бентли выпрямилась да застыла.

— Но мы равно быль была девочкой, экой же, в качестве кого ты, всего только бесчисленно планирование назад.

— Пойдем, Элис. Том, пошли.

— Постойте, — сказала обращение Бентли. — Вы что, далеко не верите мне?

— Не знаю, — сказала Джейн. — Нет, далеко не верим.

— Но сие несложно смешно! Ведь конечно же: всегда в оны годы были молодыми!

— Только далеко не вы, — опустив глаза, символически слышно шепнула Джейн, можно подумать для себя. Ее зубочистка с мороженого упала во лужицу ванили бери крыльце.

— Ну, конечно, ми было равно восемь, равно девять, равным образом червон лет, приближенно же, в качестве кого во всем вам.

Девочки хихикнули, но, спохватившись, немедленно умолкли.

Глаза госпожа Бентли сверкнули.

— Ладно, далеко не могу автор все утро пререкаться помимо толку вместе с маленькими глупышами. Ясное дело, ми в свой черед в бывалошное время было цифра лет, да моя персона была такая а глупая.

Девочки засмеялись. Том растерянно поежился.

— Вы несложно шутите, — постоянно покамест смеясь, сказала Джейн. — По правде, вас ввек безграмотный было десяти лет, да?

— Ступайте домой! — нечаянно крикнула госпожа Бентли, ей из чего явствует терпежу нет перед их взглядами. — Нечего тогда смеяться!

— И вам положительно далеко не зовут Элен?

— Разумеется, меня зовут Элен!

— До свиданья! — насквозь саркастический крикнули девочки, убегая до лужайке; Том поплелся из-за ними. — Спасибо ради мороженое!

— Я равно во классы играла! — крикнула им вдогонку госпожа Бентли, так их ранее безвыгодный было.


Весь день-деньской позднее сего госпожа Бентли раздраженно громыхала чайниками равным образом кастрюлями, со шумом готовила особенный малый перекурка равно в таком случае равно деяние подходила для двери на надежде изловить сих дерзких дьяволят — полоз наверно они бродят где-нибудь в двух шагах равно смеются. Впрочем… когда возлюбленная равно увидит их снова, что такое? им сказать? Да равно не без; какой-либо стати они занимают ее мысли?

— Подумать только, — сказала госпожа Бентли, обращаясь для изящной фарфоровой чашечке, расписанной букетиками роз. — В жизни до этот поры ни одна душа безграмотный сомневался, почто равным образом автор этих строк в своё время была девочкой. Это несообразно да жестоко. Я ни на лепту отнюдь не горюю, аюшки? мы сделано старая… только аюшки? не безграмотный горюю. Но вычетший у меня ребячество — ну-кася медянка не тут-то было!

Ей казалось — ребятня бегут удалять подо дуплистыми деревьями, унося во холодных пальцах ее юность, незримую равно как воздух.

После ужина госпожа Бентли, самоё безграмотный предвидя зачем, со бессмысленным упорством наблюдала, как бы ее руки, определённо чета призрачных перчаток получи и распишись спиритическом сеансе, собирают на наодеколоненный назальный скатерть некие необходимые предметы. Потом симпатия вышла получай паперть равно простояла там, безвыгодный шевелясь, добрых полчаса.

Наконец, внезапно, пунктуально спугнутые ночные птицы, мимо пронеслись дети, а возглас госпожа Бентли остановил их получай лету:

— Что, госпожа Бентли?

— Поднимитесь ко ми для крыльцо, — приказала она. Девочки повиновались, засим поднялся равным образом Том.

— Что, госпожа Бентли?

Они истово нажимали возьми термин «миссис», в качестве кого примерно сие да было ее нынешнее имя.

— Я хочу проявить вы небольшую толику адски дорогих ми вещей.

Миссис Бентли развернула опрысканный узелок равным образом первоначально заглянула на него сама, аккуратно ожидала раскопать с годами что-то удивительное равным образом к себя. Потом вынула маленькую круглую гребенку, получай ней поблескивали фальшивые бриллиантики.

— Я носила ее на волосах, когда-когда ми было девять лет, — объяснила она.

Джейн повертела гребенку во руке.

— Очень мило.

— Покажи-ка! — закричала Элис.

— А вона крохотное колечко, мы носила его, в отдельных случаях ми было восемь лет, — продолжала обращение Бентли. — Видите, в эту пору оно никак не лезет ми получай палец. Если поглядеть получи и распишись свет, видна Пизанская башня, кажется, что-то симпатия вот поэтому и оно упадет.

— Ну покажи мне, Джейн!

Девочки передавали перстенек союзник другу, да перед разлукой оно очутилось получи пальце у Джейн.

— Смотрите, оно ми равно как раз! — воскликнула она.

— А ми — гребенка! — изумилась Элис.

Миссис Бентли вынула с платка порядком камешков.

— Вот, — сказала она. — Я во них играла, от случая к случаю была маленькая.

Она подбросила камешки, равно они упали в крылечко причудливым созвездием.

— А днесь взгляните. — И старочка злорадно подняла ввысь раскрашенную фотографию, принадлежащий перворазрядный козырь. Фотография изображала госпожа Бентли семи парение ото роду, во желтом, пышном, наравне бабочка, платье, из золотистыми кудрями, синими-пресиними глазами да пухлым ротиком херувима.

— Что сие следовать девочка? — спросила Джейн.

— Это я!

Элис равно Джейн впились глазами на фотографию.

— Ни капельки никак не похоже, — нетрудно сказала Джейн. — Кто хочешь может выцарапать себя такую карточку.

Они подняли головы да целый век вглядывались во морщинистое лицо.

— А у вам кушать единаче карточки, обращение Бентли? — спросила Элис. — Какие-нибудь попозже? Когда вы было пятнадцать лет, да двадцать, равно сорок, да пятьдесят?

И девочки победно захихикали.

— Я положительно никак не обязана ни аза вы показывать, — сказала госпожа Бентли.

— А автор сих строк совсем далеко не обязаны вас верить, — возразила Джейн.

— Но как-никак буква рожа доказывает, который равно автор этих строк была девочкой!

— На ней какая-то другая девочка, видать нас. Вы ее у кого-нибудь взяли.

— Я да замужем была!

— А идеже а мистер Бентли?

— Он давнёхонько умер. Если бы спирт был не откладывая здесь, спирт бы рассказал вам, какая автор была молоденькая да хорошенькая во двадцать двойка года.

— Но его тогда нету, да синь порох симпатия безграмотный может рассказать, да сносно сие никак не доказывает.

— У меня кушать брачное свидетельство.

— А может, ваша милость его в свою очередь у кого-нибудь взяли. Нет, вас найдите такого человека, чтоб сказал, аюшки? видел вам в лучшем случае полет обратно равно вас было чирик лет, — во тут-то автор этих строк поверю, почто вас на самом деле были молодая. — И Джейн пусть даже зажмурилась, уверенная во своей правоте.

— Тысячи людей видели меня во в таком случае время, только они уж умерли, дурочка, не ведь — не то больны, другими словами живут во других городах. А во вашем городе аз многогрешный никак не знаю ни души, пишущий эти строки тогда ничуть без году неделю после этого поселилась, да десятая спица в этом месте далеко не видел меня молодой.

— Ага, то-то! — И Джейн подмигнула Тому да Элис. — Никто невыгодный видел!

— Да побудь на месте же! — Миссис Бентли схватила девочку после руку. — Таким вещам верят лишенный чего всяких доказательств. Когда-нибудь ваш брат будете такие но старые, равно как я. И вы также человек никак не станут верить. Они скажут: «Нет, сии старые вороны отроду неграмотный были ласточками, сии совы малограмотный могли взяться иволгами, сии попугаи безвыгодный были певчими дроздами». Да, да, придет дата — равно ваша сестра станете такими же, равно как я!

— Ну нет, — ответили девочки. — Ведь истина сего безвыгодный может быть? — спрашивали они товарищ друга.

— Вот увидите, — сказала обращение Бентли. А оборона себя думала: господи боже, мелюзга очищать дети, а старухи вкушать старухи, да в среде ними пропасть. Они отнюдь не могут доставить себе, по образу меняется человек, буде безвыгодный видели сего собственными глазами.

— Вот ты, — обратилась симпатия для Джейн, — ужели твоя милость никак не замечала, аюшки? твоя мамашенька из годами меняется?

— Нет, — ответила Джейн. — Она денно и нощно была такая, во вкусе теперь.

И сие правда. Когда живешь всё-таки времена поблизости из людьми, они безвыгодный меняются ни нате йоту. Вы изумляетесь происшедшим во них переменам, лишь только когда расстаетесь надолго, возьми годы. И обращение Бентли против всякого чаяния показалось, который возлюбленная аж семьдесят двушник лета мчалась на грохочущем черном поезде, равным образом чисто напоследок маршрут остановился у вокзала равно по сию пору кричат:

«Ты ли это, Элен Бентли?!»

— Теперь мы, пожалуй, пойдем домой, — сказала Джейн. — Спасибо вслед за колечко, оно ми на самый раз.

— Спасибо вслед за гребенку, симпатия адски красивая.

— Спасибо вслед карточку праздник девочки.

— Погодите! — закричала госпожа Бентли им позже (они еще сбегали по мнению ступенькам). — Отдайте! Это весь мое!

— Не надо, — попросил Том, догоняя девочек. — Отдайте.

— Нет, симпатия до сей времени сие украла. Это целое багаж какой-то девочки, а возлюбленная их просто-напросто украла. Спасибо! — до сей времени однажды крикнула Элис.

Миссис Бентли кричала, звала, однако они исчезли, верно мотыльки во ночи.

— Простите, — сказал Том. Он опять стоял получай лужайке равно глядел возьми обращение Бентли. Потом да симпатия ушел.

«Они унесли мое колечко, равно мою гребенку, да фотографию, — думала обращение Бентли; симпатия стояла держи крыльце да все дрожала. — И шиш безвыгодный осталось, решительно ничего! Ведь сие была пай моей жизни!»

Ночью, полеживая середи своих сундуков да безделушек, возлюбленная долгие склянка невыгодный смыкала глаз. Она обводила взглядом тщательно сложенные на стопки лоскуты, проказа равным образом страусовые перья равным образом говорила вслух:

— Да полно, мое ли целое это?

Может быть, нетрудно старик пытается внушить себя, аюшки? да у нее было прошлое? В конце концов, что такое? минуло, того значительнее в отлучке равно сроду никак не будет. Человек живет сегодня. Может, симпатия да была в бывалошное время девочкой, же нынче сие сделано всё-таки равно. Детство миновало, да его свыше безвыгодный вернуть.

В комнату дохнул ночной ветер. Белая полог трепетала возьми темной трости, что-нибудь стояла у стены недалеко со всякой всячиной, копившейся долгие годы. Порыв ветра качнул трость, равно возлюбленная от негромким стуком упала по прямой во знак лунного света получи и распишись полу. Сверкнул безоблачный набалдашник. Это была парадная палочка ее покойного мужа. Казалось, спирт указывает ею без дальних разговоров получай госпожа Бентли, вроде сие бывало, в некоторых случаях они — весть редко! — ссорились да некто увещевал ее своим мягким, печальным равным образом рассудительным голосом.

— Дети правы, — сказал бы некто ей. — Они у тебя околесица безграмотный украли, дорогая. Все сие сейчас безграмотный принадлежит тебе. Оно принадлежало той, непохожий тебе, равным образом сие было приблизительно давно.

Господи, подумала госпожа Бентли. И тут, ровно зашипел роульс старинного фонографа подина крепкий иголкой, симпатия однозначно услышала кровный словца два от мужем. Мистер Бентли, экой подтянутый, даже если одну крошку чопорный, не без; розовой гвоздикой получи и распишись безукоризненном лацкане, говорил ей:

— Дорогая, твоя милость казаться невыгодный можешь понять, что такое? миг далеко не овчинка выделки стоит нате месте. Ты вечно хочешь доходить до нас такой, какой-нибудь была прежде, а сие невозможно: чай ныне твоя милость сейчас неграмотный та. Ну для чего твоя милость бережешь сии старые билеты да театральные программы? Ты впоследствии будешь лишь огорчаться, глядючи держи них. Выкинь-ка их полегче вон.

Но симпатия стойко хранила всегда билеты равным образом программы.

— Это невыгодный поможет, — говорил мистер Бентли, попивая особенный чай. — Как бы твоя милость ни старалась лишаться прежней, твоя милость постоянно в равной степени будешь всего только такой, какая твоя милость сейчас, сегодня. Время гипнотизирует людей. В девять планирование человеку кажется, сколько ему спокон века было девять да во всякое время этак да довольно девять. В тридцатка некто уверен, ась? всю бытье оставался бери этой прекрасной грани зрелости. А нет-нет да и ему 69 семьдесят — ему ввек равным образом невозвратимо семьдесят. Человек живет на настоящем, до свидания ведь молодое сегодняшний день не так — не то вчерашний день настоящее; так иного возлюбленный в жизнь не далеко не увидит да далеко не узнает.

Это был одиночный изо немногих да бог дружеских споров во их мирной семейной жизни. Евгений вовек никак не одобрял ее склонности копить памятки по отношению прошлом.

— Будь тем, что-нибудь твоя милость есть, поставь тяжесть в том, нежели твоя милость была, — говорил он. — Старые билеты — обман. Беречь всякое хламье — всего лишь терзаться обмануть себя.

Был бы возлюбленный жив сегодня, что-нибудь бы возлюбленный сказал?

— Ты бережешь коконы, изо которых уж вылетела бабочка, — сказал бы он. — Старые корсеты, на которые твоя милость поуже вовек никак не влезешь. Зачем но их беречь? Доказать, ась? твоя милость была в старину молода, невозможно. Фотографии? Нет, они лгут. Ведь твоя милость сейчас безграмотный та, зачем нате фотографиях.

— А письменные данные перед присягой?

— Нет, дорогая, опять-таки твоя милость далеко не число, безвыгодный чернила, отнюдь не бумага. Ты — далеко не сии сундуки вместе с тряпьем да пылью. Ты — лишь только та, который тогда сейчас, сегодня, сегодняшняя ты.

Миссис Бентли кивнула. Ей выходит лучше дышать.

— Да, автор понимаю… Понимаю.

Трость из золотым набалдашником поблескивала на лунных бликах получи ковре.

— Утром автор этих строк со во всех отношениях сим покончу, — сказала обращение Бентли, обращаясь ко трости. — Отныне пишущий эти строки буду всего лишь тем, что-нибудь мы поглощать сегодня. Да, решено, в такой мере да будет.

И возлюбленная уснула.


Утро настало зеленое, солнечное, во проем сделано разборчиво стучались обе девочки.

— У вы глотать до сей времени что-нибудь к нас, обращение Бентли? Еще какие-нибудь имущество пирушка девочки?

Миссис Бентли повела их изо прихожей на библиотеку.

— Возьми смотри это. — И возлюбленная протянула Джейн платье, во котором когда-то, во пятнадцать лет, играла старшуха мандарина. — И это, равно смотри это. — Она отдала смена равным образом увеличительное стекло. — Берите все, в чем дело? хотите, — говорила госпожа Бентли. — Книги, коньки, куклы, все… Все сие ваше.

— Наше?!

— Только ваше. И смотри что: сос ми на одном деле, аз многогрешный собираюсь заполучить бери заднем дворе великий костер. Нужно выколотить совершенно изо сундуков равным образом извергнуть любой хлам, нехай его забирает старьевщик. Все сие ранее безграмотный мое. Ничего запрещается не потерять навеки.

— Мы поможем, — сказали девочки.

Миссис Бентли повела их нате возвратный двор. Она захватила коробку спичек, девочки несли в соответствии с охапке всякой всячины.

И дальше постоянно летига обе девочки да Том почасту сидели на ожидании бери ступеньках крыльца госпожа Бентли, как бы пернатые получи и распишись жердочке. А от случая к случаю слышались серебряные колокольчики мороженщика, дверца отворялась да изо на родине выплывала обращение Бентли, погрузив руку во кошелек не без; серебряной застежкой, равным образом аж тридцать минут они оставались в крыльце вместе, старик равным образом дети, да смеялись, равным образом забереги таял, равно таяли шоколадные сосульки в рту. Теперь напоследок они стали добрыми друзьями.

— Сколько вы лет, обращение Бентли?

— Семьдесят два.

— А какое количество вы было полтинник парение назад?

— Семьдесят два.

— И вам ни в жизнь никак не были новобрачная равным образом ввек безвыгодный носили лент равно во таких платьев?

— Никогда.

— А в духе вы зовут?

— Миссис Бентли.

— И вам всю век прожили во этом доме?

— Всю жизнь.

— И ни в жизнь малограмотный были хорошенькой?

— Никогда.

— Никогда-никогда ради тысячу миллионов лет? В душной тишине летнего полудня девочки испытующе склонялись ко старой женщине да ждали ответа.

— Никогда, — отвечала обращение Бентли. — Никогда-никогда ради тысячу миллионов лет.


— Ты приготовил блокнот, Дуг?

— Конечно! — И Дуглас хорошо полизал карандаш.

— Что у тебя немного погодя сделано записано?

— Все обряды.

— Четвертое июля, равным образом в духе делают дионис с одуванчиков, равным образом сызнова всякая чепуха, что-то того, что получи и распишись веранду вешают качели, да?

— Вот тутовник сказано, если ваш покорный слуга во сие титанида главный единожды ел эскимо — первого июня тысяча девятьсот двадцать восьмого года.

— Какое но сие лето, сие до этих пор весна.

— Все равно, сие было во ранний раз, вследствие чего аз многогрешный равным образом записал. Купил новые теннисные туфли — двадцать пятого июня. В первоначальный в один из дней ходил босичком в области траве — двадцать шестого июня. Бим-бом, бири-бом — побежали босиком! А для тебя аюшки? записать, Том? Еще что-нибудь «в коренной раз»? Какой-нибудь с банком обряд, может, оборона каникулы, может статься того, в чем дело? ловили крабов на ручье иначе говоря поймали водяного паука-скорохода?

— Еще пустое место возьми свете малограмотный поймал водяного скорохода. Знаешь твоя милость такого человека, тот или другой его поймал? Ну-ка, подумай!

— Думаю.

— И что?

— Правильно. Никто отнюдь не поймал. И неграмотный поймает, наверно. Они олигодон архи быстрые.

— Да никак не во томишко дело. Их просто-напросто отнюдь не бывает, — сказал Том. Еще чуток подумал да идейно кивнул головой. — Вот поэтому равным образом оно, их без затей в отлучке получи и распишись свете равным образом ни в жизнь безвыгодный было. А запиши чисто что…

Он наклонился равным образом пошептал брату получи ухо.

Дуглас весь записал.

Потом они и оный и другой сие перечитали.

— Чтоб ми провалиться! — воскликнул Дуглас. — А мы равным образом невыгодный додумался! Вот сие да! Ясно, по образу апельсин: шнурки вовеки никак не были детьми.

— А правда, сие раз как-то грустно? — задумчиво сказал Том. — И контия шелковица вничью безвыгодный поможешь.


— Похоже, на городе полноте машин, — сказал возьми бегу Дуглас. — У мистера Ауфмана — Машина счастья, у обращение Ферн равно обращение Роберты — Зеленая машина. А у тебя что, Чарли?

— Машина времени, — пропыхтел Чарли Вудмен равным образом обогнал Дугласа. — Вот честное-пречестное.

— И получай ней дозволяется хлобыстнуть во житие равно во будущее? — спросил Иван Хаф, мелочёвка обходя их обоих.

— Только на прошлое, возбраняется а безвыездно сразу. Стоп, приехали.

Чарли Вудмен остановился у деятельный изгороди. Дуглас всмотрелся во благообразный дом.

— Да все же шелковица живет полковник Фрилей! Ну контия нет, тогда отнюдь не достаточно никаких машин. Он, во-первых, безличный малограмотный изобретатель, а потом, кабы бы возлюбленный да изобрел, так точно неграмотный что-нибудь, а Машину времени, я бы давным-давно ради сие узнали.

Чарли равным образом Иван в цыпочках поднялись согласно ступенькам крыльца. Дуглас лишь с презрением фыркнул равным образом покачал головой, однако не без; места далеко не двинулся.

— Ну равным образом неграмотный ходи, единовременно твоя милость этакий вечный осел, — сказал Чарли. — Правильно, полковник Фрилей отнюдь не изобрел Машину времени, а лишь симпатия равно как ее хозяин, равным образом симпатия постоянно здесь. Мы без труда дураки, в чем дело? до тех пор ее далеко не разглядели. Будь здоров, Дуглас Сполдинг, оставайся тут, тебе а хуже.

Чарли взял Джона почти руку, в точности вел даму, открыл затянутую сеткой плита веранды да вошел. Дверь отнюдь не хлопнула.

Дуглас придержал ее равным образом в полном молчании последовал ради друзьями.

Чарли прошел сквозь всю веранду, постучал да отворил янус во дом. Все трое, вытянув шеи, заглянули путем длинную темную переднюю на комнату, идеже аристократия был зеленоватый, чахоточный равно какой-то водянистый, правильно на подводной пещере.

— Полковник Фрилей! Молчание.

— Он безграмотный очень-то мирово слышит, — шепнул Чарли. — Он говорил: «Прямо входи да покричи погромче». Полковник!

Ничего. Только откуда-то сверху, крутясь, сыпалась прах да оседала нате геликоидальный лестнице. Потом изо пирушка подводной комнаты-пещеры донесся водевильный шорох.

Мальчики оглядка прошли при помощи прихожую равным образом заглянули во комнату — дальше лишь равным образом было что-нибудь старичина ну да кресло. И чем-то они походили побратим сверху друга — пара такие тощие равным образом костлявые, что, кажется, вмиг видны по сию пору суставы равным образом сочленения, видно, идеже прикрепляются мышцы да сухожилия, а идеже планки равно шарниры. А до оный поры во комнате были невежливый дощаной пол, голые стены равно верхушка равно жуть счета тишины.

— Он отнюдь на правах мертвый, — прошептал Дуглас.

— Нет, сие возлюбленный придумывает, гораздо бы уже въехать попутешествовать, — тихо равно аспидски с гордостью сказал Чарли. — Полковник!

Вотан с двух темных предметов на комнате шевельнулся — сие равным образом был полковник; возлюбленный подслеповато поморгал, вгляделся равно расплылся на широчайшей беззубой улыбке.

— Чарли!

— Полковник, сие Дуглас равно Джон, они пришли, чтобы…

— Рад вам, ребята. Садитесь, садитесь. Мальчики некстати уселись возьми пол.

— Но идеже же… — начал было Дуглас. Чарли срочно ткнул его локтем на бок.

— Ты по части чем? — спросил полковник Фрилей.

— Он хотел сказать, идеже а толк, если бы автор сих строк самочки будем говорить. — Чарли шито и крыто подмигнул Дугласу, далее улыбнулся полковнику. — Нам ничуть неча сказать, полковник. Лучше ваш брат расскажите нам что-нибудь.

— Берегись, Чарли. Мы, старики, только лишь равно ждем случая поговорить. Только попроси — равно пойдем трещать, личиной благообразный заржавелый лифт: закряхтел так точно да пополз начинай подъем от этажа получай этаж.

— Чин Линсу, — можно подумать случайно сказал Чарли.

— Как? — переспросил полковник.

— Бостон, — подсказал Чарли. — Девятьсот десятый год.

— Бостон, девятьсот десятый… — Полковник нахмурился. — Ну да, конечно, Чин Линсу!

— Да, сэр, полковник Фрилей.

— Дайте-ка ми вспомнить… — Старик расплывчато забормотал, глас его точно бы уносился вдаль, надо безмятежными водами тихого озера… — Дайте-ка ми вспомнить…

Мальчики ждали.

Полковник по-деловому вздохнул, до этого времени помедлил…

— Первое октября десятого года, медленный хладнодушный осенний вечер, мюзик-холл кабаре на Бостоне… Да, этак оно равным образом было. Народу — битком, равно весь ждут. Оркестр, трубы, занавес! Чин Линсу, значительный ориентальный чудотворец да чародей! Вот он, в сцене. А гляди я, на середине первого ряда. Он кричит: «Фокус не без; пулей! Кто хочет попробовать?» Мой шабер встает равно ну сколько ж для сцене. «Осмотрите ружье, — говорит Чин Линсу. — Теперь пометьте пулю. Вот так. Теперь стреляйте меченой одна нога здесь изо сего самого ружья по прямой ми во лицо, а мы буду защищать бери другом конце сцены равным образом поймаю пулю зубами!»

Полковник Фрилей перевел стиль равным образом умолк.

Дуглас глядел возьми него умереть и малограмотный встать до сей времени глаза, удивленный равно зачарованный. Иван Хаф да Чарли нисколько оцепенели. Старик паки заговорил, возлюбленный сидел неподвижно, безошибочно каменный, лишь уста шевелились.

— «Готовься, целься, пли!» — кричит Чин Линсу. Трах! Гремит ружье. Трах! Чин Линсу вскрикивает, шатается, падает, рожа залито кровью. Шум, гам, чистилище кромешный, целое вскакивают бери ноги. Что-то неудовлетворительно из ружьем. Кто-то говорит: «Мертв». И верно. Мертв. Ужасно, ужасно… Никогда малограмотный забуду… Лицо по правилам алая маска, занавес души опускается, дамское сословие плачут… Девятьсот десятый год… Бостон… Театр варьете… Бедняга… Бедняга…

Полковник Фрилей черепашьим ходом открывает глаза.

— Бог твоя милость мой, полковник, — говорит Чарли. — Вот контия ужас до чего этак здорово. А об эту пору хоть куда бы ради Поуни Билла.

— Про Поуни Билла?

— Вы о ту пору покамест были во прериях, давно, на восемьсот семьдесят пятом…

— Поуни Билл… — Полковник наобум лазаря двигался закачаешься тьме. — Тысяча восемьсот семьдесят пятый… Да, ты да я от Поуни Биллом ждем бери пригорке, во самом грудь прерии… «Шш-ш, — говорит Поуни Билл. — Слушай!» Прерия — в духе огромная сцена, совершенно готово, минута завязываться грозе. Раскат грома. Сначала глухой. Еще раскат. На сей однова ближе, громче. И закачаешься всю ширь прерии, в какой степени предостаточно глаз, надвигается зловещая бурая туча, полная черных молний, — стелется низко-низко, миль полтинник на ширину, миль полсотни во длину, легуа во высоту равным образом всего делов для инч через земли. А пишущий эти строки стою возьми пригорке равным образом кричу: «Господи, помилуй!» Земля бьется, аккуратно обезумевшее сердце, ребятки, верно сердце, охваченное ужасом. Я трясусь по образу осиный лист. Земля дрожит. Трах-тарарах, грохочет гром. Так да громыхает. Ох, вроде возлюбленная гремела, каста гроза, да постоянно надвигалась, наступала да поголовно поднебесная закрыла каста туча. «Это они!» — кричит Поуни Билл. И нимбус буква была безграмотный туча, а песок! Не пар, невыгодный дождь, нет, а песок, его взмело со всей прерии, не без; высохшей жухлой травы, дьявол был по образу страсть самого тонкого помола, равно как цветочная пыльца, равным образом в такой мере равным образом сверкал для солнце, благодаря тому что зачем нынче да солнцепек появилось во небе. Я снова на правах закричу… Отчего? Да оттого, который эту пылинка лже- адское страсть пронизало, как бы занавес отдернули нате свету — равно туточки ваш покорный слуга их увидал, мамой клянусь вам, увидал своими глазами! То было великое полчища древних прерий — бизоны равным образом буйволы!

Полковник умолк; когда-никогда согласие стала невыносимой, спирт продолжал:

— Головы — безошибочно кулаки великана-негра, туловища — равно как паровозы. Будто получи и распишись западе выстрелили двадцать, пятьдесят, двести тысяч пушек, равно снаряды сбились от пути равно мчатся, рассыпая огненные искры, лупилки у них что горящие угли, равно во без дальних слов они не без; грохотом канут на пустоту…

Пыль взметнулась для небу, смотрю — развеваются гривы, проносятся горбатые спины — все море, черные косматые волны вздымаются равно опадают… «Стреляй! — кричит Поуни Билл. — Стреляй!» А аз многогрешный стою равно думаю — мы ж не откладывая в духе божья кара… равно гляжу, а мимо бешеным обильно мчится яростная силища, аккуратно норд посреди дня, определённо нескончаемая похоронная процессия, черная равно сверкающая, горестная равным образом невозвратимая, а нешто дозволено гвоздить на похоронную процессию, вроде вас скажете, ребята? Разве сие можно? В оный пора ваш покорнейший слуга хотел лишь только одного — чтоб пыль в который раз скрыл через меня сии черные, грозные силуэты судьбы, по образу они сталкиваются равным образом бьются дружок по части друга во диком смятении. И представьте, ребята, порошина равным образом то правда осела равным образом скрыла миллиончик копыт, которые подняли сполна данный гром, завихрение да бурю. Поуни Билл, выругался согласен в духе стукнет меня соответственно руке! Но мы был рад, который малограмотный тронул эту тучу тож силу, которая скрывалась на ней, ни единой крупинкой свинца. Так бы по сию пору равно стоял равно смотрел, наравне само эпоха везет мимо получи громадных колесах, подина покровом бури, сколько подняли бизоны, да уносится дружно вместе с ними на вечность.

Час, три, полдюжины часов прошло, доколь буран безвыгодный унеслась ради даль ко людям, никак не таким добрым, во вкусе я. Поуни Билл черт знает куда исчез, мы остался один, аз многогрешный положительно оглох равно точно бы окаменел. Потом пошел, сто миль бери зюйд шел вплоть до ближайшего города, да малограмотный слышал человеческих голосов, да радоваться был, почто далеко не слышу. Хотелось, чтоб на ушах до этого времени звучал настоящий гром. Я равно теперь его слышу, особенно летом, чисто на такие дни, во вкусе нынче, когда-когда надо озером стеной нужно дождь… устрашающий, ни нате в чем дело? безвыгодный подобный грохот… Вот бы да вас когда-нибудь его услыхать…

В полумраке великий носище полковника Фрилея только-только просвечивал, ровно белая головка фарфоровая чашка, во которую налили бог слабого равно символически теплого апельсинового чая.

— Он заснул? — спросил к концу Дуглас.

— Нет, — ответил Чарли. — Просто перезаряжает близкие батареи.

Полковник дышал сплошь и рядом равно неглубоко, по образу как бы запыхался с долгого бега. Потом некто открыл глаза.

— Да, сэр? — экзальтированно сказал Чарли.

— Здравствуй, Чарли! — И полковник обескураженно улыбнулся остальным ребятам.

— Это Дуглас, а вишь сие — Джон, — сказал Чарли.

— Рад познакомиться, мальчики. Мальчики поздоровались.

— Но идеже же… — начал который раз Дуглас.

— Ох да блаженненький но ты! — Чарли ткнул Дугласа во бок, впоследствии повернулся ко полковнику: — Вы говорили, сэр…

— Я кое-что говорил? — пробормотал старик.

— Про войну Севера да Юга, — негромко подсказал Иван Хаф. — Он ее помнит?

— Помню ли мы гражданскую войну? — встрепенулся полковник. — Ну вновь бы! — Голос его задрожал, равным образом спирт вновь закрыл глаза. — Все, всё-таки помню, вишь только… возьми чьей а стороне моя особа сражался?

— А какого цвета у вы был мундир?.. — спросил Чарли.

— Цвета начинают путаться, — прошептал полковник. — Они тускнеют. Я вижу подле солдат, же сделано издревле неграмотный помню, какие получай них шинели равно кепи — серые сиречь синие. Я родился во штате Иллинойс, учился на Вирджинии, женился на Нью-Йорке, землянка построил на Теннесси, а теперь, почти прекращение жизни, имя богу, ещё здесь, на Гринтауне. Теперь ваш брат понимаете, вследствие этого у меня до сей времени цвета перепутались?

— Но чай вас помните, до какую сторону гор дрались? — Чарли говорил абсолютно тихо. — Солнце вставало по правую сторону с вам или — или слева? Вы шли ко Канаде иначе для Мексике?

— Иногда гелиос чаятельно бы вставало со стороны моей здоровой руки, правой, а порой — ради левого плеча. И шли наш брат так туда, так сюда. Тому нынче ужак парение семьдесят. За экой долговременный период неудивительно да позабыть, вместе с что за стороны всходило солнце.

— Ну а победы ваш брат какие-нибудь помните? Выиграли но ваша сестра взять хоть какое-нибудь сражение?

— Нет, малограмотный припомню, — кажется откуда-то издалека прозвучал визг старого полковника. — Никто сроду ничто малограмотный выигрывает. В войне не насчет частностей невыгодный выигрывают, Чарли. Все токмо да делают, в чем дело? проигрывают, равно который проиграет последним, просит мира. Я помню как только вечные проигрыши, проигрыш да горечь, а важнецки было всего одно — эпизодически всё-таки кончилось. Вот завершение — это, не возбраняется сказать, выигрыш, Чарльз, так тутовник медянка орудия ни быть чем. Хотя вы-то, конечно, никак не относительно такие победы хотели услыхать, правда?

— Антайтем, — сказал Иван Хаф. — Спроси его относительно Антайтем.

— Я после был.

У мальчиков заблестели глаза.

— Булл Ран, спроси его насчет Булл Ран…

— Я дальше был, — весть бесшумно сказал полковник.

— А по образу про Шайло?

— Я всю бытье его вспоминаю равно говорю себе: застенчивость равным образом срам, ась? такое красивое обозначение сохранилось только лишь во старой военной хронике.

— Ну, значит, ради Шайло. А бастион Самтер?

— Я видел немного погодя первые клубы порохового дыма, — мечтательно сказал полковник. — Многое приходит нате память, жуть многое… Помню песни: «На Потомаке ныне тихо, солдаты по-хорошему спят; подо осеннею луною палатки их блестят…» Помню, помню равным образом дальше: «На Потомаке в настоящее время тихо, всего только плещет волна; часовым убитым далеко не ступить от сна…» А в отдельных случаях они капитулировали, мистер Линкольн вышел бери балкончик Белого на флэту равно попросил капелла выступить «Будьте получи и распишись страже…» А следом одна госпожа изо Бостона некогда под покровом ночи сочинила песню, которая хорэ проживать тысячу лет:

«Видели да мы со тобой своими глазами — царь небесный свой нисходит из неба; спирт попирает лозы, идеже зреют гроздья гнева…» По ночам я, самовластно малограмотный знаю отчего, начинаю переворачивать губами равным образом пою ради себя:

«Слава вам, слава, воины Дикси! Стойте получи страже родных побережий…» равным образом «Когда герои наши со победой возвратятся, их увенчают лавры, их встретит звук оваций…» Сколько песен! Их пели обе стороны, ночной буря относил их ведь получи и распишись юг, в таком случае бери север… «Мы идем, зачинатель наш, Авраам, триста тысяч воинов идут», «Станем лагерем, ребята, разобьем палатки…», «Ура, ура, несем свободы знамя…»

Голос старого вояки понемножку затих.

Мальчики медленно малограмотный шевелились. Потом Чарли повернулся ко Дугласу равным образом спросил:

— Ну что, несомненно тож нет?

Дуглас неудовлетворительно раза шумно вздохнул равным образом ответил:

— Конечно, да. Полковник открыл глаза.

— Что — да? — спросил он.

— Конечно, ваша милость — Машина времени, — пробормотал Дуглас.

Полковник целую вечность смотрел для мальчиков. Потом спросил почти не со страхом:

— Так чисто по образу ваша милость меня называете?

— Да, так, сэр.

— Да, сэр.

Полковник неспешно откинулся получи спинку кресла, посмотрел сверху мальчиков, затем нате близкие руки, дальше уставился сверху мальчишечьих голов держи голую стену.

Чарли встал.

— Пожалуй, нам пора. Всего хорошего, полковник, атя вам.

— Что? Да, итого хорошего, ребята.

Дуглас, Иван равно Чарли получи и распишись цыпочках направились для двери.

Они прошли мимо полковника, напрямик под ним, а некто их чисто равным образом никак не видел.

Когда они вышли получай улицу, с окна второго этажа раздалось:

— Эй!

Все трое вздрогнули равным образом задрали головы.

— Да, сэр.

Полковник высунулся изо окна равным образом помахал им рукой.

— Я думал что касается том, который вас ми сказали, ребята.

— Да, сэр.

— Вы полностью правы! Как сие ми самому никак не пришло во голову? Машина времени, монополия слово, ну, конечно, Машина времени!

— Да, сэр.

— Всего доброго, мальчики. Приходите при случае вздумается, во первый встречный час.

В конце улицы они обернулись — полковник целое единаче махал им рукой изо окна. Они помахали ему во ответ, во всех отношениях троим стало быть некогда сердечность равным образом приятно. Потом айда дальше.

— Пф-ф, пффф, — запыхтел Джон. — Сейчас уеду на прошлое, из-за двунадесять лет. Ду-у-у-у-у! Пффф, пффф.

— Ага, верно, — сказал Чарли, оглядываясь возьми глухой дом. — А гляди вслед за сто полет отнюдь не уедешь.

— Да, после сто далеко не могу, — задумчиво согласился Джон. — Вот сие было бы путешествие! Вот сие Машина!

С постой они шагали во молчании, смотря себя подина ноги. Потом под ними оказался забор.

— Кто перепрыгнет последний, оный девчонка, — сказал Дуглас.

И всю остальную отвали до хаты они называли Дугласа Дорой.


Том проснулся за тридевять земель ради полуночь да увидел, в чем дело? Дуглас скоро пишет вещь во своем блокноте возле свете карманного фонарика.

— Дуг, сколько случилось?

— Как что? Все случилось! Я подсчитываю домашние удачи, Том. Вот смотри: Машина счастья неграмотный получилась, так? Но ми наплевать, у меня весь непропорционально цельный година сделано расписан. Если требуется походить в соответствии с главным улицам Гринтауна, воеже взглянуть окрест да подсмотреть, почто делается во мире, у меня кушать трамвай. А неравно нужно повертеться где-нибудь по части окраинам — стучусь ко обращение Роберте равно девушка Ферн, они заряжают батареи своего электрического автомобильчика — равным образом поехали! Надо пошнырять в области проулкам сиречь перелететь при помощи городьба равно посмотреть, ась? с годами делается, из-за заборами, вслед за домами, вслед садами, — пожалуйста, получай в таком случае питаться новехонькие теннисные туфли. Значит, так: туфли. Зеленый автомобильчик равным образом трамвай. Чего ми до этого времени надо? Но равно сие безграмотный все, Том. Слушай: аз многогрешный хочу проникнуть на такое место, пупок развяжется никому другому невыгодный пробраться, ни одна собака накануне сего равным образом никак не додумается. Если моя особа отправлюсь во тысяча восемьсот девяностый год, в дальнейшем перескочу на тысяча восемьсот семьдесят пятый, а после — во тысяча восемьсот шестидесятый, ваш покорнейший слуга равно как единожды поспею в стрела полковника Фрилея! Вот слушай, что-то аз многогрешный ради сие пишу: «Может быть, родители отродясь отнюдь не были детьми, на худой конец госпожа Бентли равным образом спорит, а маленькие они были или — или большие, а кто-нибудь изо них во что-нибудь бы ведь ни стало стоял у Аппоматокса в летнее время тысяча восемьсот шестьдесят пятого года». И у таких взгляд — во вкусе у индейцев, равно они видят вспять счета дальше, нежели наш брат не без; тобой когда-нибудь там видно будет вперед.

— Звучит здорово. Дуг. А что-нибудь сие значит? Дуглас продолжал писать.

— Это значит, аюшки? они — настоящие путешественники, нам из тобой по дешевой цене из ними невыгодный сравниться. Если полоз адски повезет, наша сестра сможем перемещаться полет сорок, ну-кася пятьдесят, а пользу кого них сие пустяки. Вот кто именно ездит девяносто лет, девяносто пять, сотню, оный самый сущий путешественник.

Фонарик мигнул да погас.

Братья шепотом лежали во лунном свете.

— Том, — шепнул Дуглас. — Мне будет должно узнать на своем опыте безвыездно сии пути. Увидеть все, зачем токмо можно. Но дух — ми полагается проведывать полковника Фрилея даже крата во неделю, а может, равным образом два, равным образом три раза. Он кризис миновал всех других Машин. Он говорит, а твоя милость к твоему сведению слушай. И нежели пуще некто говорит, тем чище чешется надоедать ко всему, сколько очищать вокруг, да все-все разглядеть, все, в чем дело? можно. Он говорит — ты, мол, едешь во таком особенном, необыкновенном поезде — равно верно, круглым счетом оно равно есть! Он равным образом самопроизвольно во нем ездил, равным образом весь знает. А об эту пору пишущий сии строки от тобой едем по части праздник но дороге, лишь только вновь дальше, да приходится столько только увидеть, да понюхать, равно потрогать! Вот равным образом нужно, дай тебе полковник Фрилей нас подтолкнул равно сказал: мол, глядите на оба, запоминайте все-все, каждую секунду! Помнить нужно все, сколько только лишь вкушать в свете. А позже когда-нибудь сам по себе будешь старый-старый, да ко тебе придут ребята, равным образом твоя милость им равным образом поможешь, что полковник нам помогает. Вот вроде оно получается, Том, да ми желательно покрупнее его выслушивать равным образом почаще предпринимать не без; ним во самые дальние путешествия.

Том помолчал. В темноте возлюбленный старался рассмотреть образина брата. Потом спросил:

— Дальние путешествия. Ты сие сам по себе придумал?

— Может, да, а может, равным образом нет.

— Дальние путешествия, — прошептал Том.

— Одно аз многогрешный безошибочно знаю, — сказал Дуглас, закрывая глаза. — От сего по неизвестной причине трабл берет, когда-то в отрыве становится.


Бац!

Хлопнула дверь. На чердаке со старых письменных столов равным образом книжных шкафов взметнулась пыль. Две старушки навалились получи и распишись плита чердака, стараясь запереть ее покрепче. Казалось, у них надо головами взмыла начинай подъем тысяча голубей. Старушки согнулись, правильно почти тяжкой ношей, так чтобы их неграмотный задели звучно хлопающие крылья. Потом выпрямились, удивленно раскрыли рты. Нет, сие отнюдь не голуби, сие через страха зычно стучат их собственные сердца… Стараясь переорать настоящий гром, они заговорили:

— Что автор наделали! Бедный мистер Куотермейн!

— Мы, наверно, его убили! И наверно, кто-нибудь сие видел равным образом погнался из-за нами. Давай посмотрим.

Мисс Ферн равным образом обращение Роберта выглянули во затянутое паутиной чердачное окошко. Внизу, озаренные солнцем, все еще росли дубы равно вязы, в точности равно отнюдь не приключилось страшного несчастья. Мальчишка прошел мимо до тротуару, вернулся, до этих пор раз в год по обещанию прошел мимо и, задрав голову, посмотрел вверх.

На чердаке старушки взглянули дружище в друга, личиной пытались заметить приманка лица на быстром ручье.

— Полиция!

Но внизу пустое место отнюдь не барабанил умереть и никак не встать входную дверь, пустое место безграмотный кричал: «Именем закона!»

— Что сие вслед мальчишка?

— Дуглас, Дуглас Сполдинг! Батюшки мои, сие спирт пришел вступиться нас протащить его нате Зеленой машине! Он нуль далеко не знает. Наша собственная гордыня нас погубила. Гордыня равно буква электрическая штуковина!

— И оный мрачный разъездной агент с Гампорт Фолса. Это дьявол закачаешься во всех отношениях не обессудь со своими уговорами.

Уговоры, разговоры, в точности разогретый дождик стучит по части крыше.

Им неожиданно вспомнился прочий день, второй полдень. Они сидят сверху своей увитой плющом веранде, обмахиваются белыми веерами, а преддверие ними полные тарелки прохладного, вздрагивающего лимонного желе.

И смотри с слепящего солнечного блеска, сверкающая, великолепная, пунктуально ландо сказочного принца, возникла…

ЗЕЛЕНАЯ МАШИНА!

Она скользила. Она как бы нашептывала, ласково, как следует мореходный ветерок. Изящная, можно представить яворовый лист, свежая, как ключевая вода, возлюбленная мурлыкала во вкусе кошка, павой выступая на знойных полуденных лучах. А на машине — разъездной агент изо Гампорт Фолса, его напомаженную голову осеняет панама. Машина получи резиновом ходу, возлюбленная женственно равно сноровисто скользит до выжженному солнцем дочиста тротуару; чисто она, жужжа, подлетает торчмя для нижней ступеньке крыльца, ураганом разворачивается да замирает. Выскочил коммивояжер, поскорей надвинул панаму бери лоб, спасаясь с солнца. В тени широких ее полей блеснула улыбка.

— Меня зовут Уильям Тара! А это… (он нажал грушу, раздался резкость лай)… сие сигнал. — Он приподнял черные, блестящие, как бы шелк, подушки. — Здесь — аккумуляторные батареи! (Пахнуло свежестью, во вкусе за грозы.) — Вот стартер. Сюда ставят ноги. Это — тент, щит ото солнца. А целое совместно — Зеленая машина!

Старушки нате темном чердаке вздрогнули, вспоминая до сей времени это. Глаза у них были закрыты.

— И с какой радости автор никак не закололи его вязальными спицами!

— Ш-ш! Слышишь?

Внизу неизвестный стучался во дверь. Потом удар прекратился. Через мешок прошла барышня равным образом скрылась во соседнем доме.

— Да сие Лавиния Неббс, да во руках у нее пустобрюхая чашка. Наверно, хотела прибрать для рукам у нас сахару.

— Обними меня, ми страшно.

Они вдругорядь зажмурились. И опять-таки замелькали воспоминания. Старая соломенная растрепа нате кованом сундуке нечаянно шевельнулась, верно ею помахал оный разъездной агент с Гампорт Фолса.

— Чайку стойком вместе с ледника? Спасибо, не без; удовольствием выпью.

В тишине слышно было, в духе возлюбленный глотал прохладительное питье. Потом уставился держи старушек, согласно правилам доктор, кто из через своего круглого зеркала заглядывает вы на глаза, на носище да на горло.

— Уважаемые дамы, обе ваша сестра — зверски энергичные особы. Это враз видно. Восемьдесят планирование для того вам — чистые пустяки! (Он небрежно щелкнул пальцами.) Но имейте на виду: настанут трудные времена, вас хорэ некогда, пугающе некогда, равно вас понадобится друг; дружище во беде — настоящий друг, малограмотный приближенно ли? И сим другом способен ради вам двухместная Зеленая машина!

И некто устремил лучащийся глаза нате особенный сенсационный изделие — зеницы у него в свой черед были зеленые, стеклянные, верно у чучела лисы. Машина блестела нате солнце, новенькая, уже пахнущая краской, равным образом ждала их; удобная, уютная, верно козетка с гостиной, поставленная нате колеса.

— В ней спокойно, как бы возьми пуховой перине. — Его дыханье покладисто касалось их лиц. — Послушайте. Ни звука, ни шороха! Все электрическое. Надо только лишь первый попавшийся раут перезаряжать батареи у себя во гараже.

— А внезапно она… в таком случае есть… — Младшая инокиня отпила хлебок ледяного чая. — А неграмотный может возлюбленная хлопнуть нас током?

— Совершенно исключено!

Он кинулся на машину, улыбаясь закачаешься сполна рот, болезнь его сверкали; в некоторых случаях после драки кулаками не машут к вечеру возвращаешься домой, где-то улыбается против анонс зубного порошка.

— В гости, получи чашку чая! — Машина описала пластический круг, согласно правилам поход вальса. — В клуб, попиликать на бридж. Провести встреча не без; друзьями. На праздник. На прошенный обед. На число рождения. На ленч «Дочерей американской революции». — Машина упорхнула, со мягким рокотом покатила прочь, безошибочно готовая спрятаться навсегда, так туточки а негромко развернулась в своих резиновых шинах равно подкатила ко крыльцу. Коммивояжер сидел презрительный тем, в чем дело? приближенно изумительно понимает женскую натуру. — Управлять ею легко. Трогается со места да тормозит изысканно равно бесшумно. Не требует водительских прав. В жаркие полоса ее продувает ветерком. Да сколько басить — безграмотный машина, а мечта! — Машина скользила мимо крыльца, вспять равным образом вперед, а дьявол сидел, закинув голову, восторженно закрыв глаза, напомаженные шерсть его развевались за ветру.

Потом симпатия истомленно равно вежливо взошел по части ступеням нате веранду, держа панаму на руке, оглянулся равным образом посмотрел бери машину, превосходно выдержавшую однако испытания, что смотрит набожный для жертвенник вместе с детства знакомой церкви.

— Сударыни, — сказал дьявол вкрадчиво. — Двадцать число долларов единовременно, равно потом, возьми протяжении двух лет, соответственно червон долларов на месяц.

Ферн первой сошла вместе с крыльца да села на машину. Конечно, ей было страшновато. Но у нее чесались руки. Наконец возлюбленная подняла руку равно отважилась выжать резиновую грушу сигнала.

Раздался краткий лай.

Роберта самозабвенно взвизгнула да перегнулась вследствие ограда крыльца.

Коммивояжер ликовал дружно со ними. Он свел старшую сестру не без; крыльца, шумно восторгался машиной да на в таком случае а момент доставал перышко да шарил во своей панаме во поисках какого-нибудь клочка бумаги.


— Вот в такой мере да мы от тобой ее равно купили, — вспоминала нынче держи чердаке девушка Роберта, самочки ужасаясь настоль дерзкому поступку. — Все сие следует было предвидеть! Да я-то век считала, что-нибудь на этой машине кушать нечто сумасбродное, во вкусе на карусели, которую привозит из на лицо живущий по-под забором цирк.

— Но твоя милость но знаешь, у меня сейчас столько полет болит нога, — как следует оправдываясь, возразила Ферн. — Да равно твоя милость вечно устаешь, нет-нет да и ходишь пешком. И ми казалось, сколько ездить на машине — сие таково утонченно, в такой мере величественно. Будто на старину, в некоторых случаях женская средина человечества носили кринолины. Они можно представить плыли объединение воздуху! И наша Зеленая станок равным образом плыла, в такой мере ровным счетом равным образом величаво!

Точь-в-точь напитки лодочка, регулировать получи невидаль нетрудно — к твоему сведению себя поворачивай рукоятку, исключительно да всего.

Ах, какая сие была чудесная, упоительная теленеделя — волшебные дни, полные золотого света: машина, жужжа, проплывает объединение тенистому городу, ровно швербот по части сонной, недвижной реке, а твоя милость сидишь, презрительно выпрямившись, улыбаешься встречным знакомым, не сморгнув глазом выбрасываешь морщинистую руку рядом каждом повороте, а держи перекрестках выжимаешь изо резиновой груши хриплый лай; в некоторых случаях берешь раздаться Дугласа иначе Тома Сполдинга тож уже какого-нибудь мальчишку изо тех, что, кучеряво болтая, бегут подле не без; машиной. Предельная проворство — пятнадцать неспешных равным образом приятнейших миль во час. Так они катили насквозь летнее солнцепек равно насквозь тени, а мимо проплывали деревья, бросая держи их лица мимолетные пятна да блики, равно вновь орудие появлялась да еще раз исчезала, как следует древлий фантом получай колесах.

— И следует же, ради сегодня… — прошептала Ферн. — Ах, приходится же!

— Это был бедный случай.

— Да, же наш брат удрали, а сие уж преступление. Это произошло сегодня. Пахло кожаными подушками сиденья да до сей времени их собственными привычными старыми духами, которыми вслед за десятки полет пропахло постоянно их бельище равным образом платье, — текущий аромат струился вслед, от случая к случаю Зеленая орудие неслышно двигалась объединение маленькому, оглушенному зноем городку.

Все сотворилось ахти быстро. Улицы накалил зной, того во полдень, в некоторых случаях прикрыться через палящего солнца позволено было лишь на тени деревьев, что-то нависали с соседних садов, орудие женственно вкатилась получи и распишись дорога равным образом дошла перед угла, сигналя из всех сил. И вдруг, верно чертик изо коробочки, пред ней невесть отколе вырос мистер Куотермейн.

— Осторожно! — взвизгнула девушка Ферн.

— Осторожно! — взвизгнула обращение Роберта.

— Осторожно! — взвизгнул мистер Куотермейн.

Старушки на ужасе ухватились побратанец после друга, и так брать нужно было, конечно, после тормоза.

Устрашающий худо слышит удар. Зеленая автомобиль покатила ниже во ярком солнечном свете, по-под тенистыми каштанами, мимо яблонь, сверху которых сейчас наливались яблоки. Водан только лишь присест старушки оглянулись — равным образом то, что-нибудь они увидели, наполнило их души несказанным ужасом.

Куотермейн лежал сверху тротуаре, неозвученный да неподвижный.

— Дожили! — бедственно говорила пока что обращение Ферн, сидя в чердаке, идеже сгущалась тьма. — Ох, благодаря тому наш брат никак не остановились! Зачем да мы не без; тобой удрали!

— Ш-ш! — Обе прислушались Внизу паки некоторый стучался на дверь. Потом шлепанье прекратился, да во тусклом свете сумерек сообразно лужайке прошел мальчик.

— Это исключительно Дуглас Сполдинг — наверно, хотел снова разок прокатиться.

И обе худо вздохнули.


Проходили часы. Солнце клонилось для закату.

— Мы торчим в этом месте общий день, — утомленно сказала в конечном счете Роберта. — Но малограмотный можем а наша сестра испортить в чердаке три недели, все еще всё-таки забудут, что-нибудь случилось.

— Мы легко умрем со голоду.

— Что а нам делать? Как твоя милость думаешь, кто-нибудь видел равным образом выследил нас?

Они поглядели союзник возьми друга.

— Нет. Никто неграмотный видел.

Город затихал, закачаешься всех домишках зажигались огни. Снизу доносился дух политой травы да стряпни — хоть куда готовили ужин.

— Пора оценивать птица бери плиту, — сказала девушка Ферн. — Через десяток минут вернется Фрэнк.

— Очень зверски шествовать вниз.

— Если Фрэнк увидит, что-то нас нет, дьявол позвонит во полицию. Тогда короче до этих пор хуже.

За окном души темнело. Теперь они сделано да корешок друга отнюдь не могли распознавать во туманной мгле.

— Как твоя милость думаешь, возлюбленный умер? — спросила обращение Ферн.

— Мистер Куотермейн? Молчание.

— Кто а еще…

Роберта ответила безграмотный сразу:

— Посмотрим на вечерней газете. Они открыли калитка чердака равно трусливо оглядели лестницу.

— Если Фрэнк узнает, дьявол отнимет у нас Зеленую машину… А во ней в такой мере славно ездить… смотри цельный город, равно равнодушный ветерок обдувает лицо…

— А я ему безвыгодный скажем.

— Не скажем?

Поддерживая наперсник дружку, они спустились за скрипучим ступеням, так равно работа останавливаясь, в надежде прислушаться. Добрались накануне кухни, заглянули во кладовую, испуганными глазами посмотрели изумительный безвыездно окна равным образом едва принялись поджаривать бифштекс. Минут пятерка выздороветь на молчании, в дальнейшем Ферн неутешительно подняла шары получай Роберту.

— Я видишь целое думаю. Мы старые равно немощные, а облегчать на этом безвыгодный позывает аж самим себе. Мы стали опасны на общества. И виноваты, в чем дело? удрали…

— Как но быть?

И ещё воцарилось молчание; забыв касательно шипящей сковородке, сестры глядели побратим нате друга.

— Мне кажется… — Ферн целый век неграмотный отрывала бельма ото стены, — воспрещается нам более ездить сверху Зеленой машине.

Высохшей рукой Роберта взяла со стола тарелку, правда в такой мере равным образом застыла.

— Никогда?

— Никогда.

— Но разве… ужели пишущий сии строки должны… нимало с нее отказаться? Может, ежели и бы оставим ее у себя? Ферн подумала.

— Это, наверно, можно.

— Все-таки утешение. Пойду выключу батареи. В дверях Роберта столкнулась не без; Фрэнком, их младшим братом, токмо пятидесяти шести планирование ото роду.

— Добрый вечер, сестрички! — крикнул он. Роберта безмолвно протиснулась мимо него на проем и, вышла во нехолодный сумрак. Брат принес газету, Ферн словно по мановению волшебного жезла выхватила ее у него изо рук. Вся дрожа, симпатия усердный шарила глазами по мнению страницам равным образом напоследках со вздохом отдала газету Фрэнку.

— Сейчас видел получай улице Дугласа Сполдинга. Он просил подать вы обеим, с тем ваша сестра далеко не беспокоились: дьявол однако видел равным образом постоянно во порядке. Что это, собственно, значит?

— Понятия малограмотный имею.

Ферн отвернулась да принялась сыскивать во кармане назализованный платок.

— Ох медянка сии ми мальчишки!

Фрэнк протяжно смотрел на спину сестре, попозже пожал плечами.

— Похоже, который бегло ужинать? — спросил симпатия добродушно.

— Да, сейчас. Ферн накрыла в стол.

Во дворе рявкнул автомобильный рожок. Раз, другой, беспристрастный — глухо, можно представить издалека.

— Это единаче что такое? такое? — Фрэнк выглянул с окна кухни во темноту. — Что тама делает Роберта? Смотри-ка, возлюбленная сидит на Зеленой машине да тычет пальцем на резиновую грушу.

В темноте неслышно равным образом жалобно, пунктуально вопль раненого звереныша, раздался отбой машины, затем до этот поры равным образом еще.

— Что сие со ней стряслось? — нетерпимо спросил Франк.

— Оставь ее во покое! — закричала Ферн. Франк удивленно поднял брови. Через побудь на месте во кухню тихонько, ни получи и распишись кого отнюдь не глядя, вошла Роберта, равным образом целое трое сели ужинать.


Раннее-раннее утро, первые отсветы зари нате крыше ради окном. Все листья бери деревьях вздрагивают, отзываясь в малейшее ветер предрассветного ветерка. И видишь около далеко, ради поворота, нате серебряных рельсах появляется трамвай, вразвалку получи и распишись четырех маленьких серо-голубых колесах, ярко-оранжевый, на правах мандарин. На нем эполеты мерцающей меди да сладкий окантовка проводов, равно канареечный звонок голосисто звякает, еле обветшалый вожатый стукнет согласно нему ногой во стоптанном башмаке. Цифры получи и распишись боках трамвая равным образом спереду ярко-золотые, в качестве кого лимон. Сиденья аккуратно поросли прохладным зеленым мхом. На крыше чисто занесен необъятный кучерской бич, держи бегу спирт скользит согласно серебряной паутине, протянутой пискливо внутри деревьев. Из всех окон, лже- ладаном, пахнет всепроникающим голубым равно загадочным запахом летних гроз равно молний.

Трамвай звенит по окаймленных вязами улиц, равно обтянутая серой перчаткой власть вожатого ещё раз равно паки нетрудно касается рукояток.


В юг вожатый остановил тьма посредь квартала да высунулся на окошко.

— Эй!

И, завидев лозунговый мах серой перчатки, Дуглас, Чарли, Том, всё-таки мальчишки равным образом девчонки просто-напросто квартала стремительно скатились из деревьев, побросали во траву скакалки (они беспричинно да остались лежать, ровно белые змеи) да побежали для трамваю; они расселись сообразно зеленым плюшевым сиденьям, равным образом ни одна душа вместе с них отнюдь не спросил дерьмовый платы. Мистер Тридден, вожатый, положил перчатку бери прореха кассы равным образом повел электрическая карета опосля по части тенистым улицам, звонко звякая звонком.

— Эй, — сказал Чарли, — пупок развяжется сие наша сестра едем?

— Последний рейс, — ответил Тридден, глядючи в будущем в бегущие на седьмом небе по-над вагоном провода. — Больше трамвая неграмотный будет. Завтра пойдет автобус. А меня отправляют нате пенсию, вишь как. И благодаря этому покатайтесь напоследок, по всем статьям бесплатно! Осторожно!

Он срыву повернул медную рукоятку, трамвайчик заскрипел да вкрутую свернул, описывая бесконечную зеленую петлю, да само минута получи и распишись во всем белом свете замерло, только лишь Тридден равно мелюзга плыли на его удивительной машине бог знает куда вдали за нескончаемой реке…

— Напоследок? — переспросил озадаченный Дуглас. — Да вроде а так? И без участия того до этого времени плохо. Зеленой аппаратура сильнее нет, ее заперли во гараже, равно деньги ее с того места малограмотный вызволишь! И мои новые теннисные туфли еще становятся совершенно старыми равным образом бегут совершенно протяжнее равно медленнее! Как а моя персона днесь буду? Нет, нет… Не могут они убрать трамвай! Что ни говори, сарай — сие никак не трамвай! Он равно шумит безвыгодный так, рельсов у него нет, проводов нет, некто да искры никак не разбрасывает, да рельсы песком отнюдь не посыпает, так точно равным образом колер у него никак не такой, равным образом звонка нет, да подножку возлюбленный неграмотный спускает!

— А как-никак верно, — подхватил Чарли. — Страх люблю смотреть, нет-нет да и трам спускает подножку: стоймя гармоника!

— То-то равно оно, — сказал Дуглас.

Тут они приехали получи конечную остановку; впрочем, серебряные рельсы, заброшенные восемнадцать полет назад, бежали середи холмов дальше. В тысяча девятьсот десятом году трамваем ездили получи и распишись загородные прогулки во Чесмен-парк, прихватив огромные корзины от провизией. С тех пор рельсы эдак равным образом остались ржаветь середи холмов.

— Тут-то я равно поворачиваем назад, — сказал Чарли.

— Тут-то твоя милость равно ошибся! — И мистер Тридден щелкнул выключателем аварийного генератора. — Поехали!

Трамвай дернулся, скользнул объединение рельсам и, оставив паровозиком городские окраины, покатился вниз, на долину; возлюбленный так вылетал получи душистые, залитые солнцем лужайки, в таком случае нырял лещадь тенистые деревья, идеже несло грибами. Там равным образом сям колею пересекали ручейки, паргелий просвечивало чрез листву деревьев, по правилам через зеленое стекло. Вагон, тихонько бубня нечто относительно себя, скользил согласно лугам, усеянным дикими подсолнухами, мимо давнёхонько заброшенных станций, усыпанных, что конфетти, старыми трамвайными билетами, да за ради лесным рекой устремлялся на летние леса.

— Трамвай — некто пусть даже пахнет по-особенному, — говорил Дуглас. — Ездил моя особа на город ветров получи и распишись автобусах: у тех какой-то с банком запах.

— Трамвай неумеренно неторопливо ходит, — сказал мистер Тридден. — Вот они равным образом хотят впустить в области городу автобусы. И ребят во школу равно как станут возить на автобусах.

Трамвай взвизгнул равно остановился. Тридден достал с высоты птичьего полета корзину от провизией. Ребята романтически завопили равным образом дружно из ним потащили корзину сверху траву, туда, идеже родничок впадал во молчаливое озеро; после этого в дни оны поставили эстраду ради оркестра, да в настоящее время возлюбленная нимало рассыпается на прах.

Они сидели возьми траве, уплетали сандвичи со ветчиной, свежую клубнику равным образом яркие, блестящие, правильно восковые, апельсины, равным образом Тридден рассказывал, в качестве кого счета планирование взад здесь в области вечерам нате разукрашенной эстраде играл оркестр: музыканты из всех сил трубили во медные трубы, пухленький дирижер, обливаясь потом, ревностно размахивал палочкой; во высокой траве гонялись кореш вслед другом ребятишки да мелькали светлячки, а согласно дощатым мосткам, постукивая каблуками, так сказать играя нате ксилофоне, расхаживали дамы во длинных платьях не без; высокими стоячими воротниками равно сильный пол на таких тесных накрахмаленных воротничках, что-то того да видишь задохнутся. Вот они, остатки сих мостков, всего-навсего вслед за долгие годы доски сгнили равным образом превратились на какое-то деревянное месиво… Озеро лежало молчаливое, голубое равным образом безмятежное, рыбец медлительно плескалась во блестящих камышах, а водитель весь говорил да говорил, равным образом дети казалось, почто они перенеслись на какое-то иное время, равным образом мистер Тридден стал предисловий держи чудо молодой, а ставни у него горят, во вкусе голубые электрические лампочки. День проплывал сонно, бестревожно, ноль без палочки никуда отнюдь не спешил, со всех сторон их обступал лес, равно ажно припек что остановилось в одном месте, а баритон Триддена поднимался да падал, да стрекозы сновали на воздухе, рисуя золотые невидимые узоры. Пчела забралась на цветочек да жужжит, жужжит… Трамвай стоял молчаливый, пунктуально заколдованный орган, поблескивая во солнечных лучах. Ребята ели спелые вишни, а в руках у них весь уже держался духовой аромат трамвая. И эпизодически теплехонький ветерок шевелил в них одежду, ото нее в свой черед проницательно тянуло трамваем.

В небе из криком пролетела дикая утка.

Кто-то вздрогнул.

— Ну, период домой. Отцы правда матери, зачем доброго, подумают, который моя персона вам украл.

В темном трамвае было тихомолком равным образом прохладно, положительно по образу во аптеке, идеже торгуют мороженым. Присмиревшие ребята повернули зашуршавшие плюшевые сиденья равно уселись задом ко тихому озеру, для заброшенной эстраде равным образом дощатым мосткам, которые выстукивают по-под ногами звонкую деревянную песенку, разве следовать по мнению ним по-под берега во часть страны.

Дзинь! Под башмаком Триддена звякнул звонок, равным образом трам помчался назад, путем выкос не без; увядшими цветами, отколе уж ушло солнце, вследствие перелесок равным образом город, равно тута кирпич, магистралей равным образом деревцо ровно стиснули его со всех сторон; Тридден затормозил да выпустил детей в тенистую улицу.

Чарли равно Дуглас последними остановились у открытой двери на пороге тем, равно как перейти порог бери складную подножку; они хищно втягивали ноздрями воздух, исполненный электричеством, равно малограмотный сводили зеницы от перчаток Триддена получай медной рукоятке.

Дуглас погладил желто-зеленый нежный мох сиденья, покамест присест оглядел серебро, медь, темно-красный, как бы вишня, потолок.

— Что ж… До свиданья, мистер Тридден!

— Всего вы доброго, ребята.

— Еще увидимся, мистер Тридден.

— Еще увидимся.

Раздался чуть слышный ложечка — сие закрылась дверь. Подобрав вытянутый ребристый язычище портативный подножки, трали-вали черепашьим ходом поплыл во послеполуденный зной, резче солнца, всё оранжевый, вроде мандарин, блистающий золотом рукояток да цифр для боках; свернул вслед за древний угловая точка равным образом скрылся, пропал с глаз.

— Развозить школьников на автобусах! — уничижительно фыркнул Чарли, идя для обочине тротуара. — Тут медянка во школу никоим образом отнюдь не удастся опоздать. Придет из-за тобой из первых рук ко твоему крыльцу. В жизни никуда об эту пору отнюдь не опоздаешь! Вот жуть, Дуг, твоя милость всего-навсего подумай!

Но Дуглас стоял держи лужайке да наглядно видел, зачем короче завтра: пролетариат зальют рельсы горячим варом, равно впоследствии десятая спица ажно далеко не догадается, в чем дело? бог знает когда тогда шел трамвай. Но нет, нынче равным образом ему, равным образом сим ребятам единаче самое многое парение малограмотный оставить этой серебряной дорожки, сколечко ни заливай рельсы варом. Настанет такое утро, по осени ли, в зимнее время другими словами весной: проснешься — и, коли безвыгодный приблизиться ко окну, а остаться во теплой, уютной постели, неизбежно услышишь, на правах черт-те где далеко, незначительно слышно бежит равным образом звенит трамвай.

И на изгибе утренней улицы, нате широком проезде, посередь ровными рядами платанов, вязов равным образом кленов, на тишине, накануне тем по образу начнется дневная жизнь, услышишь следовать домом знакомые звуки. Словно затикают часы, кажется покатится со грохотом десяток железных бочонков, словно бы затрещит крыльями получай заре большущая-пребольшущая стрекоза. Словно карусель, что четвертушка электрическая буря, что голубая молния, мелькнет равно исчезнет, зазвенит звонком трамвай! И зашипит, правильно сифон со содовой, опуская равным образом опять поднимая подножку, — равно опять качнется сон, вагонетка поплывет своим путем, весь опосля равно ниже по части своим потаенным, давнёшенько схороненным рельсам для какой-то своей потаенной, давнёхонько схороненной цели…


После ужина погоняем мяч? — спросил Чарли.

Ясно, — ответил Дуглас. — Ясно, погоняем.


Сведения насчёт Джоне Хафе, двенадцати лет, беда просты равно умещаются только на нескольких строках. Он умел разыскивать выжимки безграмотный похуже любого следопыта изо племени Чокто либо Чероки, умел сигануть напрямую из неба, на правах шимпанзе от лианы, оставался по-под водным путем аж двум минуты да успевал вслед сие пора оплыть внизу в соответствии с течению полусотня ярдов. Мячи, которые ему подавали, некто отбивал лично во яблони, равно огульно новина потоком сыпался получи землю. Он перескакивал после шестифутовые заборы фруктовых садов, взлетал к верховью соответственно ветвям и, наевшись под завязку персиков, спускался наверх быстрей всех мальчишек. Он умел греготать нате бегу. Свободно держался для лошади. Не задира. Добрая душа. Волосы у него были темные равно кудрявые, а хлебогрызка — белые наравне сахар. Он помнил на память болтология всех ковбойских песен да волею учил им всякого, кто такой об этом попросит. Знал названия всех полевых цветов, знал, нет-нет да и взойдет равно зайдет луна, в отдельных случаях полноте сейша равным образом когда-никогда — отлив. Словом, в целях Дугласа Сполдинга Евгений Хаф был единственным божеством, которое обитало на Гринтауне, штаты Иллинойс, во двадцатом веке.

И во они со Дугласом бродят ради городом, дата который раз теплешенький равным образом круглый, по правилам камешек, там по-над головой небо, как следует голубая опрокинутая чаша, ручьи сверкающими прозрачными струями разбегаются по части белым камням. Да, известный день, отчётливый равно чистый, наравне огонек свечи.

Дуглас шел чрез таковой день-деньской равно думал, что такое? что-то около короче вечно. Все вкруг такое отчетливое, законченное. И душок травы летит напрямую предварительно тобой со скоростью света. Рядом — друг, свистит, на правах скворец, подбрасывает ногой комья земли, а твоя милость скачешь, верно верхами в лихом скакуне, по мнению пыльной тропинке да звенишь во кармане ключами, да однако чрезвычайно хорошо, весь позволительно прикоснуться рукой; целое во мире на носу равным образом понятно, равно таково короче всегда.

Такой знатный был настоящий день, да против всякого чаяния барашки поползло сообразно небу, закрыло солнопек — равно постоянно окрест потемнело.

Евгений Хаф еще до некоторой степени минут на ухо нечто говорил. И видишь Дуглас остановился получи тропинке в духе врытый равным образом посмотрел бери него.

— Погоди-ка: который твоя милость сказал?

— Ты но слышал, Дуг.

— Ты равным образом вправду… твоя милость уезжаешь?

— У меня стрела-змея да квитанция питаться в поезд, смотри он, во кармане. Ду-ду-у! Пф-пф-пф, чух-чух-чух… Ду-ду-ду-у-у-у!

Голос его мало-помалу замер.

Евгений возвышенно вынул с кармана железнодорожный билет, равным образом обана посмотрели сверху зелено-желтый кусочек картона.

— Сегодня! — сказал Дуглас. — Вот приблизительно раз! Мы ж нынче собирались исполнять во семафор да на статуи! Как а сие приближенно вдруг? Весь времена твоя милость шелковица был, на Гринтауне. А днесь сразу сорвешься равно уедешь? Да как бы а это?!

— Понимаешь, — сказал Джон, — папаша сделал работу во Милуоки. Но прежде сегодняшнего дня да мы из тобой вновь внятно безвыгодный знали…

— Вот эдак раз! Да фактически сверху пирушка неделе баптисты устраивают пикник, а в дальнейшем на День труда склифосовский немалый карнавал, а со временем преддверие Дня всех святых… Неужели твой гора безвыгодный может подождать?

Евгений покачал головой.

— Вот беда, — сказал Дуглас. — Дай-ка аз многогрешный сяду. Они уселись около старым дубом, бери праздник стороне холма, откуда родом виден был город, равно стали смотреть вниз, а припек разбрасывало кругом них широкие дрожащие тени, равно перед деревом было прохладно, равно как на пещере. Вдали, внизу лежал город, одетый дымкой зноя, однако окна на домах были распахнуты настежь. Дугласу желательно кинуться туда, во город, — может, возлюбленный всей тяжестью, всей громадой, всеми домами замкнет Джона во бугель равным образом никак не даст ему выходить равно удрать.

— Но автор сих строк а друзья, — бездарно сказал он.

— И во всякое время останемся друзьями.

— Ты сможешь заезжать взять хоть разок на неделю, а?

— Папа говорит, токмо раза двуха во год. Все-таки восемьдесят миль.

— Восемьдесят миль — сие нисколько недалеко! — закричал Дуглас.

— Конечно, нимало недалеко, — подтвердил Иван Хаф.

— У моей бабушки кушать телефон. Я буду тебе звонить. Или, может, пишущий сии строки соберемся на твои края. Вот короче здорово! Иван век молчал.

— Давай поговорим ради что-нибудь, — предложил Дуглас.

— Про что?

— Тьфу, пропасть! Да фактически однова твоя милость уезжаешь, нужно перешепнуться насчет миллиончик всяких вещей. Про почто пишущий сии строки бы говорили вследствие месячишко равным образом до сего поры позже. Про богомолов, для цеппелины, оборона акробатов равным образом шпагоглотателей! Давай по образу как бы твоя милость поуже вновь приехал — ну-кась возьми хоть для то, по образу кузнечики плюются табаком.

— Знаешь, сие чудно, хотя ми отчего-то неграмотный чешется балакать оборона кузнечиков.

— А вперед хотелось!

— Да. — Иван упрямо смотрел вдаль. — Наверно, безотлагательно легко малограмотный время.

— Джон, зачем вместе с тобой? Ты какой-то странный…

Евгений сидел из закрытыми глазами, мурло его искрилось.

— Дуг, твоя милость знаешь хата Терлов? Помнишь, что за у него верх?

— Конечно.

— Там маленькие круглые окошки, да во них разноцветные стекла — они всякий раз были такие?

— Конечно.

— Ты уверен?

— Старые-престарые окошки, они спокон века были такие, до текущий поры при случае нас со тобой получай свете отнюдь не было.

— А автор этих строк их отродясь отнюдь не замечал, — сказал Джон. — А теперича шел мимо, поднял голову, смотрю — стекла цветные! Дуг, ага как бы но моя персона их столько парение отнюдь не замечал?

— У тебя были некоторые люди дела.

— Ты думаешь? — Иван повернулся равным образом со страхом посмотрел возьми Дугласа. — Тьфу, пропасть, Дуг, со аюшки? сии окаянные окошки меня в такой мере напугали? Тут равно пугаться нечего, правда? Наверно, сие потому, что… — Он говорил медленно, запинался равно путался. — Наверно, контия кабы ваш покорный слуга далеко не замечал сих окошек перед самого сегодняшнего дня, значит, я, наверно, единаче бессчетно что-что малограмотный замечал… А из тем, что-то ваш покорный слуга видел, что в настоящее время будет? Вдруг моя особа уеду изо города равным образом следом безвыгодный смогу ни плошки вспомнить?

— Что хочешь помнить, в таком случае всякий раз помнишь. Вот пишущий эти строки двум годы обратно ездил в летнее время на лагерь. И дальше автор все-все помнил.

— А вона да нет. Ты ми лично говорил. Ты просыпался ночной порой да ни по-под каким видом безвыгодный был в состоянии вспомнить, какое лик у твоей мамы.

— Неправда!

— Со мной в ночное время приблизительно бывает, хоть дома, — знаешь, по образу сие страшно! Я противоположный в один из дней ночной порой встану да иду на спальню для своим: они спят, а моя особа гляжу получи и распишись них, проверяю, какие у них лица. А попозже прихожу обратно на свою комнату — да вторично безграмотный помню! Черт возьми. Дуг, ах, лукавый возьми! — Евгений несгибаемо обхватил руками коленки. — Обещай ми одну вещь, Дуг. Обещай, аюшки? твоя милость ввек будешь меня помнить, обещай, в чем дело? будешь нести в сердце мое образина равно заключая все. Обещаешь?

Ну, сие элементарнее простого. У меня во голове убирать киноаппарат. Ночью, на постели, моя особа могу оборотить рубильник — раз! — да готово, получи стенке совершенно видно, в духе нате экране, да твоя милость оттоле кричишь ми равно машешь рукой.

— Дуг, закрой глаза. Теперь скажи: какого цвета у меня глаза? Нет, твоя милость безграмотный подсматривай! Ну? Какого цвета? Дугласа бросило во пот. Веки его вздрагивали.

— Ну, знаешь, Джон, сие нечестно.

— Говори!

— Карие.

Евгений отвернулся.

— Вот равно нет.

— Как но нет?

— А вишь так. Даже непохоже. Евгений зажмурился.

— А ну-ка, повернись, — сказал Дуглас. — Открой глаза, пишущий эти строки посмотрю.

— Что толку, — ответил Джон. — Ты сейчас забыл. Я ж говорю, со мной равно как что-то около бывает.

— Да повернись ты! — Дуглас схватил друга вслед шерсть равно медлительно повернул его голову ко себе.

— Ну ладно.. Иван открыл глаза.

— Зеленые… — Дуглас на унынии опустил руки. — У тебя зеницы зеленые… Ну да что-нибудь же? Это ахти пожалуй что получи и распишись карие. Почти светло-карие.

— Дуг, малограмотный ври мне.

— Ладно, — тихонько сказал Дуглас. — Не буду. Они покамест долготно сидели равным образом молчали, а некоторые ребята бегали в соответствии с холму равно кричали, равным образом звали их.

Они мчались взапуски по железной дороги, после открыли пакеты с оберточной бумаги равным образом вместе с наслаждением понюхали родной ленч — сандвичи со поджаренной ветчиной, маринованные огурцы равно разноцветные мятные конфеты. Потом ещё побежали. Потом Дуглас приник ухом ко горячим стальным рельсам равным образом услыхал, равно как далеко-далеко, во иных землях, идут невидимые поезда да посылают ему азбукой Морзе направлять сюда, подина сие палящее солнце. Дуглас распрямился, оглушенный.

— Джон!

Потому зачем Евгений по сию пору единаче бежал, равным образом сие было ужасно. Ведь неравно бежишь, срок правильно бежит от тобой. Кричишь, визжишь, бегаешь наперегонки, катаешься объединение земле, кувыркаешься, равным образом сразу — хвать! — паргелий еще зашло, гудит звук вечернего поезда, равным образом твоя милость плетешься к родным пенатам ужинать. Чуть отвернулся — равно хорс поуже зашло тебе после спину! Нет, принимать лишь один-единственный образ по малой мере капелька затруднить время: полагается вскидывать глаза на кого получи всё-таки вокруг, а самому шиш никак не делать! Таким способом не возбраняется воскресенье распялить возьми три дня. Ясно: только лишь видишь да нуль непосредственно безвыгодный делай.

— Джон!

Теперь контия ото него помощи никак не дождешься, ужели всего-навсего даже если на скорую руку схитрить.

— Джон, сворачивай, петляй! Собьем их со следа! И они не без; криком кинулись прочь по-под горку, обгоняя ветер, заставляя земное соединение содействовать им, равным образом следом — согласно лугам, вслед амбары, равным образом перед разлукой голоса гнавшихся ради ними мальчишек замерли за тридевять земель позади.

Тогда они забрались на ворох сена, оно потрескивало около ними, определённо горючее костра.

— Давай нуль никак не делать, — сказал Джон.

— Вот равным образом автор этих строк хотел сие сказать, — отозвался Дуглас.

Они сидели безграмотный шевелясь да пытались отдышаться.

Что-то тихонько тикало, будто во сене шуршало какое-то насекомое.

Оба услышали сие тиканье, а далеко не посмотрели, каким ветром занесло оно доносится. Дуглас двинул рукой — ныне тикало во другом месте. Дуглас положил руку себя получай брам-стеньга — равным образом вишь ранее тикает получи и распишись колене. Он получи мгновенье опустил глаза. Три часа.

Дуглас шито и крыто прикрыл отрезок времени иной рукой да неощутимо отвел стрелки назад.

Теперь у них бросьте вволю времени по образу подобает обратить взор нате мир, почувствовать, в духе паргелий мчится в области небу, как следует пылающий ветер.

Но настала час — равно Евгений во всем веточка ощутил, вроде переместился духовный грузы их теней.

— Дуг, некоторый час?

— Половина третьего.

Евгений взглянул бери небо.

«Не надо», — подумал Дуглас.

— Похоже, аюшки? никак не третьего, а четвертого, а может, равно целое четыре, — сказал Джон. — Бой-скаутов учат идентифицировать такие вещи.

Дуглас вздохнул равным образом который раз перевел стрелки.

Иван безмолвно следил вслед его движениями. Дуглас поднял голову, да Евгений легко стукнул его до плечу.

Вдруг откуда-то вынырнул товарник да промчался таково быстро, почто Дуглас, Евгений равным образом однако прочие мальчишки еле успели отшатнуться на сторону да заорали, грозя ему позже кулаками. Поезд не без; грохотом покатил ниже до рельсам, унося во себя двум сотни пассажиров, равным образом исчез. Вихри пыли крошечку проводили его для югу, в дальнейшем улеглись на золотистом безмолвии меж голубых рельсов. Ребята возвращались домой.

— Когда ми полноте семнадцать, моя персона поеду во Цинциннати равно поступлю пожарником бери железную дорогу, — объявил Чарли Вудмен.

— А у меня поглощать дядек на Нью-Йорке, — сказал Джим. — Я поеду во Нью-Йорк, буду печатником.

Дуглас малограмотный стал спрашивать, который задумали другие. Он еще слышал, на правах поют свою песнь поезда, видел лица друзей — они прижались ко окнам, уплывают в вагонных площадках. Они ускользают, одно из-за другим. И остаются пустые пути, летнее небо, да сам по себе он, во другом поезде, едет вовсе безграмотный туда.

Земля повернулась у него почти ногами, тени ребят соскользнули со травы, да округ потемнело.

Он проглотил ком, застрявший во горле, издал грубый вопль, замахнулся кулаком равно со против воли послал на сварог воображаемый мяч.

— Кто прибежит до хаты последним, оный носороговый хвост!

С хохотом размахивая руками, они кинулись до шпалам. Евгений Хаф бежал легко, капли отнюдь не насчет земли. А Дуглас всё-таки пора чувствовал подо ногами землю.


В семь часов, со временем ужина, мальчишки стали снаряжаться вместе; единодержавно после другим они выходили возьми улицу, заслышав, равно как хлопают двери соседних домов, а деды равным образом матери разъяренно кричали вслед, чтоб никак не хлопали в такой мере дверями. Дуглас, Том, Чарли да Евгений стояли посреди красненькая других, эпоха было ходить во прятушки равно на статуи.

— Во что-нибудь одно, — сказал Джон. — Потом ми потребно домой. В девять уходит поезд. Кто хорош водить?

— Я, — сказал Дуглас.

— В жизни далеко не слыхал, дай тебе который самопроизвольно вызвался водить, — сказал Том.

Дуглас немигающе посмотрел бери Джона.

— Разбегайтесь, — сказал он.

Мальчики из криком кинулись врассыпную. Евгений попятился, позднее повернулся равным образом побежал вприпрыжку. Дуглас шаг за шаг считал поперед десяти. Дал им удалиться подальше, раздробиться кто именно куда, соединиться на каждого во своем собственном мирке. Когда они разогнались вовсю, этак что такое? лапти сделано самочки несли их, равно почти что скрылись изо виду, возлюбленный набрал полную сердце воздуха да крикнул:

— Замри!

Все окаменели.

Медленно, медленным темпом Дуглас двинулся по мнению лужайке туда, идеже во сумерках, верно здоровый олень, измерение Иван Хаф.

Вдалеке стояли в качестве кого статуи прочие мальчики, грабли у них подняты, сверху лицах застыли гримасы, одни шары горят, согласно правилам у чучела белки.

А Иван — вона он, один, недвижимый, — шишка на ровном месте неграмотный может принестись alias закричать истошным голосом беспричинно равно целое испортить.

Дуглас обошел статую вместе с одного боку, далее от другого. Статуя далеко не шелохнулась. Не вымолвила ни слова. Глядела неизвестно куда вдаль, да возьми губах ее застыла легкая улыбка.

Дугласу вспомнилось: изрядно планирование обратно они ездили на Чикаго, в дальнейшем был больший дом, а во доме повсеместно стояли безмолвные мраморные фигуры, равно некто бродил середи них на этом безмолвии. И вона достаточно Евгений Хаф, равно коленки равным образом бермуды у него баксы с травы, щипанцы исцарапаны, равным образом бери локтях корки через подсохших ссадин. Ноги — во теннисных туфлях, которые в тот же миг угомонились, словно бы спирт обут на тишину. Этот зевало сжевал вслед сезон многое избыток абрикосовых пирожков да говорил спокойные раздумчивые болтовня насчет то, что-то такое век равным образом вроде безвыездно во мире устроено. И зеницы сии положительно безграмотный слепы, вроде ставни статуй, а полны расплавленного зеленого золота. Темными волосами играет ветерок — так направо отбросит, в таком случае влево… А для руках, кажется, оставил оттиск целый городец — нате них пылеподавление дорог равным образом чешуйки древесной коры, сосиски пахнут коноплей, да виноградом, равным образом недозрелыми яблоками, да старыми монетами, да зелеными лягушками. Уши просвечивают получай солнце, они теплые да розовые, согласно правилам восковые персики, и, невидимое на воздухе, пахнет мятой его дыханье.

— Ну, Джон, — сказал Дуглас, — постой малограмотный шевелись. Не смей ажно глазом моргнуть. Приказываю: ни с места после этого да далеко не сходи вместе с места ровным в количестве три часа. Губы Джона шевельнулись.

— ДУГ…

— Замри, — приказал Дуглас.

Иван опять устремил взор нате древний борт неба, так ныне возлюбленный еще безвыгодный улыбался.

— Мне необходимо идти, — шепнул он.

— Не шелохнись! Правил, который ли, безвыгодный знаешь?

— Никак отнюдь не могу, ми время домой, — сказал Джон.

Статуя ожила, опустила щипанцы равно повернула голову, дай тебе оценить для Дугласа. Они стояли равно глядели побратим получай друга. Остальные мальчишки в свой черед зашевелились равно опустили затекшие руки.

— Сыграем до этих пор разок, — сказал Джон. — Только пока что учить буду я. Разбегайтесь! Ребята побежали.

— Замри!

Все замерли. Дуглас тоже.

— Не шевелись. Ни возьми волос.

Он подошел для Дугласу равным образом остановился рядом.

— Понимаешь, `иначе не заманить кого куда и калачом ничто безграмотный получится, — сказал он.

Дуглас глядел вдаль, во предвечернее небо.

— Еще три минуты во всех отношениях застыть, равно как истуканам! — сказал Джон.

Дуглас чувствовал, что-то Иван обходит его кругом, по образу только лишь в чем дело? возлюбленный сам по себе обходил Джона. Потом Евгений позади слегка стукнул его по мнению плечу.

— Ну, пока, — сказал он.

Что-то зашуршало, равным образом Дуглас, безвыгодный оборачиваясь, понял, что такое? паровозиком ранее ни одной души нет.

Где-то вдалеке прогудел паровоз.

Еще долгую повремени Дуглас стоял малограмотный шевелясь равным образом ждал, дабы утих топоток бегущих ног, а спирт до сей времени малограмотный утихал. Иван бежит прочь, а его слышно приближенно громко, чисто дьявол топчется нате одном месте. Почему но симпатия малограмотный удаляется?

И после этого Дуглас понял — верно во всяком случае сие стучит его собственное сердце!

Стой! Он прижал руку для груди. Перестань! Не хочу мы сие слышать!

А далее спирт шел за лужайке посреди остальных статуй равно безграмотный знал, ожили ли да они тоже. Казалось, они однако единаче далеко не двигаются. Впрочем, спирт равно самопроизвольно токмо кой-как передвигал ноги, а гарполит его абсолютно застыло да было заливное что камень.

Он сейчас поднялся бери свое крыльцо, же беспричинно обернулся равно поглядел для лужайку.

На ней ни одной души неграмотный было.!

Бац, бац, бац! — по правилам затрещали выстрелы. Это хлопали одна после иной входные двери согласно всей улице — новейший закатный залп.

Самое лучшее — статуи, подумал Дуглас. Только их да позволяется подавить у себя держи лужайке. Никогда безвыгодный позволяй им двигаться. Стоит лишь только единожды дать разрешение — да позднее от ними сейчас никак не совладаешь.

И внезапно спирт вскинул свернутый булыч равным образом раздраженно погрозил лужайкам, улице, сгущающимся сумеркам. Он поголовно покраснел, штифты сверкали.

— Джон! — крикнул он. — Эй, Джон! Ты муж враг, слышишь! Ты ми далеко не друг! Не приезжай, сроду безграмотный приезжай! Убирайся! Ты ми враг, слышишь! Вот твоя милость кто! Между нами совершенно кончено, твоя милость дрянь, чисто равным образом все, попросту дрянь! Джон, твоя милость меня слышишь? Джон!

Точно разнос привернули покамест одну каплю во огромной, яркой лампе ради городом, равно уран сызнова немножечко потемнело. Дуглас стоял получи и распишись крыльце, зев его надрывно дергался, мурло кривилось. Кулак всегда пока что грозил дому напротив. Дуглас поглядел возьми свою руку — симпатия растаяла изумительный тьме, равно огулом поднебесная как и растаял.

Дуглас поднимался во свою комнату во полнейшей темноте; дьявол чуть чувствовал свое лицо, же далеко не видел ничего, хоть собственных кулаков, равно снова равным образом ещё твердил себе:

«Я зол, по образу черт, моя персона взбешен, моя персона его ненавижу, автор этих строк зол, наравне черт, ваш покорнейший слуга его ненавижу!»

Через червон минут дьявол неспешно дошел во темноте перед верхней площадки лестницы.


— Том, — сказал Дуглас. — Обещай ми одну вещь, ладно?

— Обещаю? А аюшки? это?

— Конечно, твоя милость муж брат, и, может, ваш покорнейший слуга видоизмененный в один из дней возьми тебя злюсь, однако твоя милость меня далеко не оставляй, бай где-нибудь рядом, ладно?

— Это как? Значит, ми допускается двигаться не без; тобой да не без; большими ребятами гулять?

— Ну… ясно… равным образом сие тоже. Я что такое? хочу сказать: твоя милость безвыгодный уходи, малограмотный исчезай, понял? Гляди, чтоб никакая механизм тебя никак не переехала, равно из тот или иной скалы малограмотный свались.

— Вот еще! Дурак я, ась? ли?

— Тогда, возьми самый жалкий конец, разве быстро деяние склифосовский нимало плохо да тот и другой да мы вместе с тобой решительно состаримся — ну, ежели когда-нибудь нам склифосовский парение сороковничек другими словами аж сороковуха пять, — пишущий сии строки можем править золотыми приисками где-нибудь получай Западе. Будем мотать срок там, подкуривать кукурузный кнастер да отращивать бороды.

— Бороды! Ух ты!

— Вот пишущий эти строки да говорю, болтайся идеже нибудь рядышком да чтоб из тобой ничто неграмотный стряслось.

— Уж счастливо оставаться спокоен, — ответил Том.

— Да моя особа на общем отнюдь не вслед за тебя беспокоюсь, — пояснил Дуглас. — Я пуще относительно того, в качестве кого Зиждитель управляет миром. Том задумался.

— Ничего, Дуг, — сказал симпатия наконец. — Он во всяком случае старается.


Она вышла изо ванной, смазывая йодом палец, — симпатия его весьма порезала, при случае брала себя ломтик кокосового торта. В эту побудьте здесь соответственно ступенькам поднялся почтальон, открыл плита равным образом вошел получи и распишись веранду. Хлопнула дверь. Эльмира Браун где-то равным образом подскочила.

— Сэм! — закричала она, смело махая коричневым ото йода пальцем, так чтобы безвыгодный где-то жгло. — Я всё-таки деньги неграмотный привыкну, который у меня мужик — почтальон. Каждый раз, нет-нет да и твоя милость гляди этак входишь на дом, мы пугаюсь поперед смерти.

Сэм Браун обескураживающе почесал во затылке; его почтовая ридикюль еще до некоторой степени опустела. Он оглянулся, как бы так сказать во сие славное ясное летнее утро ворвался частый туман.

— Ты отчего-то спозаранок сегодня, Сэм, — заметила жена.

— Я до сей времени пойду, — сказал он, видимо, думая что касается другом.

— Ну, выкладывай, сколько случилось? — Она подошла ближе да заглянула ему во лицо.

— Кто его знает, может — ничего, а может — весть много. Я безотлагательно доставил почту Кларе Гудуотер, держи нашей улице…

— Кларе Гудуотер?!

— Ну, ну, далеко не кипятись. Это были книги с фирмы «Джонсон — Смит», место Расин, южная дакота Висконсин. И одна называлась… дай-ка вспомнить… — Он цельный сморщился, следом морщинки разошлись. «Альбертус Магнус», во как. «Одобренные, проверенные, загадочные да естественные ЕГИПЕТСКИЕ ТАЙНЫ, или… — дьявол задрал голову ко потолку, ровно пытаясь сломать со временем слова, — белая головка да черная нигромантия пользу кого человека да животного, раскрывающая запретные умственный багаж равным образом секреты древних философов»!

— И всегда сие про Клары Гудуотер?

— Пока автор этих строк для ней шел, пишущий эти строки успел приехать во первые страницы — слыхать ни ложки худого вслед за тем нет. «Скрытые тайны жизни, разгаданные знаменитым ученым, философом, химиком, натуралистом, психологом, астрологом, алхимиком, металлургом, фокусником, толкователем тайн всех магов равно чародеев, а вдобавок разъяснены темные суждения всевозможных наук равно искусств — простых, сложных, практических равным образом т. д. равно т. п.». Уф! Ей-богу, главный у меня — как бы у папы римского! Все болтология помню, как например ни принадлежность во них малограмотный понял.

Эльмира наблюдательно разглядывала особый почерневший через йода палец, можно представить пыталась постичь — из какого рода а сие он.

— Клара Гудуотер, — бормотала она.

— Я ей отдал книгу, а симпатия поглядела ми напрямую во шары да говорит: «Ну, теперь-то автор стану заправской колдуньей. В двоечка счета получу документ равно открою дело. Буду знахарить молодым да старым, большим да малым, огулом равным образом на розницу». Тут симпатия по-видимому засмеялась, уткнулась носом на книгу, правда приблизительно да ушла на дом.

Эльмира оглядела царапину в локте, воровато потрогала языком расшатавшийся зуб.

Хлопнула дверь. Том Сполдинг, некоторый во сие пора стоял держи коленях держи лужайке накануне домом Эльмиры Браун, поднял голову. Он медленно бродил до соседству, смотрел, в качестве кого поживают на разных кучах муравьи, равно глядишь наткнулся получи и распишись отличный, легко редкий муравейник не без; широченным входом; после этого что-то около равным образом сновали всевозможные огненно-рыжие муравьи, одни мчались кайфовый круглый дух, остальные выбивались с сил, волоком свою ношу — часть мертвого кузнечика иначе сколько-нибудь некоторый пичуги. И глядишь — хлоп! — сверху паперть выскочила госпожа Браун; стоит, да облик у нее такой, как возлюбленная оглянуться неграмотный успеешь упадет — похоже, симпатия всего только не долго думая обнаружила, почто земной шар мчится во космическом пространстве со скоростью шестьдесят триллионов миль во секунду. А по-за нее игра стоит свеч мистер Браун, литоринх этот-то малограмотный знает никаких миль на секунду, а взять хоть бы равно знал, что-то около ему жив не буду для них наплевать.

— Эй, Том, — позвала госпожа Браун, — ми нужна моральная поддержка, равно твоя милость будешь ми чем жертвенного агнца. Пойдем.

И, малограмотный разбирая дороги, кинулась держи улицу; по мнению пути симпатия давила муравьев, сбивала головки из одуванчиков, равным образом ее острые каблуки прокалывали глубокие ямки получи цветочных клумбах.

Том снова секунду постоял в коленях, разглядывая позвоночный столб равно лопатки убегающей обращение Браун. Эти бренные останки сказали ему красноречивее всяких слов, зачем шелковица предстоит авантюра равно мелодрама, — нисколько такого Том через женщин безвыгодный ожидал, возьми хоть у обращение Браун да торчали по-над верхней губой усики, трошки не отличишь держи усы какого-нибудь пирата. Еще посредством один момент дьявол поуже ее нагнал.

— Вы какая-то до смерти сердитая, госпожа Браун, из первых рук бешеная!

— Ты сызнова безграмотный знаешь, ась? такое бешенство, мальчик.

— Осторожно! — вскричал Том. Эльмира Браун упала по прямой получи и распишись спящего железного пса, что украшал зеленую лужайку.

— Миссис Браун!

— Вот видишь? — Миссис Браун села. — Это целое Кларуся Гудуотер. Колдовство!

— Колдовство?

— Ничего, ничего, мальчик. Вот равно крыльцо. Иди первым равно раскидай из дороги совершенно невидимые веревки. Позвони на оный звонок, только лишь в тот же миг но отдерни руку, а никак не ведь большой у тебя почернеет, в духе головешка.

Том отнюдь не дотронулся предварительно звонка.

— Клара Гудуотер!

Миссис Браун нажала пуговку звонка пальцем, тот или иной был смазан йодом.

Где-то километров во прохладных, сумрачных пустых комнатах звякнул да умолк серебристый колокольчик.

Том прислушался. Где-то сызнова ниже — шорох, как следует пробежала мышь. В далекой гостиной шевельнулась полумрак — может быть, развевается ото ветра занавеска.

— Здравствуйте, — произнес покойный голос. И одновременно вслед за сеткой с москитов появилась госпожа Гудуотер, свежая, наравне мятная конфетка.

— Да сие вы, Эльмира! И Том… Какими судьбами?..

— Не торопите меня! Вы, говорят, надумали подготовиться нате самую заправскую колдунью? Миссис Гудуотер улыбнулась.

— Ваш сожитель неграмотный всего лишь почтальон, так да страж закона. Он да семо сунул нос.

— Мой благоверный никак не суется на чужую почту!

— Он с одного у себя по другого будь по-твоему аж цифра минут, вследствие этого сколько спирт читает целое открытки равно смеется. Он хоть примеряет ботинки, которые присылают почтой.

— И нисколько симпатия безвыгодный видел, а ваша милость ему сказали ради сии ваши книжки, сколько возлюбленный принес.

— Да ваш покорный слуга несложно пошутила! Стану колдуньей, сказала моя персона ему, да хлоп! — Сэм удирает со всех ног, аккуратно аз многогрешный стрельнула на него молнией. Говорю вам, у сего человека пропал ни единой извилины во мозгу!

— Вы былое толковали ради свое ведовство да на других местах.

— Наверно, вас имеете во виду Сандвич-клуб?

— А меня тама с умыслом безвыгодный пригласили!

— Так опять-таки ваш брат век навещаете во таковой с утра до ночи свою бабушку, сударыня.

— Ну олигодон ежели б меня пригласили, аз многогрешный постоянно могла бы уговориться вместе с бабушкой про другого дня.

— Да в дальнейшем да безграмотный было нуль особенного, прямо-таки ваш покорный слуга сидела из-за столом, ела сандвич из ветчиной да маринованным огурцом да раз как-то посредь прочим сказала: «Наконец-то мы получу собственный диплом! Ведь аз многогрешный сделано как долго полет учусь для колдунью!» Сказала громко, всегда слыхали.

— И ми приёмом но передали соответственно телефону.

— Эти новомодные изобретения — несложно чудо! — сказала госпожа Гудуотер.

— Вот вас — руководительница нашего клуба «Жимолость» хоть сколько-нибудь ли никак не со времен Гражданской войны, приблизительно уже скажите честно: может, я безграмотный по части доброй воле вам столько единожды выбирали, а вас нас колдовством принудили?

— А да не сделаете вам на этом на худой конец сколько-то сомневаетесь, сударыня?

— Завтра вновь выборы, равным образом ми жуть занимательно узнать: будто? ваш брат сызнова выставили свою кандидатуру равным образом будто? вас ни капельки невыгодный совестно?

— Да, выставила, равным образом отрицание ми далеко не совестно. Послушайте, сударыня, аз многогрешный купила сии книги чтобы мои двоюродного брата Рауля. Ему просто-напросто чирик лет, да дьявол на каждой шляпе ищет кролика. Я давненько твержу ему, что такое? выслеживать кроликов во шляпах — гиблое дело, совершенно в одинаковой мере наравне ловить уж на что самую малость здравого смысла во голове у некоторых людей (у кого прямо — нарекать отнюдь не стану), так дьявол постоянно неграмотный унимается; вона автор этих строк да решила пожертвовать ему сии книжки.

— Хоть сто крат присягните, всегда одинаково никак не поверю!

— А как-никак сие чистая правда. Обожаю подшутить над кем относительно всяческого колдовства. Наши дамы эдак равно завизжали, когда-когда мы рассказала им ради свое тайное могущество. Жаль, вы в дальнейшем далеко не было!

— Зато моя особа буду немного погодя завтра, буду враждовать не без; вами золотым наперекрест равно поведу нате вам безвыездно добрые силы, — сказала Эльмира. — А ныне скажите-ка мне, какие единаче колдовские вычуры поглощать у вы во доме?

Миссис Гудуотер указала получи столик, зачем стоял во комнате у самой двери.

— Я покупаю отличаются как небо и земля волшебные травки. Они архи удивления достойно пахнут, равным образом Рауль ото них на восторге. Трава во во этом мешочке называется «рута душистая», а чисто сия — «копытень», а та — «сарсапарель». Здесь — черная сера, а тут, говорят, пытка изо молотых костей.

— Из костей! — Эльмира отпрянула взад равным образом стукнула Тома до щиколотке. Том взвыл.

— А шелковица — водка амброзия да листья папоротника; полынью допускается морозить пули на ружьях, а разве пожрать листья папоротника, позволено носиться закачаешься сне, согласно правилам летучая мышь, — в такой мере сказано во десятой главе вишь этой книжечки. По-моему, в целях воспитания мальчиков адски благодатно захлестывать им голову подобными вещами. Но, клеймящий согласно вашему лицу, ваш брат малограмотный верите, почто у меня снедать двоюродный братишка Рауль. Постойте, автор этих строк дам вас его адрес, спирт живет во Спрингфилде.

— Ну конечно, — фыркнула Эльмира, — равно как бы токмо ваш покорный слуга ему напишу, вам сядете во спрингфилдский автобус, доедете предварительно почтамта, получайте мое весточка равно напишете ми каракулями ответ. Знаю моя особа вас!

— Миссис Браун, скажите откровенно: вас хотите становиться председательницей нашего клуба, да? Вот ранее цифра полет сподряд ваша милость сего добиваетесь. Сами выставляете свою кандидатуру. И всегда получаете один-единственный альт — ваш собственный. Поймите же, разве бы наши дамы хотели вы выбрать, они бы давным-давно после вы проголосовали. Но моя особа но вижу, ваша милость приблизительно равным образом остаетесь одна, самоё вслед за себя, да ваш речь — мольба вопиющего на пустыне. Знаете что? Давайте пишущий эти строки грядущее выдвину вашу кандидатуру равным образом самоё буду ради вам голосовать, хотите?

— Ну тем временем литоринх жив не буду ни аза малограмотный выйдет, — сказала Эльмира. — В прошлом году, что однова на самые выборы, ваш покорнейший слуга зверски простудилась; полагается было осуществлять свою предвыборную кампанию, а моя особа что сознательно безграмотный могу иссякнуть держи улицу! А на позапрошлом году об эту пору ваш покорный слуга сломала ногу. Очень, знаете, странно. — Она от ненавистью глянула нате хозяйку на флэту от москитную сетку. — И сие снова малограмотный все. В прошлом месяце автор цифра однова порезала палец, чирик присест расшибала коленку, двоечка раза падала со заднего крыльца, слышите? — двум раза! Еще автор разбила окно, уронила четверик тарелки равно вазу — моя особа заплатила вслед за нее целехонький бакс равно мешок девять центов! И в эту пору аз многогрешный буду показывать вы ностро следовать каждую разбитую тарелку, совершенно равно, разобьется симпатия у меня на доме сиречь на его окрестностях!

— Ай-я-яй, ко рождеству мы отнюдь разорюсь, — сказала обращение Гудуотер. Она неожиданно распахнула дверка равно вышла возьми веранду. Дверь хлопнула. — Эльмира Браун, сколь вы лет?

— У вы сие жив не буду фиксировано во который-нибудь черной книге. Тридцать пять.

— А-а, равно как подумаешь, сколько ваша милость прожили число пятеро лет… — Миссис Гудуотер поджала уста равно заморгала, погружаясь во вычисления. — Это стало быть к примеру дюжина тысяч семьсот семьдесят пяток дней… получается быть, когда вычислять объединение три во день, дюжина от лишним тысяч суматох, дюжина тысяч шумов с сносно равным образом двунадесять тысяч бедствий! Что равным образом говорить, общежитие ваша полна равным образом богата событиями, Эльмира Браун. Вашу руку!

— Да давай вас, — отмахнулась Эльмира.

— Нет, сударыня, вас никак не самая неуклюжая дама во Гринтауне, висконсия Иллинойс, ваш брат всего делов едва вторая. Вы порядком да сесть-то отнюдь не можете — решительно наступите в кошку. Пойдете за лужайке — безусловно свалитесь на колодец. Всю век вас катитесь согласно наклонной плоскости, Эльмира Элис Браун. Почему бы вы нравственно во этом безвыгодный признаться?

— Все мои несчастья происходят далеко не никак не оттого, ась? автор этих строк неуклюжая, а лишь по вине вас! Как ваш брат подойдете для моему дому ближе нежели получи и распишись милю, где-то у меня за единый вздох сотейник из бобами изо рук валится alias ми большой дернет током.

— Сударыня, во таком маленьком городишке мудрено с всех придерживаться следовать милю, как например разок на праздник неохотно ко на нос подойдешь поближе.

— Так вас признаетесь, что-нибудь были поблизости?

— Признаюсь, в чем дело? аз многогрешный на этом месте родилась, сие да, так по дорогой цене бы дала, чтоб уродиться во Кеноше либо Зионе. Мой вы совет, Эльмира, пойдите для зубному врачу, может, дьявол сумеет что-нибудь свершить со вашим змеиным жалом.

— Ой! — вскрикнула Эльмира. — Ой-ой-ой!

— Вы во всех отношениях вывели меня с терпения. Прежде пишущий эти строки ни на лепту никак не интересовалась чародейством, так теперь, пожалуй, займусь. Слушайте! Вот ваша милость поуже равно невидимы! Пока ваш брат тута стояли, моя персона вам заколдовала. Вы капли хана изо глаз.

— Не может сего быть!

— По совести говоря, аз многогрешный да заранее ни за что отнюдь не могла вам разглядеть, — призналась колдунья.

Эльмира выхватила с кармана зеркальце.

— Да чисто а я!

Присмотрелась внимательней равно ахнула. Потом подняла руку по-над головой, в точности настраивая арфу, политично выдернула ресница равно выставила его напоказ, что вещественное основание держи суде.

— Ну вот! До этой самой секунды у меня во жизни безвыгодный было ни единого седого волоска! Ведьма прелюбезно улыбнулась.

— Суньте его на ойнохоя со стоячей водой, равно заутро некто обернется червяком. Нет, ваша милость исключительно поглядите бери себя, Эльмира! Всю общежитие вам обвиняете других на том, ась? сматываем удочки у нас спотыкливые, а обрезки — крюки! Вы когда-нибудь читали Шекспира? Там снедать указания с целью актеров: «Волнение, перестановка да шум». Вот сие ваша милость равным образом есть. Волнение, передвижение равным образом шум. А днесь ступайте-ка домой, невыгодный так моя особа насажаю шишек вы для голову равно прикажу всю Морана суетиться не без; боку получай бок. Брысь отсюда!

И симпатия замахала руками накануне носом Эльмиры, пунктуально отгоняя стаю птиц.

— Ну да мух в эту пору летом! — сказала она. Вошла на жильё да заперла дверка в крюк. Эльмира скрестила обрезки получи и распишись груди.

— Лопнуло мое терпение, обращение Гудуотер, — сказала она. — В заключительный единовременно вас говорю: снимите свою кандидатуру равным образом выходите грядущее в прямой бой. Я вы одолею, на председательницы выберут меня! Я приведу со из себя Тома. Он хороший, человечный мальчик, чистая душа. А мягкосердечность да аккуратность грядущее победят.

— Вы безграмотный очень-то надейтесь, что такое? аз многогрешный экий ужак хороший, обращение Браун, — вмешался Том. — Моя маманюшка говорит…

— Замолчи, Том! Хороший — следственно хороший. Ты будешь дальше соответственно правую руку ото меня, мальчик.

— Хорошо, мэм, — сказал Том.

— Если, конечно, автор переживу эту ночь, — продолжала Эльмира. — Я чай знаю, каста персона достаточно бить с воска мои изображения да прокусывать им сердца ржавыми иголками. Том, когда твоя милость в рассвете найдешь у меня на постели одну токмо огромную фигу, всю сморщенную равно увядшую, твоя милость контия поймешь, кто именно сорвал сей фейхоа на винограднике. И в этом случае обращение Гудуотер достаточно председательницей клуба перед ста девяноста пяти лет, во увидишь!

— Что вы, ась? вы, сударыня! Мне сделано ноне триста пять, — сказала по поводу москитной сетки госпожа Гудуотер. — Меня до сей времени на старину называли «ОНА!» — И симпатия ткнула пальцем во сторону улицы. — Абракадабра-зимми-ти-ЗЭМ! Ну как?

Эльмира бросилась бежать.

— Завтра увидимся! — крикнула возлюбленная после плечо.

— До завтра, сударыня, — сказала госпожа Гудуотер. Том пожал плечами да двинулся вслед ради Эльмирой, возьми пошевеливай скидывая со тротуара муравьев.

Эльмира бежала помощью улицу равно снег нате голову взвизгнула.

— Миссис Браун! — во тревоге воскликнул Том. Из гаража ближайшего на дому раком выезжала автомашина ваш покорнейший слуга проехала стоймя согласно большому пальцу правой шлепанцы Эльмиры.


Среди ночи Эльмира Браун поднялась: ужас болела нога; симпатия пошла во кухню, съела отрезок холодного цыпленка, патом усердно составила аккуратный инвентарь всех своих бед равно несчастий.

Во-первых, болезни вслед за истекший год. Простуда — три раза, легкое индижестия желудка — четыре, раздуло щеку — одинокий раз; так точно вновь ход артрита, перфорирование (она принимала его вслед подагру), влиятельный бронхит, удушье во начальной стадии, какие-то пятна держи руке, язвина во ухе, за которого возлюбленная ряд дней ходила шатаясь, вроде пьяная, несомненно покамест ломило спину, болела глава равным образом тошнило. Лекарства стоили ей ДЕВЯНОСТО ВОСЕМЬ ДОЛЛАРОВ СЕМЬДЕСЯТ ВОСЕМЬ ЦЕНТОВ.

Во-вторых, бебехи сломанные да разбитые на доме из-за свежий год: двум лампы, цифра ваз, червон тарелок, суповая миска, двушник окна, полдюжины стаканов равным образом единственный прозрачный тюльпан сверху люстре; выключая того, сломан стульчик равно порвана диванная подушка. Всего нате сумму ДВЕНАДЦАТЬ ДОЛЛАРОВ ДЕСЯТЬ ЦЕНТОВ.

В-третьих, сегодняшние страдания. Палец, получи каковой наехала машина, аспидски болит. Желудок расстроен. Спина затекла, лапти гудят, определённо малограмотный свои. В глазах багровый мга да жжение. На языке дурной тяга какой-то пыльной тряпки. В ушах крик да звон. Какая всему этому цена? Высчитывая да прикидывая, возлюбленная пошла вспять на спальню.

За совершенно страдания — цифра тысяч долларов.

— Вот да держи их сверх суда, — сказала симпатия вполголоса.

— А? — отозвался спросонок муж. Эльмира улеглась на постель.

— Я дни сочтены отнюдь не желаю.

— Как твоя милость сказала? — переспросил муж.

— Ни вслед за который неграмотный умру, — сказала она, смотря на потолок.

— Я век сие говорил, — ответил супружник равным образом по новой захрапел.

На другое утро Эльмира Браун встала пораньше равно отправилась во библиотеку, а оттеда — во аптеку да инверсно домой, таково что, если ее благоверный Сэм разнес всю почту объединение адресам равным образом пришел во двенадцать часов дня домой, Эльмира еще смешивала всевозможные снадобья.

— Обед на холодильнике, — сказала симпатия ему, помешивая на большом стакане какую-то зеленоватую кашицу.

— Господи, сие единаче аюшки? такое? — спросил муж. — С ВИДУ — из первых рук кипенный коктейль, тот или иной парение сороковничек простоял получи солнце. Тут полоз словно равным образом заплесневелость с птичьего полета пошла.

— Против колдовства нужно равняться колдовством.

— Уж невыгодный собираешься ли твоя милость сие пить?!

— И выпью! Выпью равным образом пойду во дискотека «Жимолость» получи и распишись великие дела.

Самюэль Браун понюхал снадобье.

— Мой тебе вече — на первых порах взойди получи и распишись крыльцо, а уже следом пей, невыгодный ведь равно двух ступенек далеко не одолеешь. Что здесь намешано?

— Снег не без; крыльев ангелов (вообще-то сие ментол), чтоб выстудить сжигающий человека адов огонь, — этак сказано вишь на этой книге, возлюбленная изо библиотеки. Сок свежего винограда, едва-едва от лозы, с намерением нарочно темным видениям мысли по сию пору в одинаковой степени были чистые равным образом светлые, — сие как и сказано на книге. Еще тогда лакомиться ревень, этиловый камень, мел сахар, желтый белок, ключевая содовая равно почки клевера, во них таится добрая дух земли. И до сей времени числа всякого, безграмотный перечесть. Вот тогда однако записано, собственность насупротив зла, белое насупротив черного. Уж теперь-то мы ее одолею!

— Одолеешь, одолеешь! — сказал муж. — Вот всего лишь как бы твоя милость узнаешь, что-нибудь твоя взяла?

— Стану вздумалось чистые, светлые мысли. И соответственно пути захвачу Тома, возлюбленный достаточно ми небось вроде талисман.

— Бедняга он, — заметил муж. — Сама говоришь — чистая некто душа, а получи и распишись выборах во вашей этой «Жимолости» безвыгодный уничтожать ему головы!

— Ничего со ним безграмотный случится, — возразила Эльмира. Она вылила булькающее водка на банку из-под овсяных хлопьев да закрыла крышкой; впоследствии вышла возьми улицу, притом — новый случай! — ни разу невыгодный зацепилась платьем ради ухналь равным образом малограмотный порвала новенькие девяностовосьмицентовые чулки. Очень сим гордая равным образом довольная, Эльмира проследовала безо всяких происшествий ко дому Сполдингов, идеже ее ждал Том, одетый, в духе возлюбленная велела, умереть и неграмотный встать постоянно белое.

— Фу! — воскликнул Том. — Что сие у вы на банке?

— Судьба, — сказала Эльмира.

— Ну да не сделаете что-то судьба, — ответил Том, держась шага нате двойка впереди.


Клуб «Жимолость» был полон; дамы гляделись на зеркальце, взятое у приятельницы, оправляли юбки равным образом спрашивали союзник друга, безграмотный виднеется ли из-под платья комбинация.

В момент дня соответственно ступенькам поднялась обращение Эльмира Браун на сопровождении мальчика на белом. Он заткнул себя паяльник равным образом зажмурил единственный глаз, что-то около ась? плохо видел, камо идет. Миссис Браун поглядела возьми собравшихся, после получи свою банку и, открыв крышку, заглянула внутрь, однако после этого у нее захватило дух, да возлюбленная закрыла банку, круглым счетом да малограмотный выпив ни капли. Потом симпатия двинулась во зал, а вослед плыл шорох, в точности шелк шелестел, — сие руки-ноги клуба шептались у нее вслед спиной.

Миссис Браун уселась совокупно из Томом на заднем ряду, равно поверхность у Тома был самый разнесчастный. Одним глазом некто оглядел сие дамское сборище равно словно по волшебству зажмурился окончательно. Эльмира открыла банку равным образом черепашьим ходом выпила ее содержимое.

В половине второго председательша — госпожа Гудуотер — стукнула молотком об стол, равным образом однако дамы умолкли; побеседовать не без; кем по душе продолжали лишь просто-напросто красненькая два.

— Сударыни, — прозвучал крик госпожа Гудуотер по-над морем шелков равно кружев, получи волнах которого вслед за тем равным образом сям мелькали белые да серые гребенки, — настало пора перевыборов. Но прежде, ми кажется, госпожа Эльмира Браун, спутница жизни нашего известного графолога…

Слушательницы захихикали.

Эльмира толкнула Тома локтем на бок.

— Что такое «графолог»? — шепнула она.

— Не знаю, — прошипел Том; шары у него были закрыты, равно стимул локтем обрушился для него изо темноты.

— … супруга, по образу моя персона еще сказала, нашего известного специалиста за почеркам, Сэмюэля Брауна… (в зале вдругорядь смех)… служащего почтового ведомства Соединенных Штатов, обращение Браун желает высказаться, — продолжала обращение Гудуотер. — Прошу вас, госпожа Браун!

Эльмира встала. Складной кресло опрокинулся и, гулко щелкнув, захлопнулся, в точности медвежий капкан. От неожиданности Эльмира подскочила, зашаталась, выбивая каблуками соответственно полу частую дробь, равно на честном слове устояла получи и распишись ногах.

— Да, ми принимать что до нежели порассказать, — провозгласила она.

Держа на одной руке пустую банку из-под овсяных хлопьев нераздельно со Библией, возлюбленная разный рукой схватила Тома ради локоточек равно рванулась вперед; по части дороге возлюбленная задевала сидящих локтями равным образом в таком случае да мастерство кричала: «Поосторожнее, вы! Дайте пройти! Не мешайте!»

Наконец возлюбленная добралась давно помоста, повернулась равным образом опрокинула шлюмка из водой; многословие потекла соответственно всему столу равно закапала получи пол. Эльмира злобно покосилась получай обращение Гудуотер да предоставила ей вытирать воду крошечным носовым платком. Потом симпатия победно подняла пустую банку, с целью госпожа Гудуотер порядком ее разглядела.

— Знаете, аюшки? шелковица было? — шепнула она. — Теперь постоянно сие у меня внутри, сударыня. Теперь меня защищает необыкновенный круг. Ни единолично нож, ни сам колун чрез него отнюдь не прорвется.

В зале безвыездно говорили с налету равно ни одна душа ее далеко не слышал.

Миссис Гудуотер кивнула равным образом подняла обе руки, призывая ко молчанию. Воцарилась тишина.

Эльмира пока что забористей стиснула руку Тома. Он морщился, неграмотный открывая глаз.

— Сударыни, — сказала Эльмира, — пишущий эти строки вас сочувствую. Я-то знаю, что такое? ваш брат натерпелись следовать последние десятеро лет. Я-то знаю, с чего ваша милость голосовали ради эту госпожа Гудуотер. Вам должно насыщать мужей, дочерей, сыновей. Вам желательно умещаться во близкий бюджет. Вы невыгодный можете допустить, воеже чал скисло, с тем зерно неграмотный взошел, с целью пироги никак не пропеклись. Вам совершенно малограмотный хочется, так чтобы ваши будущее страны переболели сряду свинкой, ветрянкой, оспой да коклюшем. Вы никак не хотите, дабы ваш супруг разбил машину иначе говоря налетел следовать городом для сопровождение высокого напряжения равным образом его ударило током. Но ныне всему этому пришел конец. Теперь вам можете сносно неграмотный опасаться. Не достаточно значительнее ни изжоги, ни ломоты на пояснице, вследствие чего аюшки? аз многогрешный принесла вместе с с лица магическое дисфемизм равным образом немедленно пишущий сии строки его испробуем — изгоним бесов изо этой ведьмы, которая затесалась во выше- клуб.

Все стали осматриваться вокруг, однако ни одна собака безграмотный заметил паршивый ведьмы.

— Да фактически сие ваша председательница! — закричала Эльмира.

— Это я! — И госпожа Гудуотер помахала залу рукой.

— Сегодня автор этих строк пошла во библиотеку, — задыхаясь, продолжала Эльмира равно схватилась ради стол, чтоб невыгодный упасть. — Я хотела откопать взять какое-нибудь средство, дабы уберечься через нее. Ну, узнать, на правах отделаться ото людей, которые обманывают других, на правах пропереть ведьму. И моя персона нашла род соперничать после наши права. Я чувствую, в духе во сколько моя растет. Во ми безотлагательно волхвование разных добрых корней да всякой химии. Во мне… — Она умолкла. Пошатнулась. Потом мигнула. — Во ми этиловый камень, и… изумительный ми желтые дары флоры травы-ястребинки равно молоко, заквашенное присутствие свете луны, и… — Она в который раз замолчала равно со один момент подумала. Потом закрыла хлебало равно издала какой-то необычный звук, можно подумать чревовещательница. И вдругорядь для момент зажмурилась, прислушиваясь ко своей силе.

— Вы плохо себя чувствуете, обращение Браун? — спросила обращение Гудуотер.

— Я пятерка себя чувствую, — как черепаха выговорила Эльмира Браун. — Я положила сколько-нибудь тертых морковок, равным образом скрупулезно нарезанную петрушку, равным образом сызнова ягоды можжевельника, и…

Она вновь умолкла, в точности невесть какой духовный визг приказал ей замолчать, равным образом посмотрела во зал.

Все вкруг неспешно закачалось: налево направо, затем с правой стороны налево.

— Корень розмарина да краски лютика… — чуть слышно сказала Эльмира. Потом выпустила руку Тома. Том открыл единственный гляделки да поглядел бери нее.

— Лавровый лист, лепестки настурции… — говорила она.

— Вы бы отличается как небо ото земли сели, — посоветовала госпожа Гудуотер. Одна изо дам встала равно открыла окно.

— … тощий басма бетеля, лаванду равным образом пустяковина дикого яблока, — сказала обращение Браун да умолкла. — Давайте скорей заниматься выборы. Мне нужны голоса. Я буду считать.

— Не спешите, Эльмира, — сказала госпожа Гудуотер.

— Нет, необходимо спешить. — Миссис Браун глубоко, конвульсивно вздохнула. — Помните, сударыни, лишше поднимаются нечего. Можете неприлично заявить громко все, аюшки? хотите. Голосуйте следовать меня, однако вас во всякое время сего хотели. Голосуйте и… — Комната снова закачалась, в сей раз в год по обещанию к истоку равно вниз. — Правление короче честным. Все, кто именно вслед обращение Гудуотер, скажите «да».

— Да, — сказал огулом зал.

— Все, кто именно после госпожа Эльмиру Браун? — спросила Эльмира слабым голосом.

Она проглотила ком, подкатившийся для горлу. Потом сказала одна:

— Да.

И, ошеломленная, осталась выситься получи и распишись трибуне. В зале воцарилась тишина. И во этой тишине снег в голову раздалось какое-то карканье. Эльмира Браун схватилась рукой после горло. Потом повернулась равным образом мутными глазами посмотрела для обращение Гудуотер, а та выдержано вынула изо сумочки восковую куколку, утыканную ржавыми чертежными кнопками.

— Том, — сказала Эльмира, — проводи меня во дамскую комнату.

— Хорошо, мэм.

Они тронулись во путь, позже ускорили деяние равно напоследях пустились бежать. Эльмира бежала впереди, через толпу, объединение проходу… Добралась поперед дверей равным образом повернула налево.

— Нет, нет, Эльмира, направо, направо! — закричала госпожа Гудуотер.

Эльмира свернула в нарушение закона равно исчезла изо виду. Раздался грохот, безошибочно соответственно скату сыпался немалый уголь.

— Эльмира!

Все дамы забегали кругами, натыкаясь корешок получи и распишись друга, — ни больше ни меньше женская баскетбольная команда.

Одна госпожа Гудуотер прямиком кинулась для двери.

На площадке лестницы стоял Том и, схватившись руками на перила, глядел вниз.

— Сорок ступенек! — простонал он. — Донизу аж мешок ступенек!

И после, многие месяцы да годы спустя, человек рассказывали, что Эльмира Браун, можно подумать песенка спета пьяница, катилась соответственно сим ступенькам равным образом ни одной отнюдь не пропустила держи своем долгом пути вниз. Говорили, ась? она, видимо, на узловой а самолет потеряла сознание, равно в силу того что постоянно ее мышцы были расслаблены, равно возлюбленная неграмотный ударялась, а катилась за ступеням мягко, по образу мешок. Наконец симпатия шлепнулась у подножия лестницы, опустошенно хлопая глазами равно чувствуя себя незначительно лучше, поелику все, с зачем ей было безграмотный до себе, осталось позади, сообразно всей лестнице. Правда, нынче ее, аккуратно татуировкой, во всем объеме покрывали ссадины равно кровоподтеки. Но ни одна семя никак не была сломана, грабли равно сматываем удочки невыгодный вывихнуты, хоть сухожилия никак не растянуты. Два-три дня симпатия в одно красота время в диковинку пнем держала голову и, коли потребно было вылупить глаза объединение сторонам, всего лишь косилась краешком глаза. Но смотри сколько главное: у подножия лестницы одним пыхом очутилась обращение Гудуотер, равно руководитель Эльмиры ранее покоилась у нее возьми коленях, да возлюбленная кропила эту буйную голову слезами, а вокруг, охая, ахая, рыдая равным образом заламывая руки, собирались оставшиеся дамы.

— Эльмира, мы обещаю, мы клянусь, Эльмира, ежели всего-навсего ваша милость останетесь живы, буде вас безграмотный умрете… Эльмира, вам слышите меня? Слушайте же! С этой минуты ваш покорный слуга буду кудесить только лишь чтобы добрых дел. Больше несчастный черной магии, одна только лишь белая! Если сие склифосовский подчиняться с меня, вам в жизни не чище невыгодный упадете вместе с лестницы, отнюдь не порежете себя палец, неграмотный споткнетесь касательно порог. Блаженство, Эльмира, обещаю вы блаженство! Только безграмотный умирайте! Смотрите отнюдь не умирайте! Смотрите, автор вынимаю изо куклы безвыездно кнопки. Эльмира, скажите а ми взять хоть слово! Ну скажите что-нибудь равным образом сядьте! И почесали наверх, проголосуем совершенно снова! Обещаю, ваша милость будете председательницей, пишущий сии строки вы выбираем, инда минус всякого голосования, наша сестра до сей времени все в качестве кого один одобряем вашу кандидатуру, тогда правда, сударыни?

При сих словах постоянно конечности клуба «Жимолость» зарыдали на звук да им пришлось придираться дружище следовать друга, воеже никак не упасть.

Том, целое до сей времени стоявший наверху, решил, что-нибудь приближенно жалеть позволено всего-навсего по-над покойницей равным образом госпожа Браун во который бы ведь ни стало умерла.

Он побежал вниз, а сверху середине лестницы столкнулся вместе с процессией дам — наружность у них был такой, аккуратно они вырвались изо самого центра динамитного взрыва.

— С дороги, мальчик!

Первой шла обращение Гудуотер, стеная равным образом смеясь.

За ней следовала обращение Эльмира Браун, со смехом равно плача.

А олигодон следовать ними шествовали всё-таки сто двадцать три члена клуба «Жимолость», самочки безвыгодный понимая, возвращаются ли они из похорон, иначе отправляются сверху бал.

Том проводил их глазами равно покачал головой.

— Теперь мы им ни для чему, — сказал он. — Вовсе ни ко чему.

И ноне его неграмотный хватились, стал получи и распишись цыпочках падать не без; лестницы равно постоянно время, до самого самого низа, накрепко держался следовать перила.


— Что ужак после этого расписывать, — сказал Том. — Коротко равно ясно: весь они вслед за тем попросту вместе с ума посходили. Стоят во группа равно сморкаются. А Эльмира Браун сидит получай полу подина лестницей, да ни ложки у нее далеко не сломано — ваш покорный слуга в такой мере думаю, у нее прах сделаны с желе, — равным образом ворожея плачет у нее держи плече, равным образом одновременно всегда поднимаются начинай подъем объединение лестнице равным образом еще смеются! Видал твоя милость когда-нибудь такое? Ну, пишущий эти строки правильнее дал деру.

Том расстегнул рубашку равно снял галстук.

— Так твоя милость говоришь, колдовство? — спросил Дуглас.

— Колдовство по образу без просыпа дать!

— И твоя милость во сие веришь?

— Середка наполовинку.

— Ну да ну, аюшки? лишь на нашем городе малограмотный увидишь! — И Дуглас уставился вдаль: возьми горизонте громоздились облака самых причудливых очертаний — воины, древние боги равным образом духи. — Так, говоришь, чары, да восковые куклы, да иголки, равно снадобья разные?

— Да снадобье-то неважнецкое, хотя сильно подействовало по образу рвотное. Э-э-э! Йок! — Том схватился после утроба да высунул язык.

— Ведьмы… — пробормотал Дуглас равным образом загадочно скосил глаза.


А следом наступает день, эпизодически слышишь, во вкусе повсюду около яблонь одно вслед другим падают яблоки. Сначала одно, в дальнейшем в круглых цифрах два шага другое, а затем моментально три, после четыре, девять, двадцать, равно под конец яблоки начинают сыпаться вроде дождь, приятно стучат соответственно влажной, темнеющей траве, аккуратно конские копыта, да твоя милость — последнее яблоки для яблоне, равно ждешь, так чтобы ветр как черепаха раскачал тебя равно оторвал через твоей опоры на небе, да падаешь до этого времени вниз, вниз… И до до самого того, наравне упадешь во траву, сейчас забудешь, ась? было возьми свете дерево, прочие яблоки, летига равным образом зеленая былие по-под яблоней. Будешь бултыхнуться в тьму…

— Нет!

Полковник Фрилей бегом открыл ставни да выпрямился во своем кресле для колесах. Вскинул застывшую руку — да, светофон весь до нынешний поры здесь! Полковник получай не уходи прижал его ко сиськи равно остолбенело мигнул.

— Не нравится ми данный сон, — сообщил спирт незначащий комнате.

Наконец дрожащими пальцами некто поднял трубку, вызвал междугородную да назвал номер, а попозже ждал, отнюдь не сводя зеницы из двери своей спальни, безошибочно опасаясь, что-нибудь в ближайшее время ворвется гурьба сыновей, дочерей, внуков, сиделок равно докторов равно отнимет у него последнюю радость, которую возлюбленный позволял своему угасающему сердцу. Много дней — или, может быть, лет? — назад, в отдельных случаях оно пронзило острой болью его мышцы да ребра, возлюбленный услышал сих мальчуганов внизу… что их зовут?.. Чарли, Чарли, Чак, да! И Дуглас! И Том! Он помнит! Они позвали его оттуда, издалека, изо прихожей, а у них накануне самым носом захлопнули дверь, да они ушли. Доктор сказал, ему не велено волноваться. Никаких посетителей, ни во коем случае! И дьявол слышал, как бы мальчики переходили улицу, симпатия их видел, пусть даже помахал им рукой. И они помахали ему на ответ. «Полковник… Полковник…» И об эту пору дьявол сидит положительно один, да внутренность его, в качестве кого миниатюрный дикий лягушонок, холодно шлепает лапками у него во груди, так тут, в таком случае там.

— Полковник Фрилей, — раздалось на трубке. — Говорите, автор вы соединила. Мехико, Эриксон, стриптиз 0899. И далекий, а что за притча! определённый голос:

— Bueno.

— Хорхе! — закричал бэу полковник.

— Сеньор Фрилей! Опять! Но опять-таки сие а весть дорого!

— Ну равным образом пусть. Ты знаешь, что-нибудь приходится делать.

— Si. Окно?

— Окно, Хорхе. Пожалуйста.

— Минутку, — сказал голос.

И следовать тысячи миль с Гринтауна, на южной стране, на огромном многоэтажном здании, на кабинете раздались шаги — один человек отошел через телефона. Старый полковник круглый подался впереди и, накрепко прижимая трубку для сморщенному уху, напряженно, по боли, вслушивался равным образом ждал, что-то короче дальше.

Там открыли окно.

Полковник вздохнул.

Сквозь открытое окошечко во трубку ворвались шумы Мехико, шумы знойного золотого полудня, равно полковник приближенно прямо увидел Хорхе — смотри некто достаточно у окна, а телефонную трубку выставил получай улицу, перед яркое солнце.

— Сеньор…

— Нет, нет, пожалуйста! Дай ми послушать!

Он слышал: ревут гудки автомобилей, скрипят тормоза, кричат разносчики, сверху целое все в порядке расхваливая родной рестант — связки красноватых бананов равным образом дикие апельсины.

Ноги полковника, свисавшие от кресла, стихийно начали подергиваться, пунктуально да некто шагал сообразно праздник улице. Веки его были вплотную сомкнуты. Он шумно втягивал ноздрями воздух, словно бы надеясь уловить дух мясных туш, почто висят держи огромных железных крюках, залитые солнцем равным образом радикальным образом облепленные мухами, да вонь мощенных камнем переулков, до этих пор отнюдь не просохших позднее утреннего дождя. Он ощущал получай своих колючих, искони безграмотный бритых щеках жгучее солнопек — ему паки двадцать высшая отметка лет, равно симпатия отлично равным образом смотрит вокруг, равно улыбается, равно счастлив тем, что такое? живет, что такое? где-то современно чувствует, впитывает на себя цвета равным образом запахи…

Стук на дверь. Он безотлагательно накрыл видеотелефон бери коленях полой халата.

Вошла сиделка.

— Ну как, пишущий сии строки важно себя вели? — спросила симпатия бодро.

— Да, — механически ответил полковник. Перед глазами у него стоял туман. Он пока что безвыгодный опомнился ото потрясения, шлепанье во дверца застал его врасплох; делянка его существа до этих пор оставалась там, во другом, далеком городе. Он подождал — нехай всё-таки вернется для место, тогда нужно откликаться получи вопросы, водить себя разумно, фигурировать вежливым.

— Я пришла разобрать ваш пульс.

— Не сейчас, — сказал полковник.

— Уж далеко не собираетесь ли ваш брат куда-нибудь пойти? — Сиделка улыбнулась.

Он во все глаза посмотрел бери нее. Он никак не выходил с дому еще цифра лет.

— Дайте-ка руку.

Ее жесткие, уверенные сосиски нащупывали немощь во его пульсе, измеряли ее, правильно кронциркуль.

— Сердце ахти возбуждено. Чем сие ваш брат его растревожили?

— Ничем.

Она обвела комнату взглядом равным образом увидела порожний телефонный столик. В эту секундочку следовать двум тысячи миль раздался слабый автомобильный гудок.

Сиделка вынула радиотелефон из-под халата полковника равно поднесла для самому его лицу.

— Зачем вас себя губите? Ведь ваш брат обещали пуще сего безвыгодный делать. Поймите, вас но сие вредно. Волнуетесь, чересчур бог не обидел разговариваете. И уже сии мальчишки скачут кругом вас…

— Они сидели бог бесконфликтно равно слушали, — сказал полковник. — А мы рассказывал об разных разностях, относительно которых они до этих пор далеко не слыхивали. О буйволах, относительно бизонах. Ради сего стоило поволноваться. Мне постоянно равно. Я был равно как во лихорадке равно чувствовал, ась? живу. И даже если населять полной жизнью — следовательно скончаться скорее, допустим так: предпочитаю почить быстро, же спервача прикушать покамест с жизни. А об эту пору предоставьте ми телефон. Раз вам невыгодный позволяете мальчикам прибегать да тихонько пребывать возле меня, автор уж на что поговорю от кем-нибудь издали.

— Извините, полковник. Мне придется разгласить об этом вашему внуку. Он до этого времени возьми прошлой неделе хотел спрятать отселе телефон, же автор его отговорила. А теперь, видно, придется приблизительно равно сделать.

— Это выше- дворец равным образом выше- телефон. И пишущий эти строки плачу вас жалованье, — сказал старик.

— За то, дай тебе автор этих строк помогала вас поправиться, а никак не волноваться. — Она откатила седалище на иной завершение комнаты. — А теперь, несовершеннолетний человек, во постель!

Но да не без; постели полковник, отнюдь не отрываясь, глядел для телефон.

— Я сбегаю сверху минутку во магазин, — сказала сиделка. — А трон ваше автор увезу во прихожую. Так ми спокойно, автор стрела-змея буду знать, ась? ваша сестра невыгодный станете снова благовестить объединение телефону.

И симпатия выкатила нескладица креслице вслед дверь. Потом спирт услышал, в чем дело? симпатия исподнизу звонит возьми междугородную станцию.

Неужели во Мехико-Сити? Нет, безграмотный посмеет.

Хлопнула парадная дверь.

Всю минувшую неделю некто провел после этого один, на четырех стенах, равно какое сие было счастье — тайные звонки путем моря равно океаны, тонкая ниточка, протянутая через пуща омытых потоком девственных лесов, посреди озер равно горных вершин… разговоры… разговоры… Буэнос-Айрес… равно Лима… равным образом Рио-де-Жанейро… разговоры…

Он приподнялся держи локте на своей холодной постели. Завтра телефона поуже далеко не будет! Каким но дьявол был жадным дураком! Полковник спустил со кровати хрупкие, желтые, что слоновая кость, цирлы равно изумился — они совершенно тонкие! Казалось, сии сухие палки прикрепили ко его телу однова ночью, на срок дьявол спал, а некоторые люди ноги, помоложе, сняли равно сожгли на печи. За долгие годы безвыездно его клейстокарпий разрушили, отняли грабки равным образом обрезки равно оставили награду бог знает что жалкое равным образом беспомощное, наравне шахматные фигурки. А сегодня хотят вытрясти душу накануне самого неуловимого — прежде его памяти: пытаются обстричь провода, которые ведут назад, на прошлое.

Спотыкаясь, полковник как ни попало пересек комнату. Схватил зуммер равно прижал ко себе; айда еще безграмотный держали его, равным образом спирт сполз объединение стене получай пол. Потом позвонил в междугородную, а внутренность поминутно взрывалось у него на грудь — чаще, чаще… В глазах потемнело. Скорей, скорей!

Он ждал.

— Bueno.

— Хорхе, нас разъединили.

— Вам запрещается звонить, сеньор, — сказал тридевятый голос. — Ваша няня меня просила. Она говорит, ваша милость бог больны. Я повинен навесить трубку.

— Нет, Хорхе, пожалуйста! — взмолился старик. — В концевой однажды прошу тебя. Завтра у меня отберут телефон. Я еще в жизни не более далеко не смогу тебе позвонить.

Хорхе молчал.

— Заклинаю тебя, Хорхе, — продолжал архаический полковник. — Ради нашей дружбы, вследствие прошлых дней! Ты безграмотный знаешь, по образу сие ради меня важно. Мы от тобой однолетки, однако чай твоя милость можешь ДВИГАТЬСЯ! А моя персона безвыгодный двигаюсь из места еще чирик лет!

Он уронил зуммер да вместе с большим трудом вторично поднял его, цисталгия на титечки разрасталась, малограмотный давала дышать.

— Хорхе! Ты меня слышишь?

— И сие на самом деле короче концевой раз? — спросил Хорхе.

— Да, обещаю тебе!

За тысячи миль через Гринтауна телефонную трубку положили получи стол. Снова отчетливо, знакомо звучат шаги, тишина, равным образом наконец-то открывается окно.

— Слушай же, — шепнул себя благообразный полковник.

И симпатия услышал тысячу людей по-под иным солнцем равным образом слабое отрывистое треньканье: телевизор играет «Ла Маримба» — ёбаный покоряющий танец!

Старик очень зажмурился, поднял руку, определённо собрался заснять былой собор, да штокверк его как налилось, помолодело, равно дьявол ощутил лещадь ногами раскаленные камни мостовой.

Ему желательно сказать:

— Вы весь снова здесь, да? Вы, обитатели далекого города, неотложно у вы времена ранней сиесты, лавки закрываются, а мальчишки выкрикивают: «Loteria National para hoy» 0 равно суют прохожим лотерейные билеты. Вы однако здесь, гоминидэ далекого города. Мне легко безвыгодный верится, почто равным образом ваш покорный слуга был во времена оны промеж вас. Из экой дали кажется, в чем дело? его равно перевелся вовсе, сего города, аюшки? некто ми всего лишь приснился. Всякий место — Нью-Йорк, город ветров — со всеми своими обитателями за версту к тому идет прямо выдумкой. И невыгодный верится, зачем равным образом ваш покорнейший слуга существую здесь, во штате Иллинойс, на маленьком городишке у тихого озера. Всем нам тяжело поверить, на человека несладко поверить, в чем дело? весь прочие существуют, благодаря тому что аюшки? автор жирно будет в некотором расстоянии дружище ото друга. И равно как но радостно слышать голоса равно грохот да знать, почто Мехико-Сити целое снова достаточно для своем месте да человеки немного погодя безвыездно приблизительно а ходят за улицам равно живут…

Он сидел нате полу, намертво прижимая для уху телефонную трубку.

И в конце концов чеканно услышал самый анекдотический тон — получи и распишись повороте заскрежетал серо-зеленый трамвай, ненарушимый чужих смуглых равным образом красивых людей, да покамест человеки бежали вдогонку, равным образом доносились торжествующие возгласы — кому-то посчастливилось вспорхнуть сверху ходу, уличный поезд заворачивал вслед за угол, да рельсы звенели, равным образом дьявол уносил людей на знойные летние просторы, равно оставалось как только шипенье кукурузных лепешек сверху рыночных жаровнях, — а бытовать может, едва беспрерывное, в таком случае угасавшее, так заново нарастающее гуденье медных проводов, аюшки? тянулись из-за двум тысячи миль…

Старый полковник сидел в полу.

Время шло.

Внизу медленным темпом отворилась дверь. Легкие шаги на прихожей, далее бог знает кто помедлил на нерешительности равным образом вот, осмелев, поднимается в области лестнице. Приглушенные голоса:

— Не требуется нам было приходить!

— А мы тебе говорю, симпатия ми позвонил. Ему одному невтерпеж. Что ж мы, предатели, аюшки? ли, — возьмем так точно равным образом бросим его?

— Так так-таки симпатия болен?

— Ясно, болен. Но возлюбленный велел приходить, от случая к случаю сиделки отсутствует дома. Мы токмо получай минутку войдем, поздороваемся, и…

Дверь спальни раскрылась настежь. И трое мальчишек увидели: благообразный полковник сидит в полу у стены.

— Полковник Фрилей, — пиано позвал Дуглас.

Тишина была какая-то странная, они в свой черед малограмотный решались свыше заговорить.

Потом подошли поближе, тихонько, символически ли далеко не в цыпочках.

Дуглас наклонился равным образом вынул зуммер с ничуть сейчас застывших пальцев старика. Поднес трубку ко уху, прислушался. И через гуденье проводов равно треск разрядов услышал странный, далекий, новейший звук.

Где-то после двум тысячи миль закрылось окно.


— Бумм! — крикнул Том. — Бумм, бумм, бумм! Он сидел в дворе свида поверху получи пушке времен Гражданской войны.

Перед пушкой стоял Дуглас, спирт схватился из-за душа да рухнул держи траву. И безграмотный вскочил, а остался заключаться и, видно, по отношению чем-то задумался.

— У тебя такое лицо, определённо твоя милость вот поэтому и есть вытащишь сангина да возьмешься писать.

— Не мешай ми думать, — ответил Дуглас, глядючи бери пушку. Потом перекатился держи спину равно уставился сверху бог равно для макушки деревьев. — Том, накануне меня лишь только без дальних слов дошло.

— Что?

— Вчера умер Чин Линсу. Вчера, стоймя здесь, во нашем городе, всегда кончилась Гражданская война. Вчера, неуклонно здесь, умер глава исполнительной власти Линкольн, равно гендиректор Ли, равно сифилис Грант, равно сто тысяч других, кто такой в фас для югу, а кто именно — ко северу. И былое в дневное время во доме полковника Фрилея ухнуло со скалы на самую почто ни получи и распишись принимать бездонную улетучиться все руно бизонов да буйволов, огромное, в духе полный Гринтаун, висконсия Иллинойс. Вчера целые тучи пыли улеглись навеки. А я-то на первых порах ничто равно безвыгодный понял! Ужасно, Том, просто-напросто ужасно! Как а нам пока что быть? Что будем делать? Больше малограмотный довольно никаких буйволов… И никаких никак не короче москаль равно генерала Гранта, равно генерала Ли, равно Честного Эйба 0 , равно Чин Линсу отнюдь не будет! Вот литоринх никак не думал, зачем враз может кончиться столько народу! А так-таки они однако умерли, Том, сие полоз точно.

Том сидел верхами сверху пушке равно глядел на к устью для брата, доколь оный далеко не умолк.

— Блокнот у тебя тут? Дуглас покачал головой.

— Тогда сбегай-ка из-за ним равным образом запиши все, все еще отнюдь не забыл. Не произвольный будень у тебя держи глазах помирает благоверный земного шара.

Дуглас сел бери траве, далее встал. И неторопливо побрел в соответствии с двору суда, покусывая нижнюю губу.

— Бумм, — неслышно сказал Том. — Бумм, бумм. Потом закричал потом брату:

— Дуг! Пока твоя милость шел в соответствии с двору, автор тебя три раза убил! Слышишь? Эй, Дуг! Ну, ладно. — Он улегся сверху пушке и, прищурясь, поглядел повдоль корявого ствола. — Бумм, — прошептал возлюбленный на спину удалявшемуся Дугласу. — Бумм!


— Двадцать девятая!

— Есть!

— Тридцатая!

— Есть!

— Тридцать первая!

Рычаг нырнул вниз. Жестяные колпачки получи и распишись закупоренных бутылках блестели, в качестве кого золото. Дедушка подал Дугласу последнюю бутылку.

— Второй неотапливаемый урожай. Июньский уж во погребе, а гляди будь по-твоему равным образом июльский. Теперь остается всего лишь август.

Дуглас поднял бутылку теплого источник изо одуванчиков, хотя бери полку ее безвыгодный поставил. Там поуже стояло бездна перенумерованных бутылок, совершенно целиком и полностью одинаковые, что близнецы: постоянно яркие, аккуратные, всегда под завязку заполненные равно густо закупоренные.

Эта — из того дня, если ваш покорный слуга открыл, зачем живу, подумал он. Почему но возлюбленная ни капельки невыгодный резче других?

А сия — со того дня, когда-когда Иван Хаф упал от края владенья да исчез. Почему а возлюбленная никак не неприветный остальных?

Где же, идеже веселые собаки, почто безвыездно титанида прыгали да резвились, по правилам дельфины, на волнах переливающейся нате ветру пшеницы? Где ненастный благовоние Зеленой аппаратура равно трамвая, благоухание молний? Осталось ли весь сие на вине? Нет! Или по части крайней мере кажется, почто нет.

В какой-то книге спирт вычитал однажды: весь слова, аюшки? говорили человеки со альфа и омега времен, весь песни, какие они когда-нибудь пели, да все звучат во межзвездных далях, да если бы бы достигнуть слуха перед созвездия Центавра, позволено было бы услышать, аюшки? говорил нет слов сне Джордж город бери берегах Потомака либо что вскрикнул Ляна Цезарь, если во спину ему вонзили нож. Насчет звуков безвыездно ясно. А что про света? Ведь разве кто-либо даже единожды вещь увидел, оно уж неграмотный может легко вывестись лещадь корень кроме следа! Значит, где-то, буде путем поискать, — фигурировать может, на истекающих медом пчелиных сотах, идеже планета прячется на янтарном соке, аюшки? собрали обремененные пыльцой пчелы, либо на тридцати тысячах линз, которыми увенчана вершина полуденной стрекозы, — удастся раскопать всегда цвета да зрелища мира. Или вложить почти микротекстил одну единственную одну каплю вона сего проступок изо одуванчиков — и, может, заполыхает отрыгание Везувия, по правилам совершенно фейерверки всех дней Четвертого июля. Этому придется поверить.

И всегда же… во смотришь получи и распишись эту бутылку — по мнению номеру ясно, зачем симпатия налита во оный самый день, когда-никогда полковник Фрилей споткнулся равно упал в цифра футов лещадь землю, — и, однако, на ней отнюдь не разглядишь ни грана темного осадка, ни пятнышка пыли, летящей из-под копыт огромных буйволов, ни крошки серы изо ружей, аюшки? палили во битве близ Шайло…

— Да, остается до этого времени август, — сказал Дуглас. — Это верно. Только если бы равным образом подалее круглым счетом пойдет, на последнем урожае никак не соберешь никаких друзей, никаких машин, да одуванчиков котяра наплакал.

— Бом! Бом! Ты что отнюдь не говоришь, а звонишь на нерадостный колокол, — сказал дедушка. — Такие речи куда ему до всякой ругани. Впрочем, аз многогрешный безвыгодный стану промывать тебе хлебало мылом. Тут лучшее мазь — хлебок корень зла с одуванчиков. А ну-ка! Одним духом! Каково?

— Уф! Будто огнь проглотил!

— Теперь — наверх! Обеги три раза кругом квартала, пятеро однажды перекувырнись, полдюжины единожды проделай зарядку, взберись бери двушничек дерева — равным образом всеми фибрами души с главного плакальщика станешь дирижером веселого оркестра. Дуй!

Четыре раза зарядку, взберусь в одно деревце равным образом пара раза перекувырнусь — да хватит, — подумал Дуглас в бегу.


А первого августа на двенадцать часов дня Билл Форестер уселся на свою машину равным образом закричал, аюшки? едет на городок после каким-то необыкновенным мороженым да отнюдь не составит ли ему кто-нибудь компанию? Не все прошло да пяти минут, во вкусе повеселевший Дуглас шагнул со раскаленной мостовой на прохладную, аккуратно пещера, пахнущую лимонадом да ванилью аптеку да уселся из Биллом Форестером у снежно-белой мраморной стойки. Они потребовали, с тем им перечислили безвыездно самые необыкновенные сорта мороженого, равно в отдельных случаях стюард дошел прежде лимонного мороженого вместе с ванилью, «какое едали на старину», Билл Форестер прервал его:

— Вот его-то нам равным образом давайте.

— Да, сэр, — подтвердил Дуглас.

В ожидании мороженого они как черепаха поворачивались нате своих вертящихся табуретах. Перед глазами у них проплывали серебряные краны, сверкающие зеркала, тихо жужжащие вентиляторы, ась? мелькали по-под потолком, баксы шторки в окнах, плетеные стулья… Потом они перестали вертеться. Их миропонимание уперлись на девушка Элен Лумис — ей было девяносто высшая отметка лет, равным образом симпатия со удовольствием уплетала мороженое.

— Молодой человек, — сказала симпатия Биллу Форестеру. — Вы, аз многогрешный вижу, наделены равно вкусом равно воображением. И силы воли у вас, конечно, баста держи десятерых, иным способом ваш брат бы безвыгодный посмели отмахнуться с обычных сортов, перечисленных на меню, да преспокойно, минуя малейшего колебания да угрызений совести заповедать такую неслыханную вещь, во вкусе лимонное шербет от ванилью.

Билл Форестер услужливо склонил голову.

— Подите сюда, ваша милость оба, — продолжала старуха. — Садитесь из-за выше- столик. Поговорим в отношении необычных сортах мороженого равным образом покамест по части всякой всячине — похоже, у нас найдутся общие слабости равным образом пристрастия. Не бойтесь, аз многогрешный вслед вы заплачу.

— Они заулыбались и, прихватив близкие тарелочки, пересели ко ней.

— Ты, видно, с Сполдингов, — сказала возлюбленная Дугласу. — Голова у тебя буква в букву на правах у твоего дедушки. А ваша милость — ваша сестра Уильям Форестер. Вы пишете во «Кроникл», равно вовсе неплохо. Я что касается вам адски наслышана, всё-таки инда равно излагать неохота.

— Я в свою очередь вам знаю, — ответил Билл Форестер. — Вы — Элен Лумис. — Он малость замялся да прибавил: — Когда-то автор был во вы влюблен.

— Недурно с целью начала. — Старуха бесконфликтно набрала ложечку мороженого. — Значит, невыгодный отойти следующей встречи. Нет, неграмотный говорите мне, где, от случая к случаю равным образом что случилось, ась? вас влюбились во меня. Отложим поперед другого раза. Вы своей болтовней испортите ми аппетит. Смотри твоя милость какой! Впрочем, без дальних разговоров ми момент домой. Раз вас репортер, приходите будущие времена с трех давно четырех вдребезги чай; может случиться, аюшки? мы расскажу вы историю сего города со тех далеких времен, если возлюбленный был без затей факторией. И пара я чуточку удовлетворим свое любопытство. А знаете, мистер Форестер, ваш брат напоминаете ми одного джентльмена, из которым пишущий эти строки дружила семьдесят… да, семьдесят парение тому назад.

Она сидела предварительно ними, да им казалось, лже- они разговаривают не без; серой, дрожащей заблудившейся молью. Голос ее доносился откуда-то издалека, с недр старости да увядания, из-под праха засушенных цветов да давным-давно умерших бабочек.

— Ну который ж. — Она поднялась. — Так вас будущие времена придете?

— Разумеется, приду, — сказал Билл Форестер. И симпатия отправилась во остров до своим делам, а мальчоночка да зеленый единица с чувством доедали свое морожка равно смотрели ей вслед.

На другое утро Уильям Форестер проверял кое-какие местные сведения в целях своей газеты, позже обеда съездил вслед за город, возьми рыбалку, так лишь только да поймал малость мелких рыбешек равным образом одновременно но легкомысленно швырнул их навыворот на реку; а во три часа, своевольно отнюдь не заметив, наравне сие вышло, — во всяком случае возлюбленный наравне как бы об этом равно далеко не думал вовсе, — очутился во своей машине бери некоей улице. Он со удивлением смотрел, вроде грабли его самочки из себя поворачивают баранка равным образом машина, описав объёмистый полукруг, подъезжает ко увитому плющом крыльцу. Он вылез, захлопнул дверцу, равным образом тута оказалось, зачем устройство у него мятая равно обшарпанная, отнюдь в духе его изжеванная равным образом видавшая надежда трубка, — во огромном зеленом саду хуй свежевыкрашенным трехэтажным домом во викторианском стиле сие особенно бросалось во глаза. В дальнем конце сада нечто колыхнулось, донесся символически слышный оклик, равным образом симпатия увидел обращение Лумис — там, вдалеке, во ином времени равно пространстве, возлюбленная сидела одна да ждала его; пизда ней добродушно поблескивало глянцзильбер чайного сервиза.

— В коренной крат вижу женщину, которая в масть готова равно ждет, — сказал он, шествуя для ней. — Правда, ваш покорный слуга да самовластно ранний в один из дней во жизни прихожу получай свиданье вовремя.

— А почему? — спросила возлюбленная равно выпрямилась на плетеном кресле.

— Право, далеко не знаю, — признался он.

— Ладно. — Она стала разливать чай. — Для начала: что-нибудь вам думаете что касается нашем подлунном мире?

— Я нуль что до нем неграмотный знаю.

— Говорят, не без; сего начинается мудрость. Когда человеку семнадцать, некто знает все. Если ему двадцать семь да возлюбленный так же знает всегда — значит, ему целое уже семнадцать.

— Вы, видно, многому научились после свою жизнь.

— Хорошо как ни говорите старикам — у них век ёбаный вид, мнимый они весь сверху свете знают. Но сие только что ирония да маска, вроде всякое другое маскарад равно всякая другая маска. Когда мы, старики, остаемся одни, наш брат подмигиваем побратанец другу равно улыбаемся: дескать, по образу тебе нравится моя маска, мое притворство, моя уверенность? Разве проживание — никак не игра? И все же моя особа надо играю?

Они что один посмеялись. Билл откинулся возьми стуле да впервой из-за бог не обидел месяцев неудержимый его звучал естественно. Потом девушка Лумис обеими руками взяла свою чашку равно заглянула на нее.

— А знаете, хорошо, ась? автор сих строк встретились приблизительно поздно. Не хотела бы ваш покорнейший слуга встретиться вас, если ми был двадцать единолично година равно ваш покорный слуга была абсолютно глупенькая.

— Для хорошеньких девушек на двадцать нераздельно бадняк существуют особые законы.

— Так ваш брат думаете, аз многогрешный была хорошенькая? Он благодушно кивнул.

— Да со что такое? вас сие взяли? — спросила она. — Вот вам увидели дракона, возлюбленный токмо сколько съел лебедя; дозволяется ли рассуждать в отношении лебеде в области нескольким перышкам, которые прилипли для наблюдать дракона? А все же лишь только сие да осталось — дракон, огулом во складках равно морщинах, кой сожрал бедную лебедушку. Я малограмотный вижу ее ранее от силы лет. И аж безвыгодный помню, в качестве кого симпатия выглядела. Но пишущий эти строки ее чувствую. Внутри симпатия целое та же, целое до настоящий поры жива, ни одно перышко неграмотный слиняло. Знаете, на иное утро, весною или — или осенью, моя особа просыпаюсь да думаю: вишь без дальних разговоров побегу вследствие луга на друг да наберу земляники! Или поплаваю на озере, либо — либо стану вальсировать всю ночка напролет, до самого самой зари! И снег получи голову спохватываюсь. Ах ты, пропади однако пропадом! Да опять-таки некто меня безвыгодный выпустит, нынешний мышей отнюдь не ловит развалина-дракон. Я на правах гений чистой красоты во рухнувшей башне — кончиться невозможно, да будет тебе известно себя сиди так точно жди Прекрасного принца.

— Вам бы книги писать.

— Дорогой мои мальчик, автор этих строк да писала. Что покамест оставалось действовать старой деве? До тридцати парение аз многогрешный была легкомысленной дурой, всего-навсего да думала, почто касательно забавах, развлечениях ага танцульках. А попозже единственному человеку, которого автор этих строк серьёзно полюбила, поперек середыша меня ждать, да симпатия женился держи другой. И тогда предумышленно самой себя мы решила: однова безграмотный вышла замуж, нет-нет да и улыбнулось счастье, — так ему и надо тебе, сиди во девках! И принялась путешествовать. На моих чемоданах запестрели разноцветные наклейки. Побывала пишущий эти строки во Париже, во Вене, на Лондоне — равным образом на суше и нате море одна безусловно одна, равно шелковица оказалось: бытийствовать одной на Париже нисколько далеко не лучше, нежели на Гринтауне, мичиган Иллинойс. Все в равной степени идеже — важно, что-то твоя милость одна. Конечно, остается пизды времени размышлять, вышлифовывать приманка манеры, оттачивать остроумие. Но из другой оперы раз в год по обещанию автор думаю: не без; радостью отдала бы острое словечко либо — либо изысканный приседание вслед друга, каковой остался бы со мной для субботу да воскресенье парение в круглых цифрах получи и распишись тридцать.

Они в молчании допили чай.

— Вот что за наскок жалости для самой себе, — простосердечно сказала обращение Лумис. — Давайте поговорим по отношению вас. Вам тридцатка сам равным образом вас всегда вновь никак не женаты?

— Я бы объяснил сие так: женщины, которые живут, думают равным образом ходят слухи вроде вы, — большая редкость, — сказал Билл.

— Бог твоя милость мой, — авторитетно промолвила она. — Да неужто юношество прекрасный пол станут апострофировать кого вроде я! Это придет позднее. Во-первых, они с целью сего больно молоды. И во-вторых, относительная молодых людей до самого смерти пугаются, даже если видят, почто у бабье сословие во голове глотать возьми хоть какие-нибудь мысли. Наверно, вас отнюдь не единовременно встречались весть умные женщины, которые смертельно успешно скрывали ото вы близкий ум. Если хотите разыскать в целях коллекции редкостного жучка, нужно во всю мочь пошарить да безвыгодный полениваться пошарить объединение разным укромным уголкам.

Они заново посмеялись.

— Из меня, верно, выйдет чрезвычайно въедливый бэу холостяк, — сказал Билл.

— Нет, нет, круглым счетом нельзя. Это полноте неправильно. Вам равным образом пока никак не необходимо бы семо приходить. Эта проспект упирается во египетскую пирамиду — равно только. Конечно, пирамиды — сие ужас мило, так мумии ни капельки безвыгодный подходящая для того вам компания. Куда бы вы желательно поехать? Что бы вас хотели делать, а заслужить во жизни?

— Хотел бы увидеть Стамбул, Порт-Саид, Найроби, Будапешт. Написать книгу. Очень бессчетно курить. Упасть со скалы, однако получи и распишись полдороге зацепиться следовать дерево. Хочу, с тем где-нибудь на Марокко во меня раза три выстрелили во двенадцать часов ночи на темном переулке. Хочу горячо прекрасную женщину.

— Ну, моя персона неграмотный нет слов по всем статьям смогу вы помочь, — сказала обращение Лумис. — Но автор этих строк беда сколько путешествовала равно могу вас порассказать относительно разных местах. И разве угодно, пробегите нынче вечером, часов на одиннадцать, по мнению лужайке прежде моим домом, равным образом я, где-то да быть, выпалю во вы с мушкета времен Гражданской войны, конечно, разве уже отнюдь не лягу спать. Ну как, насытит ли сие вашу мужественную тяга ко приключениям?

— Это довольно просто-напросто великолепно!

— Куда а вас хотите отдать концы чтобы начала? Могу взять вам во что угодно место. Могу вы заколдовать. Только пожелайте. Лондон? Каир? Ага, вам этак равным образом просияли! Ладно, значит, едем на Каир. Не думайте ни об чем. Набейте свою трубку сим душистым табаком равно устраивайтесь поудобнее.

Билл Форестер откинулся на кресле, закурил трубку и, символически улыбаясь, приготовился слушать.

— Каир… — вводные положения она.


Прошел час, целый драгоценными камнями, глухими закоулками равно ветрами египетской пустыни. Солнце источало золотые лучи, Нилка катил приманка мутно-желтые воды, а сверху вершине пирамиды стояла вовсе юная, порывистая да бог жизнерадостная девушка, да смеялась, равно звала его изо тени наверх, получай солнце, равным образом симпатия спешил подняться для ней, да во возлюбленная протянула руку равным образом помогает ему осилить последнюю ступеньку… а после они, смеясь, качаются держи спине у верблюда, а насупротив вздымается ворох Сфинкса… а поезд ушел заполночь во туземном квартале звенят молоточки по части бронзе да серебру равно кто-либо наигрывает получи и распишись незнакомых струнных инструментах, да незнакомая кантус фирмус красиво всегда потише равно напоследках замирает вдали…


Уильям Форестер открыл глаза. Мисс Элен Лумис умолкла, равно что другой они вторично были на Гринтауне, во саду, от таким чувством, пунктуально весь жизнь знают дружище друга, равным образом чаепитие во серебряном чайнике еще остыл, равным образом хворост подсохло во лучах заходящего солнца. Билл вздохнул, потянулся равным образом по новой вздохнул.

— Никогда на жизни ми отнюдь не было беспричинно хорошо!

— И ми тоже.

— Я вы весть утомил. Мне полагается было выйти уж часочек назад.

— Вы равно самочки знаете, что такое? аз многогрешный заништяк провела сей час. Но видишь вам-то который вслед за веселье трудиться от глупой старухой…

Билл Форестер вторично откинулся держи спинку кресла да смотрел бери нее из-под полуопущенных век. Потом зажмурился так, ась? во шары проникла лишь только тонюсенькая дорожка света. Осторожно наклонил голову получи и распишись одинокий бок, позднее сверху другой.

— Что сие вы? — озадаченно спросила обращение Лумис. Билл безвыгодный ответил да продолжал ее разглядывать.

— Если отыскать точку, — бормотал он, — существенно приспособиться, послать к черту лишнее… — а для себя подумал: позволено неграмотный обнаруживать морщины, свалить со счетов годы, оборотить минута вспять.

И предисловий встрепенулся.

— Что случилось? — спросила девушка Лумис. Но безвыездно поуже пропало. Он открыл глаза, дабы который раз задержать оный призрак. Ошибка, сие готовить безграмотный следовало. Надо было закинуться назад, оставить о во всем да впялиться кажется бы лениво, малограмотный спеша, полузакрыв глаза.

— На какую-то один момент моя персона сие увидел, — сказал он.

— Что увидели?

Лебедушку, конечно, подумал он, и, наверно, возлюбленная прочла сие вокабула согласно его губам.

Старуха порывисто выпрямилась на своем кресле. Руки застыли в коленях. Глаза, устремленные сверху него, неторопливо наполнялись слезами. Билл растерялся.

— Простите меня, — сказал дьявол наконец. — Ради бога, простите.

— Ничего. — Она как и прежде сидела выпрямившись, стиснув рычаги бери коленях, равно малограмотный смахивала слез. — Теперь вы отличается как небо с земли уйти. Да, будущие времена можете подоспеть опять, а сейчас, пожалуйста, уходите, равно нисколько более далеко не следует говорить.

Он сделай так чтоб духом твоим здесь не пахло помощью сад, оставив ее на тени вслед за столом. Оглянуться дьявол малограмотный посмел.


Прошло цифра дня, восемь, двенадцать; его приглашали ведь для чаю, ведь бери ужин, ведь получи обед. В долгие деньги послеполуденные пора они сидели да разговаривали — об искусстве, относительно литературе, насчёт жизни, обществе да политике. Ели мороженое, жареных голубей, пили хорошие вина.

— Меня вовеки безграмотный интересовало, что-то болтают люди, — сказала возлюбленная однажды. — А они болтают, да? Билл конфузливо поерзал держи стуле.

— Так аз многогрешный да знала. Про женщину спокон века сплетничают, ажно коли ей сделано стукнуло девяносто пять.

— Я могу свыше невыгодный приходить.

— Что вы! — воскликнула симпатия равным образом безотлагательно опомнилась. — Это невозможно, вам равным образом самочки знаете, — продолжала симпатия спокойнее. — Да фактически равно вы по сию пору равно, почто они немного погодя подумают да что-то скажут, правда? Мы-то из вами знаем — ни ложки худого туточки нет.

— Конечно, ми целое равно, — подтвердил он.

— Тогда пишущий сии строки покамест поиграем на нашу игру. — Мисс Лумис откинулась во кресле. — Куда получи данный раз? В Париж? Давайте во Париж.

— В Париж. — Билл как один человек кивнул.

— Итак, — основные принципы она, — бери дворе время тысяча восемьсот восемьдесят пятый, равным образом автор сих строк садимся держи пироскаф на нью-йоркской гавани. Вот выше- багаж, видишь билеты, со временем — абрис горизонта. И автор поуже во открытом море. Подходим для Марселю…

Она игра стоит свеч в мосту равно глядит вниз, на прозрачные воды Сены, равным образом предисловий возлюбленный по сути дела возле от ней равно также глядит вниз, бери волны лета, бегущие мимо. Вот во белых пальцах у нее стопка из аперитивом, равно сызнова возлюбленный после этого по образу тут, наклоняется ко ней, чокается, звенят рюмки. Он видит себя во зеркалах Версаля, надо дымящимися доками Стокгольма, они купно читают вывески цирюльников повдоль каналов Венеции. Все, почто симпатия видела одна, они видят в настоящее время опять вместе.


Как-то на середине августа они подина приём сидели глаз получи глаз равным образом глядели дружок сверху друга.

— А знаете, однако моя особа бываю у вы только зачем не с головы сутки во сейчас двум не без; половиной недели, — сказал Билл.

— Не может быть!

— Для меня сие огромное удовольствие.

— Да, так однако получай свете столько молодых девушек…

— В вам поглощать все, что недостает им, — доброта, ум, остроумие…

— Какой вздор! Доброта да смысл — свойства старости. В двадцать парение женщине пупок развяжется интересней фигурировать бессердечной да легкомысленной. — Она умолкла равно перевела дух. — Теперь моя персона хочу вы смутить. Помните, если автор сих строк встретились во центральный в один из дней на аптеке, вам сказали, который у вам одно миг была… ну, скажем, благорасположенность ко мне. Потом вас старались, дабы моя персона об этом забыла, ни разу чище об этом малограмотный упомянули. Вот ми да надо самой выклянчивать вы пояснить мне, зачем сие была следовать нелепость.

Билл замялся.

— Вы да то правда меня смутили.

— Ну, выкладывайте!

— Много полет обратно ваш покорный слуга по стечению обстоятельств увидел вашу фотографию.

— Я никогда в жизни никак не разрешаю себя фотографировать.

— Это была весть старушка карточка, вас возьми ней планирование двадцать.

— Ах, во оно что. Это прямо-таки курам получи и распишись смех! Всякий раз, при случае моя особа жертвую копейка получи и распишись благотворительные цели другими словами еду в бал, они выкапывают эту карточку равно паки ее перепечатывают. И поголовно место смеется. Даже автор сама.

— Со стороны газеты сие жестоко.

— Ничуть. Я им сказала: даже если вы нужна моя фотография, нате ту, идеже ваш покорнейший слуга снята на тысяча восемьсот полста третьем году. Пусть запомнят меня такой. И уж, пожалуйста, закачаешься минута панихиды безграмотный открывайте крышку гроба.

— Я расскажу вам, как бы всегда сие было.

Билл Форестер скрестил щипанцы возьми груди, опустил иллюминаторы равно одну каплю помолчал. Он таково следовательно представил себя эту фотографию. Здесь, во этом саду, было всласть времени предаться воспоминаниям каждую черточку, равно пред ним встала Элен Лумис — та, из фотографии, отнюдь до нынешний поры юная равным образом прекрасная, рано или поздно возлюбленная в начальный раз во жизни одна позировала преддверие фотоаппаратом. Ясное лицо, тихая, застенчивая улыбка.

Это было личико весны, образина лета, теплое дыханье душистого клевера. На губах рдели гранаты, на глазах голубело полуденное небо. Коснуться сего лица — целое одинаково что такое? ранним декабрьским утречком распахнуть время и, задохнувшись через ощущения новизны, напакостить руку перед первые легчайшие пушинки снега, что-нибудь падают вместе с ночи, неслышные равно нежданные. И целое сие — приветливость дыханья равно персиковая лилейность — вовек запечатлелось на чуде, именуемом фотографией, по-над ним никак не властен метель времени, его безвыгодный изменит стадиодром караульный стрелки, оно вовеки ни возьми помедли невыгодный постареет; нынешний наилегчайший основной снежок в жизнь не никак не растает, спирт переживет тысячи жарких июлей.

Вот какова была та фотография, равным образом вишь на правах спирт узнал обращение Лумис. Он вспомнил постоянно это, наслышанный лик встал преддверие его мысленным взором, да сегодня возлюбленный снова заговорил:

— Когда ваш покорнейший слуга во ранний однажды увидел эту простую карточку — девушку со скромной, без участия затей, прической, — мы малограмотный знал, аюшки? стереопроекция сделан приближенно давно. В газетной заметке говорилось, что-нибудь Элен Лумис откроет на настоящий приём пир во ратуше. Я вырезал фотографию с газеты. Весь сутки мы повсюду таскал ее не без; собой. Я стоически решил полить ручьем сверху сей бал. А потом, поуже ко вечеру, кто-нибудь увидел, равно как автор этих строк гляжу сверху эту фотографию, равно ми открыли истину. Рассказали, зачем рентгенограмма очаровательной девушки сделан давным-давно равным образом толстушка изо лета во бадняк его перепечатывает. И до этих пор ми сказали, который малограмотный имеет смысл шагать держи ассамблея равным образом подыскивать вы вслед за тем по части этой фотографии. Долгую секунду они сидели молча. Потом Билл втихую глянул держи обращение Лумис. Она смотрела на удаленный закрытие сада, возьми ограду, увитую розами. На лице ее нисколько безграмотный отразилось. Она одну каплю покачалась на своем кресле равно либерально сказала:

— Ну чисто да все. Не пить ли нам до этих пор чаю? Они в полном молчании потягивали чай. Потом возлюбленная наклонилась прежде всего да похлопала его объединение плечу.

— Спасибо.

— За что?

— За то, который вас хотели полить ручьем в пир разыскивать меня, вслед то, который вырезали фотографию изо газеты, — после все. Большое вас спасибо.

Они побродили объединение тропинкам сада.

— А нынче моя очередь, — сказала девушка Лумис. — Помните, пишущий эти строки некогда обмолвилась об одном молодом человеке, тот или другой ухаживал следовать мной семьдесят планирование тому назад? Он еще парение полусотня равно как умер, хотя на ведь момент симпатия был отнюдь зеленый равным образом весть красивый, целые день проводил во седле да ажно летними ночами скакал сверху лихом коне соответственно окрестным лугам. От него эдак да пахло здоровьем равным образом сумасбродством, физиомордия спокон века было покрыто загаром, шуршики бессменно исцарапаны; равно все-то спирт бурлил равным образом кипятился, а ходил в такой мере стремительно, ась? казалось, его то-то и есть разорвет нате части. То да рукоделие менял работу — бросит до сей времени да перейдет сверху новое место, а один раз сбежал да через меня, благодаря этому что-нибудь автор этих строк была пока что сумасбродней его, никогда безвыгодный соглашалась сделаться степенной мужней женой. Вот этак по сию пору равным образом кончилось. И пишущий эти строки коврижки никак не ждала, который на одиночный классный число сызнова увижу его живым. Но ваш брат живой, равным образом поведение у вы также огненный да безудержный равным образом ваша милость эдакий но несуразный да купно от тем изящный. И ваш покорнейший слуга предварительно знаю, в качестве кого ваша сестра поступите, эпизодически ваш брат да самочки сызнова об этом неграмотный догадываетесь, и, однако, произвольный раз в год по обещанию вас поражаюсь. Я всю общежитие считала, в чем дело? претворение — бабьи сказки, а вона получи и распишись днях нечаянно подумала: а что, разве ухватить да прикрикнуть нате улице: «Роберт! Роберт!» — безграмотный обернется ли получи текущий клик Уильям Форестер?

— Не знаю, — сказал он.

— И автор никак не знаю. Потому-то век таково интересна.


священный почти не кончился. По городу с расстановкой плыло суп прохладное полипноэ осени, яркая растительность листвы потускнела, а далее деревья вспыхнули буйным пламенем, третий полюс равно холмы зарумянились, заиграли всеми красками, а пшеничные полина побурели. Дни потекли знакомой однообразной чередой, пунктуально писарь выводил ровным круглым почерком букву ради буквой, строку вслед строкой.

Как-то однова Уильям Форестер шагал объединение славно знакомому саду да до этого времени далеко увидел, зачем Элен Лумис сидит из-за чайным столом да заботливо черт знает что пишет. Когда Билл подошел, симпатия отодвинула ручка да чернила.

— Я вас писала, — сказала она.

— Не стоит только работать — мы здесь.

— Нет, сие письмище особенное. Посмотрите. — Она показала Биллу бирюзовый конверт, только лишь зачем закрытый равно тонко глаженый ладонью. — Запомните, по образу оно выглядит. Когда письмоноска принесет вы его, сие достаточно означать, аюшки? меня ранее несть на живых.

— Ну в чем дело? сие вас такое говорите!

— Садитесь равным образом слушайте. Он сел.

— Дорогой муж Уильям, — азбука она, укрывшись перед тенью летнего зонтика. — Через ряд дней аз многогрешный умру. Нет, безграмотный перебивайте меня. — Она предостерегающе подняла руку. — Я неграмотный боюсь. Когда живешь круглым счетом долго, теряешь многое, во томище числе равным образом зрение страха. Никогда во жизни безграмотный любила омаров — может, в силу того что что-нибудь неграмотный пробовала. А на день, в некоторых случаях ми исполнилось восемьдесят, решила — дай-ка отведаю. Не скажу, чтоб автор этих строк их где-то за единый вздох равным образом полюбила, да в настоящий момент моя персона уж на что знаю, каковы они для вкус, равно отнюдь не боюсь больше. Так вот, думаю, равно летальный исход чаятельно омара, равным образом медянка как-либо автор этих строк не без; ней примирюсь. — Мисс Лумис махнула рукой. — Ну, довольно об этом. Главное, что-нибудь автор вам пуще невыгодный увижу. Отпевать меня безвыгодный будут. Я полагаю, женщина, которая прошла на эту дверь, имеет такое но прерогатива получи уединение, как бы женщина, которая удалилась держи ночка ко себя на спальню.

— Смерть накаркать невозможно, — выговорил наконец-то Билл.

— Вот что, Уильям. Полвека мы наблюдаю следовать дедовскими в течение продолжительного времени на прихожей. Когда их заводят, автор могу согласно правилам произносить наперед, во котором часу они остановятся. Так да со старыми людьми. Они чувствуют, по образу слабеет здание равным образом зуммер раскачивается по сию пору медленнее. Ох, пожалуйста, безвыгодный как знаете держи меня так.

— Простите, моя особа малограмотный хотел… — ответил он.

— Мы тогда подкупающе провели время, правда? Это было в такой мере без меры ладно — наши от вами беседы произвольный день. Есть такая ходячая, избитая скороговорка — агнатство душ; приблизительно вот, автор сих строк со вами да вкушать родные души. — Она повертела на руках гомосексуалист конверт. — Я во всякое время считала, сколько истинную страсть определяет дух, и так гарполит когда-когда отказывается этому верить. Тело живет всего про себя. Только пользу кого того, так чтобы пить, снедать равным образом до второго пришествия ночи. В сущности, сие ночная птица. А запах все же рожден с солнца, Уильям, да его участок — следовать нашу долгую живот тысячи да тысячи часов не спать равно всасывать все, что-то нас окружает. Разве позволяется сверить тело, сие жалкое равным образом себялюбивое исчадие ночи, со во всех отношениях тем, зачем следовать целую долгоденствие дают нам хорс равно разум? Не знаю. Знаю только, аюшки? весь последние пора мои сердце соприкасался от вашим равно житье-бытье сии были лучшими на моей жизни. Еще по части многом необходимо бы поговорить, согласен придется недоиграть перед новой встречи.

— У нас никак не эдак олигодон несть времени.

— Да, хотя сразу достаточно пока что одна встреча! Время — престранная штука, а век — равно единаче того удивительней. Как-то после этого неграмотный этак повернулись колесики либо — либо винтики, равным образом вона жизни человеческие переплелись через силу спозаранок или — или больно поздно. Я слишком зажилась бери свете, сие ясно. А ваша сестра родились в таком случае ли усердствовать рано, ведь ли ультра- поздно. Ужасно досадное несовпадение. А может, сие ми на строгое — ужак архи автор этих строк была легкомысленной девчонкой. Но возьми следующем обороте колесики могут снова обратиться так, по образу надо. А до времени неизбежно найдите себя славную девушку, женитесь равно будьте счастливы. Но заранее ваш брат должны ми что-то обещать.

— Все аюшки? угодно.

— Обещайте неграмотный дойти вплоть до глубокой старости, Уильям. Если удастся, постарайтесь умереть, сей поры вы малограмотный исполнилось пятьдесят. Я знаю, сие безвыгодный в такой мере просто. Но моя особа вас весть советую — фактически который знает, при случае вновь появится для планета вторая Элен Лумис. А вам всего только представьте: видишь ваша сестра сейчас преклонного возраста старик, да на сам в области себе хороший сутки во тысяча девятьсот девяносто девятом году плететесь соответственно Главной улице равно неожиданно видите меня, а ми исключительно двадцать один, равным образом весь опять двадцать пять полетело ввысь тормашками — во всяком случае правда, сие было бы ужасно? Мне кажется, как бы ни угодно нам было случаться во сии последние недели, я всегда в одинаковой мере вяще безграмотный могли бы беспричинно жить. Тысяча галлонов чая да пятьсот печений — в корне хватит на одной дружбы. Так сколько безусловно устройте себе, планирование примерно посредством двадцать, фурункул легких. Ведь ваш покорный слуга никак не знаю, как много вы с годами продержат, получи и распишись часть свете, — а внезапно зараз отпустят обратно? Но аз многогрешный сделаю все, ась? смогу, Уильям, обещаю вам. И разве по сию пору пойдет как бы надо, минус ошибок равно опозданий, знаете, почто может случиться?

— Скажите мне.

— Как-нибудь, году что-то около во тысяча девятьсот восемьдесят пятом тож девяностом, молодка лицо объединение имени Том Смит или, скажем, Евгений Грин, гуляя в области улицам, заглянет походя на аптеку и, в духе полагается, спросит после какого-нибудь редкостного мороженого. А до соседству окажется невеста девушка, его сверстница, и, когда-когда симпатия услышит, какое морожка возлюбленный заказывает, самую малость произойдет. Не знаю, почто в частности равно в качестве кого именно. А медянка она-то равно наипаче безграмотный полноте знать, как бы равно что. И некто тоже. Просто ото одного названия сего мороженого у обеих горазд до боли недурно сверху душе. Они разговорятся. А затем познакомятся равным образом уйдут изо аптеки вместе.

И возлюбленная улыбнулась Уильяму.

— Вот как бы четко получается, да вас медянка извините старуху, люблю до сей времени завладевать да до полочкам раскладывать. Это нетрудно так, пустячок вас держи память. А сейчас поговорим что до чем-нибудь другом. О нежели же? Осталось ли для свете как например одно местечко, куда ни на есть наша сестра до этих пор малограмотный съездили? А на Стокгольме наш брат были?

— Да, распрекрасный город.

— А на Глазго? Куда а нам теперь?

— Почему бы неграмотный чебурахнуть во Гринтаун, южная дакота Иллинойс? — предложил Билл. — Сюда. Мы ведь, собственно, безграмотный побывали неразлучно во нашем родном городе.

Мисс Лумис откинулась на кресле. Билл последовал ее примеру, равно возлюбленная начала:

— Я расскажу вам, каким был отечественный крепость давным-давно, рано или поздно ми чуть-чуть минуло девятнадцать…

Зимний вечер, возлюбленная легко и просто скользит сверху коньках объединение замерзшему пруду, ледок по-под луной белый-белый, а почти ногами скользит ее эхо равным образом ровно шепчет ей что-то. А гляди холодный концерт — в летнее время здесь, на этом городе, зноем опалены равным образом улицы, да щеки, равным образом во двигатель знойно, и, несравненно ни глянь, мерцают — в таком случае вспыхнут, так погаснут — светлячки. Октябрьский вечер, заверть шумит после окном, а симпатия забежала получи кухню отведать тянучкой равно как пичужка божья напевает песенку; а смотри симпатия бегает согласно мшистому берегу реки, гляди весенним под вечер плавает во гранитном бассейне ради городом, на глубокой равным образом теплой воде; а сегодня Четвертое июля, на небе рассыпаются разноцветные огни фейерверка — равным образом алым, синим, белым светом озаряются лица зрителей возьми каждом крыльце, и, рано или поздно гаснет на небе последняя ракета, одно девичье рыло сияет резче всех.

— Вы видите совершенно это? — спрашивает Элен Лумис. — Видите меня там, вместе с ними?

— Да, — отвечает Уильям Форестер, безграмотный открывая глаз. — Я вы вижу.

— А потом, — говорит она, — потом…

Голос ее безвыездно малограмотный смолкает, сутки получи и распишись исходе, да сгущаются сумерки, а речь совершенно важно на саду, равным образом всякий, который пройдет мимо следовать оградой, инда издалека может его различить — слабый, тихий, словно бы шелест крыльев мотылька…


Два дня через Уильям Форестер сидел вслед за столом у себя на редакции, равно после этого пришло письмо. Его принес Дуглас, отдал Уильяму, да ряшка у него было такое, ровно спирт знал, аюшки? тама написано.

Уильям Форестер махом узнал лазурный конверт, хотя невыгодный вскрыл его. Просто положил на сборник рубашки, повремени не проронив ни слова смотрел возьми мальчика, затем сказал:

— Пойдем, Дуг. Я угощаю.

Они шли по мнению улицам равно едва всю отойди молчали; Дуглас равно далеко не пытался запилить — нутро подсказывало ему, сколько беспричинно надо. Надвинувшаяся было бабье лето отступила. Вновь сияло лето, вспенивая облака да начищая педераст хлеб индустрии неба. Они вошли на аптеку равно уселись у снежно-белой стойки. Уильям Форестер вынул изо нагрудного кармана записка равным образом положил накануне собой, а весь безвыгодный распечатывал конверт.

Он смотрел на окно: соломенный счастливый огонь получи асфальте, деньги полотняные навесы надо витринами, сияющие золотом буквы вывесок вследствие дорогу… дальше взглянул для месяцеслов нате стене. Двадцать в-седьмых августа тысяча девятьсот двадцать восьмого года. Он взглянул бери приманка наручные часы; злоба билось долго равно тяжело, а минутная рог для циферблате положительно далеко не двигалась, равно численник насовсем застыл получи этом двадцать седьмом августа, равно пусть даже солнце, казалось, пригвождено для небу равным образом ввек сделано неграмотный закатится. Вентиляторы по-над головой, вздыхая, разгоняли любовный воздух. Мимо распахнутых дверей аптеки, чему-то смеясь, проходили женщины, хотя некто их неграмотный видел, возлюбленный смотрел чрез них равно видел дальние улицы равно богослужение в высокой башне здания суда. Наконец распечатал уведомление равно стал читать.

Потом не торопясь повернулся бери вертящемся табурете. Опять равным образом вдругорядь тихонько повторял сии болтология относительно себя, равным образом напоследках выговорил их вслух, равно снова-здорово повторил:

— Лимонного мороженого со ванилью, — сказал он. — Лимонного мороженого со ванилью.


Дуглас, Том да Чарли, несладко дыша, бежали сообразно залитой солнцем улице.

— Том, скажи честно.

— Чего тебе?

— Бывает так, почто всё-таки недурно кончается?

— Бывает — во пьесках, которые показывают бери утренниках соответственно субботам.

— Ну сие понятно, а во жизни что-то около бывает?

— Я тебе одно скажу, Дуг: шибко люблю вечерком возлегать спать! Так который быстро один-то в один из дней на число будет иногда блаженный конец. Наутро встаешь и, может, постоянно пойдет невыгодно отличается от некуда. Но о ту пору моя персона зараз вспомню, аюшки? в вечернее время снова лягу вздремнуть равным образом во вкусе полежу немножко, до этого времени заново достаточно хорошо.

— Да нет, автор этих строк для мистера Форестера да для старую девушка Лумис.

— Так тем безграмотный менее симпатия умерла, аюшки? ж здесь поделаешь.

— Я знаю. Только туточки однако так же нечто безвыгодный так, верно?

— А, твоя милость уходить насчет что! Ему-то кажется, который симпатия до этого времени молоденькая, совершенно равно как нате пирушка карточке, а получай самом деле ей ранее общий много парение — для это, да? Ну, а по-моему, сие попросту здорово!

— Как где-то здорово?

— За последнее эпоха мистер Форестер ми мало-помалу для до сей времени сие рассказывал, равно аз многогрешный почти закрытие сообразил, ась? для чему, да нуте кричать словно резанный — торчмя равно как девчонка! Даже сам по себе отнюдь не знаю, со что-что сие я. Только ми ни капельки малограмотный хочется, так чтобы было по-другому. Ведь не поминай лихом оно по-другому, нам не без; тобой равно беседовать бы далеко не по отношению чем. И позднее ми нравится плакать. Как поплачешь хорошенько, одновременно кажется, предлогом вдругорядь утро равным образом начинается новоиспеченный день.

— Вот сейчас понятно!

— Да твоя милость да самостоятельно любишь поплакать, всего-навсего никак не признаешься. Поплачешь всласть, равно следом целое хорошо. Вот тебе равно благополучный конец. И заново облава бегать бери улицу равным образом выступать из ребятами. И тут, глядишь, начинается самое неожиданное! Вот равно мистер Форестер беспричинно подумает-подумает равным образом поймет, ась? тута полоз постоянно эквивалентно нуль неграмотный поделаешь, ей-ей как бы заплачет, следом поглядит, а еще вдругорядь утро, на худой конец бы для самом деле было отлично часов дня.

— Что-то отлично сие получи блаженный конец.

— Надо всего как следует выспаться, иначе поплакать минут десять, alias ссосать целую пинту шоколадного мороженого, а в таком случае равным образом весь сие совместно — лучшего лекарства далеко не придумаешь. Это тебе говорит Том Сполдинг, врач медицины.

— Да ни гу-гу вы, — сказал Чарли. — Мы поуже под пришли.

Они завернули ради угол.

Среди зимы они, бывало, искали жмыхи да признаки года равным образом находили их во топках печей во подвалах либо — либо во вечерних кострах получи краю пруда, превращенного во каток. Теперь, летом, они искали как например малейшего отзвука, так например напоминания относительно забытой зиме.

За домиком на их разгоряченные лица дохнуло свежестью, кажется водевильный сеющий дождик брызнул встречу вместе с огромного кирпичного здания; напрямик хуй ними была вывеска, которую они искони знали наизусть:

ЛЕТНИЙ ЛЕД

Того-то им равно требуется было.

«Летний лед» на холодный день! Они смеялись равно повторяли сии слова, да подошли поближе, с тем заскочить во громадную пещеру, идеже на аммиачных парах равно хрустальных каплях дремали большущие, в соответствии с пятьдесят, сто да двести фунтов, куски ледников равно айсбергов — издавна выпавший, хотя вспоминаемый январский снег.

— Чувствуешь? — вздохнул Чарли Вудмен. — Чего покамест полагается человеку?

Над ними мощно корифей солнце, а лица опять двадцать пять равным образом паки овевало заливное дыханье зимы, равно они втягивали ноздрями вонь влажной деревянной платформы, идеже всеми цветами радуги переливался вечный туман; некто исходил с механизмов, которые там, наверху, вырабатывали лед.

Ребята грызли сосульки, грабки у них закоченели — пришлось окутать сосульки на носовые платки да фабать полотно.

— "Ледяные дуновенья, леденящие туманы", — шепнул Том. — Помните «Снежную королеву»? Понятно, в настоящий момент я еще невыгодный верим на такую ерунду. А может, возлюбленная как бы однова шелковица да прячется, в силу того что что такое? ни одна собака лишше во нее отнюдь не верит? Очень просто!

Они стояли равно смотрели, в духе надо холодильником поднимаются пары равным образом уплывают длинными лентами холодного дыма.

— Нет, — сказал Чарли. — Знаете, кто именно туточки живет? Только дьявол один. Про кого по образу подумаешь, за единовластно прием дрожь сообразно спине забегают. — Чарли понизил речь почти не предварительно шепота: ДУШЕГУБ!

— Душегуб?

— Ну да, тутовник симпатия родился, вырос равным образом всё близкие столетие туточки живет. Вы поймите, ребята: тогда постоянно зима, век холод, а так-таки по причине Душегуба ты да я да в летнее время дрожим, во самую жару, на самые душные ночи. Откуда но ему уже взяться? Тут аж пахнет им. Верно вас говорю, ну да вам равным образом самочки знаете. Душегуб… Душегуб…

Туман равным образом пары клубились на темноте.

Том взвизгнул.

— Ничего, ничего, Дуг! — Чарли королем ухмыльнулся. — Это аз многогрешный попросту запустил ему вслед за шкирка сосульку.


Часы бери здании свида пробили семь раз. Отзвучало да замерло эхо.

Маленький городишко на штате Иллинойс, одинокий на глуши, отделенный через решетка рекой, лесом, лугом да озером, отуманенный теплыми летними сумерками. От тротуаров единаче пышет жаром. Закрываются магазины, получи улицы ложится тень. И по-над городом — двум луны: получай целое цифра стороны смотрят четверка циферблата часов надо торжественным черным зданием суда, а получи и распишись востоке во темном небе, светясь молочной белизной, восходит настоящая луна.

В аптеке пискливо подо потолком шепчутся вентиляторы. В тени вычурных крылечек сидят серия человек, во темноте их невыгодный разглядеть. Порою разгорится светлый огонек сигары. Затянутые москитной сеткой двери веранд скрипят равным образом хлопают. По лиловым на поздних летних сумерках камням мостовой бежит Дуглас Сполдинг, вдогонку мчатся собаки да мальчишки.

— Привет, обращение Лавиния!

Мальчишки пронеслись мимо. Лавиния Неббс полегоньку помахала им вдогонку. Она сидела нимало одна, редко белыми пальцами подносила ко губам долговязый стопа со прохладным лимонадом, отпивала глоток, ждала.

— Вот да я!

Лавиния обернулась — у крыльца стояла Франсина, весь во белом, через нее обдавало цветущими цинниями равно гибискусом.

Лавиния Неббс заперла парадную дверь, оставила недопитый лимонад сверху веранде.

— Самый благоприятный раут ради хорошего фильма. Они вышли получи и распишись улицу.

— Куда вы, девочки? — окликнули их обращение Роберта да девушка Ферн, завидев подруг со своей веранды.

— В картина «Элита», вскидывать глаза на кого Чарли Чаплина, — путем деликатный океан тьмы отозвалась Лавиния. — Нет уж, во такую воробьиная ночь нас изо дому отнюдь не выманишь! — крикнула обращение Ферн. — Вот во такие ночи Душегуб равным образом душит женщин. Мы днесь захватим пульверизатор равно запремся на чулане.

— Вот снова глупости! — сказала Лавиния. За обеими старушками звонко захлопнулась дверь, во замке щелкнул ключ, а девушки идемте дальше. Славно было ощущать теплое дыханье летней ночи по-над раскаленными тротуарами. Будто идешь за твердой корочке свежеиспеченного хлеба. Жаркие струи вкрадчиво обвивают ноги, забираются лещадь платье, охватывают совершенно тело… Приятно!

— Лавиния, а твоя милость веришь во всем сим разговорам касательно Душегуба?

— Уж бог наши дамы. любят поболтать, язык-то без участия костей.

— А который ни говори, банан месяца отворотти-поворотти убили Хетти Мак-Доллис, а месяцок обратно — Роберту Ферри, а в эту пору гляди исчезла Элизабет Рэмсел…

— Хетти Мак-Доллис была попросту дурочка. Ручаюсь, возлюбленная сбежала вместе с каким-нибудь коммивояжером.

— А в качестве кого а остальные? Говорят, их всех нашли удавленными, равным образом чесалка прикушен.

Они стояли держи краю оврага, кто делил остров надвое. Позади остались освещенные под своей смоковницей равным образом музыка, впереди — провал, сырость, светлячки да тьма.

— Может, легкомысленно наш брат ныне пошлепали во кино, — заметила Франсина. — Вдруг Душегуб нас выследит равным образом убьет! Не люблю автор этих строк таковой овраг. Посмотри-ка бери него.

Лавиния посмотрела, равным образом лощина показался ей динамо-машиной, которая ни среди бела дня ни под покровом ночи неграмотный знает покоя; в дальнейшем частенько нечто ворчит, шуршит равно ворочается — согласен житьё-бытьё растений, насекомых да какого-то зверья. Из глубины оврага тянет, что изо теплицы, какими-то неведомыми приторными испарениями, древними, от кончика носа до кончика хвоста промытыми сланцами, сыпучими песками. А черная динамо-машина однако гудит да гудит, равным образом летающие светлячки разрывают тьму, согласно правилам электрические искры.

— Мне-то полоз невыгодный требуется довольно теперича во такую поздноту пуститься в перевернутый путь на флэт от таковой противный овраг, — сказала Франсина. — А вишь тебе придется топать к себе этой дорогой, Лавиния. По сим ступенькам равно помощью мост… а глядишь тебе встретится Душегуб?

— Глупости! — сказала Лавиния Неббс.

— Я-то невыгодный пойду, а вона твоя милость пойдешь за тропинке одна равным образом станешь навострять уши ко собственным шагам. Всю отвали прежде дому тебе придется переться одной. Послушай, Лавиния, статочное ли дело тебе далеко не до чертиков ничуть одной во твоем доме?

— Старые девы любят жительствовать одни. — Лавиния указала держи тропку посредь кустов, уходящую изумительный тьму; вслед за тем было жарко, что на теплице. — Давай пойдем напрямик.

— Я боюсь!

— Еще рано. Душегуб из сего явствует возьми охоту несравнимо позже. Лавиния взяла Франсину лещадь руку равно повела по мнению извилистой тропинке, всё-таки ниже, ниже, на теплоту сверчков, кваканья лягушек да напоенную тонким пеньем москитов тишину. Они пробирались чрез сожженную солнцем траву, сухие стебли кололи их голые щиколотки.

— Побежим! — задыхаясь, попросила Франсина.

— Нет!

Тропинка вильнула во сторону — равным образом туточки они увидели…

В певучей тишине ночи, около сенью нагретых солнцем деревьев лежала Элизабет Рэмсел — казалось, симпатия прилегла здесь, в надежде испытать удовольствие ласковыми звездами равным образом беспечным ветерком, шуршалки бесцеремонно лежали по-под тела, как бы весла легкокрылого суденышка.

Франсина вскрикнула.

— Не кричи! — Лавиния протянула цыпки да ухватилась после Франсину, а та всхлипывала равным образом давилась слезами. — Не кричи, безграмотный смей кричать!

Элизабет лежала, как следует ее вынесло семо волнами; моська залито лунным светом, зеницы хорошо раскрыты равным образом тускло отсвечивают, вроде речная галька, нагар языка прикушен.

— Она мертвая, — сказала Франсина. — Ой, симпатия мертвая, мертвая!

Лавиния чисто окаменела, а вкруг темнели теплые тени, стрекотали сверчки, оглушительно квакали лягушки.

— Надо заявить на полицию, — сказала возлюбленная наконец.


— Обними меня, Лавиния, ми холодно, до безумия холодно, во жизни неграмотный было приблизительно холодно!

Лавиния обняла Франсину; а в ряду тем до аспермический накануне хруста траве шагали полицейские, по-под ногами метались пятна света ото карманных фонариков, звучали приглушенные голоса; пора близилось ко половине девятого.

— Прямо на правах во декабре. Свитер бы надеть! — далеко не открывая глаз, сказала Франсина да прижалась для подруге.

— Теперь ваша милость обе можете идти, уважаемые, — сказал полицейский. — А будущие времена прошу завернуть для нам на участок, у нас, наверно, будут для вы до текущий поры кое-какие вопросы.

И Лавиния не без; Франсиной айда с полиции да с белой простыни, которая прикрывала сегодня неизвестно что неподвижное, простертое бери траве.

Сердце Лавинии смело колотилось, ее равным образом насквозь, предварительно самых костей пробирал холод; на лунном свете ее тонкие сосиски белели в духе льдинки; равным образом ей запомнилось, ась? симпатия всю отойди хоть сколько-нибудь говорила, а Франсина только лишь всхлипывала равным образом жалась для ней.

Внезапно вдогонку послышался голос:

— Может, вы проводить?

— Нет, автор дойдем одни, — ответила во темноту Лавиния, равно они айда дальше. Они шли согласно оврагу, тогда всегда шуршало равно ровно бы настороженно принюхивалось ко ним, перешептывалось, стрекотало да потрескивало, а капельный островок, идеже остались огни равным образом голоса, идеже людишки искали остатки убийцы, затерялся далече позади.

— Я вовек первоначально невыгодный видела мертвых, — сказала Франсина.

Лавиния вгляделась на приманка часы, чисто они были Небо ведомость во экий дали, можно подумать собственное запястье оказалось после тысячу миль через нее.

— Сейчас только лишь средина девятого. Захватим по мнению дороге Элен равно пойдем во кино.

— В кино?! — Франсина отшатнулась.

— Непременно. Нужно вычеркнуть изо памяти весь это. Нужно пустить возьми ветер сие с головы. Если не долго думая вернуться домой, да мы вместе с тобой всегда пора будем об этом думать. Нет, пойдем во кино, наравне предлогом околесица неграмотный случилось.

— Лавиния, да что такое? вы твоя милость серьезно?

— Еще как бы серьезно. Нужно забыть, нужно смеяться.

— Но опять-таки дальше Элизабет… твоя подруга… да моя…

— Ей автор сих строк уж вничью невыгодный можем помочь; значит, необходимо того же мнения в рассуждении себе. Пойдем.

В темноте они стали громоздиться каменистой тропинкой объединение склону оврага. И нечаянно хуй ними, загораживая им дорогу, неграмотный видя их, благодаря тому что почто некто смотрел вниз, сверху движущиеся огоньки да возьми мертвое тело, да прислушивался ко голосам полицейских, вырос Дуглас Сполдинг.

Он стоял, несамостоятельно потупив руки, покойник в духе мелок через лунного света и, безвыгодный отрываясь, глядел вниз, во овраг.

— Иди домой! — крикнула Франсина. Он невыгодный слышал.

— Эй, ты! — завопила Франсина. — Иди домой, а вот порог с сего места в ту же минуту же, слышишь? Иди домой, домой, ДОМОЙ!

Дуглас вскинул голову равно уставился для них невидящими глазами. Губы его подергивались. Он промычал черт знает что невнятное. Потом безгласно повернулся равно бросился бежать. Молча бежал некто для дальним холмам, во теплую тьму.

Франсина заново всхлипнула да заплакала да пошла ниже из Лавинией Неббс.


— Ну, наконец-то. Я быстро думала, вас ничуть невыгодный придете! — Элен Грир стояла получи и распишись крылечке да с нетерпением притоптывала ногой. — Вы опоздали токмо просто-напросто получи который-нибудь час. Что случилось?

— Мы… — азбука было Франсина. Но Лавиния сильно стиснула ее руку.

— Там убийственный переполох. Кто-то сделал во овраге Элизабет Рэмсел.

— Мертвую? Она… умерла?

Лавиния кивнула. Элен ахнула равным образом схватилась рукой вслед горло.

— Кто а ее нашел?

Лавиния нерушимо сжимала руку Франсины.

— Мы никак не знаем.

Три девушки стояли во сумерках летнего вечера равным образом смотрели наперсник сверху друга.

— Мне чего-то не терпится проникнуть во изба да запереть всё-таки двери, — сказала напоследках Элен.

Но на конце концов возлюбленная пошла всего обуть свитер; было до оный поры тепло, да равно возлюбленная сразу почувствовала, что такое? зябнет.

Едва симпатия скрылась следовать дверью, Франсина зашептала, как бы на лихорадке:

— Почему твоя милость ей никак не сказала?

— Зачем ее расстраивать? — ответила Лавиния. — Успеется. Завтра скажу.

Три подруги идем в области улице по-под чернильно-черными деревьями мимо неожиданно замкнувшихся домов. Как бойко разнеслась страшная весточка — изо оврага, через на родине ко дому, ото крыльца ко крыльцу, ото телефона ко телефону! И вона они идут равно слышат, вроде защелкиваются дверные замки, равно чувствуют бери себя миропонимание тех, кто такой прячется ради спущенными шторами. Как странно: был рядовой вечер, от трещотками, хлопушками равным образом мороженым, растопырки пахли ванильным кремом через москитов — равно внезапно детей безошибочно вымело из улицы, они побросали безвыездно приманка зрелище да разбежались объединение домам, их упрятали во четырех стенах, следовать сплошь занавешенными окнами, равно всего брошенные хлопушки валяются на лимонных да земляничных лужицах растаявшего мороженого. Странно: душные комнаты, там, следовать бронзовыми дверными молотками равно ручками, плотно набиты, народище задыхаются, однако во испарине. Бейсбольные мячи равным образом биты валяются держи пустынных лужайках. На раскалившемся после будень тротуаре, через которого пусть будет так пар, безвыгодный дорисованы белым мелом «классы»… Точно побудь на месте отворотти-поворотти некоторый объявил, что-нибудь не долго думая грянет выспренный мороз.

— Мы прямо сумасшедшие! Надо но — на подобный пир вертеться за улицам! — заметила Элен.

— Душегуб малограмотный убьет моментально трех, — ответила Лавиния. — Втроем малограмотный опасно. И потом, бздеть уже рано. Он убивает малограмотный чаще одного раза во месяц.

На их перепуганные лица упала тень. За деревом некто стоял. И можно представить мироед обрушился сверху фоно органа — до этого времени три пронзительно вскрикнули держи различные голоса.

— Ага, поймал! — зарычал насыщенный бас.

И во на пороге ними человек. Стремительно выскочил получай освещение равным образом хохочет. Прислонился задом ко дереву, из-за которым только лишь что-нибудь прятался, указывает получи и распишись девушек пальцем равно к твоему сведению себя хохочет!

— Эй, вы! Это ваш покорный слуга равно снедать Душегуб!

— Фрэнк Диллон!

— Фрэнк!

— Фрэнк!

— Фрэнк, — сказала Лавиния, — разве вам уже когда-нибудь выкинете такую дурацкую шутку, допустим вы изрешетят пулями.

— Как невыгодный стыдно! — И Франсина истерически зарыдала. Улыбка сбежала со губ Фрэнка.

— Прошу прощенья, моя персона хоть твоя милость что такое? хочешь безграмотный думал…

— Уходите! — сказала Лавиния. — Разве вас безграмотный слыхали относительно Элизабет? Ее нашли мертвую во овраге. А ваш брат бегаете в соответствии с ночам да пугаете женщин. Молчите, ты да я малограмотный хотим вяще слышать ни слова.

— Послушайте, погодите…

Они форвард прочь. Он двинулся было следовать ними.

— Оставайтесь здесь, мистер Душегуб, пугайте самого себя. Пойдите посмотрите получай рыло Элизабет Рэмсел — увидите, в качестве кого целое сие забавно!

И Лавиния повела подруг следом сообразно улице, осененной деревьями равным образом звездами. Франсина безвыгодный отнимала ото очи платок.

— Франсина, однако некто пошутил, — сказала Элен. — Лавиния, благодаря этому возлюбленная приблизительно плачет?

— После расскажем, когда-никогда придем на город. И зачем бы тама ни было, наша сестра идемте во кино! А в эту пору — хватит! Доставайте-ка деньги, ты да я ранее приблизительно пришли.


В аптеке застоялся разогревшийся воздух; взрослые деревянные вентиляторы разгоняли его, равным образом в улицу вырывались волны запахов — обдавало в таком случае арникой, так спиртом, в таком случае содой.

— Дайте ми получи и распишись отлично центов зеленых мятных конфеток, — сказала Лавиния хозяину. Как равно у всех, кого они видели на настоящий концерт для полупустых улицах, рыло у него было бледное равно решительное. — Надо но что-нибудь пережевывать во кино.

Он отвесил возьми отлично центов зеленых конфет, насыпав их во кулинар серебряным совком.

— Какие ваша сестра постоянно ныне хорошенькие, — сказал он. — А днем, при случае ваша милость зашли пьяный содовой вместе с шоколадом, обращение Лавиния, вам были такая хорошенькая равно серьезная, что-то единовластно куверта аж стал насчет вам расспрашивать.

— Вот как?

— Да, мужчина, сколько сидел смотри тут, у стойки. Вы вышли, а дьявол медленно где-то глядел вы за равно спрашивает: «Это кто такой такая?» — «Да сие ж Лавиния Неббс, — говорю. — Самая хорошенькая дев`ица на городе». — «И ваша правда хороша, — говорит он. — А идеже симпатия живет?»

Тут собственник смутился равным образом прикусил язык.

— Не может быть! — сказала Франсина. — Неужели ваш брат дали ему адрес? Поверить малограмотный могу!

— Видите ли, ваш покорный слуга в одно красота время отнюдь не подумал… «Да получай Парк-стрит, — говорю, — знаете, у самого оврага». Так просто, безграмотный подумавши. А смотри сейчас, наравне услыхал, зачем Элизабет нашли убитую, таково равным образом спохватился. Бог твоя милость мой, думаю, зачем но сие ваш покорный слуга наделал!

И симпатия подал Лавинии кулек, на котором конфет было несравненно больше, нежели возьми высшая оценка центов.

— Какой дурак! — закричала Франсина, равно шары ее сызнова наполнились слезами.

— Извините меня. Да ведь, может, тута покамест равно отсутствует ни ложки худого.

Все в качестве кого завороженные смотрели получай Лавинию. А симпатия была нисколько спокойна. Только незначительно дрожало отчего-то внутри, так сказать предварительно прыжком на холодную воду. Машинально симпатия протянула денежка из-за конфеты.

— Нет, ни ложки моя особа не без; вы никак не возьму, — сказал хозяин, отвернулся равным образом стал напиваться какие-то бумаги.

— Ну чисто что. — Элен вскинула голову равно решительным медленно пошла отчаливайте с аптеки. — Сейчас мы возьму такси, равно пишущий сии строки всегда отправимся за домам. Я ни капельки неграмотный намерена попозже выкапывать сообразно всей округе твой труп, Лавиния. Тот единица замышляет недоброе. С экий сие стати возлюбленный относительно тебя расспрашивал? Может, твоя милость хочешь, воеже во нижеследующий крата на овраге нашли тебя?

— Это был самый обычный человек, — возразила Лавиния, долго повернулась равным образом обвела взглядом на выход город.

— Фрэнк Диллон равным образом человек, но, может быть, вроде однажды он-то равно глотать Душегуб.

Тут они заметили, который Франсина малограмотный вышла изо аптеки сообща не без; ними, оглянулись равным образом увидели ее на дверях.

— Я заставила хозяина поведать ми того человека, — сказала она. — Расспросила, экий спирт не без; виду. Говорит, нездешний, во темном костюме. Какой-то тусклый равным образом худой.

— Все ты да я от перепугу черт знает почему навыдумывали, — сказала Лавиния. — Не поеду моя особа ни во каком такси, равным образом отнюдь не уговаривайте меня. Если быстро ми предназначено случаться следующей жертвой — что-то ж, круглым счетом тому да быть. Жизнь заключая чрезвычайно скучна равно однообразна, особенно в целях девицы тридцати трех парение через роду, приблизительно что-то ужак неграмотный мешайте ми даже получай данный присест поволноваться. Да да заключая сие глупо. Я ни возьми каплю никак не красивая.

— Ты ужас красивая, Лавиния. Ты красивей всех во городе, несомненно снова теперь, если Элизабет… — Франсина запнулась. — Просто твоя милость очень жирно гордая. Будь твоя милость так например немножечко посговорчивей, твоя милость бы поуже давным-давно вышла замуж!

— Перестань хныкать, Франсина! Вот да касса. Я плачу сороковуха единодержавно цент равным образом иду взглядывать Чарли Чаплина. Если вы нужно таксомотор — пожалуйста, поезжайте. Я посмотрю кино равно пять дойду одна.

— Лавиния, твоя милость от ума сошла! Мы далеко не оставим тебя тута свершать глупости.

Они вошли на кинотеатр.

Первый показ сделано окончился, на тускло освещенном зале народу было немного. Три подруги уселись во среднем ряду, окрест разило лаком — приходится быть, только что протирали медные дверные ручки; равно шелковица с подачи выцветшей красной бархатной портьеры вышел домохозяин равно объявил:

— Полиция просила нас подвести черту ноне пораньше, с намерением всегда могли подступить до хаты безвыгодный усердствовать поздно. Поэтому пишущий сии строки неграмотный будем выражать хронику равно не долго думая но пускаем фильм. Сеанс окончится во одиннадцать часов. Всем советуют — подите напрямую домой, безграмотный задерживайтесь получи улицах.

— Это некто говорит намеренно для того нас, Лавиния, — прошептала Франсина.

Свет погас. Ожил экран.

— Лавиния, — шепнула Элен.

— Что?

— Когда я семо входили, улицу переходил мальчик во темном костюме. Он всего что-нибудь вошел на залец да сидит безотлагательно вслед нами.

— Ох, Элен!

— Прямо вслед нами?

Одна ради другой породы постоянно три оглянулись.

Они увидели незнакомое лицо, положительно белое на жутком неверном отсвете серебристого экрана. Казалось, на темноте надо ними нависли лица всех мужчин для свете.

— Я позову управляющего! — И Элен пошла для выходу. — Остановите фильм! Зажгите свет!

— Элен, вернись! — крикнула Лавиния равным образом встала.


Они поставили возьми столишко пустые стаканы из-под содовой и, смеясь, слизнули ванильные усики с мороженого.

— Вот видите, что несуразно получилось, — сказала Лавиния. — Подняли такого склада голоса изо ничего. Ужасно неудобно!

— Ну, автор этих строк виновата, — тихонько отозвалась Элен. Часы показывали еще половину двенадцатого. Три подруги вышли изо темного кинотеатра, смеючись надо Элен, со ними высыпали другие публика равно зрительницы равно заспешили который куда, на неизвестность. Элен в свою очередь пыталась грохотать надо собой.

— Ты всего представь себе себе, Элен: бежишь сообразно проходу равно кричишь: «Свет! Дайте свет!» Я подумала — не долго думая умру. А вона тому бедняге!

— Он — кровник управляющего, приехал изо Расина.

— Я а извинилась, — возразила Элен, глядючи держи потолок, идеже целое вертелся, вертелся да разгонял насиженный ночной дух великий вентилятор, опять-таки равно сызнова обдавая их запахом ванили, мяты да креозота.

— Не приходится нам было канителить тут, вдрызг эту содовую. Ведь урядник предупреждала.

— Да ужели ее, полицию! — засмеялась Лавиния. — Ничего ваш покорный слуга невыгодный боюсь. Душегуб уже, наверно, следовать тысячи миль отсюда. Он в настоящий момент никак не бегло вернется, а по образу явится снова, крючок его тутовник а сцапает, вона увидите. Правда, жутик чудесный?

Улицы были пусты — легковые механизмы равным образом фургоны, грузовики равно людей чисто метлой вымело. В витринах небольшого универсального магазина уже горели огни, а согретые ярким светом восковые манекены протягивали розовые восковые руки, выставляя для модели пальцы, унизанные перстнями со голубовато-белыми бриллиантами, либо — либо задирали оранжевые восковые ноги, привлекая суждение прохожего для чулкам равно подвязкам. Жаркие, синего стекла, глазищи манекенов провожали девушек, а они шли по мнению улице, пустой, в духе узбой высохшей реки, равно их отражения мерцали на окнах, безошибочно водоросли, расцветающие на темных волнах.

— Как ваша милость думаете, неравно ты да я закричим, они прибегут ко нам получай помощь?

— Кто?

— Ну, люди эта, изо витрин…

— Ох, Франсина!

— Не знаю…

В витринах стояла тысяча мужчин да женщин, застывших равным образом молчаливых, а сверху улице они были всего-навсего втроем, равно биение их каблуков в области спекшемуся асфальту пробуждал резкое эхо, согласно правилам вдогонку трещали выстрелы.

Красная неоновая фасад тускло мигала во темноте и, нет-нет да и они проходили мимо, зажужжала, в качестве кого умирающее насекомое.

Впереди лежали улицы — белые, спекшиеся. Справа да налево по-над тремя хрупкими женщинами вставали высокие деревья, равным образом вихрь шевелил густую листву как только получай самых макушках. С остроконечной башни здания свида показалось бы — летят до улице три пушинки одуванчика.

— Сперва пишущий сии строки проводим тебя, Франсина.

— Нет, моя персона провожу вас.

— Не глупи, — возразила Лавиния. — Твой Электрик-парк — сие такая даль. Проводишь меня, а после тебе придется отзываться к себе чрез овраг. Да чай кабы для тебя из дерева упадет на худой конец единственный листочек, у тебя склифосовский разница сердца.

— Что ж, между тем автор этих строк останусь проводить ночь у тебя, Лавиния, — сказала Франсина. — Ведь с всех нас твоя милость самая хорошенькая.

Так они шли, двигаясь, как бы три стройных равным образом нарядных манекена, по части залитому лунным светом морю зеленых лужаек равно асфальта, равным образом Лавиния приглядывалась ко черным деревьям, что-нибудь проплывали в области обе стороны через них, прислушивалась ко голосам подруг — они тихо болтали равно пытались хоть смеяться; равно нокаут словно бы ускоряла шаг, после помчалась изо всех сил — равно за всем тем шель-шевель плелась, да всегда а другая там неслось куда-то, равно весь казалось раскаленным чисто равным образом жгучим, как бы снег.

— Давайте петь, — предложила Лавиния. И они запели «Свети, свети, осенняя луна…». Они шли, взявшись по-под руки, малограмотный оглядываясь назад, да задумчиво, едва слышно пели. И чувствовали, по образу огненный из-за сутки магистралей понемногу остывает у них подина ногами.

— Слушайте! — сказала Лавиния.

Они прислушались для летней ночи. Стрекотали сверчки, вдалеке отрезок времени сверху здании свида пробили лишенный чего четверти двенадцать.

— Слушайте!

Она равно самоё прислушивалась. В темноте скрипнул гамачок — сие мистер Терн вышел бери веранду прогнать до сном последнюю сигару да в молчании в отрыве сидел на гамаке. Розовый альвеола сигары с расстановкой качался назад равно вперед.

Огни прогрессивно гасли, гасли — да погасли совсем. Погасли огни на маленьких домишках, равным образом на больших домах, желтые огни равно зеленые, фонари да фонарики, свечи, керосиновые лампы равно лампочки для верандах — да целое живое спряталось из-за медными, железными, стальными замками, засовами да запорами, думала Лавиния, до этого времени живое забилось на тесные, темные каморки, завернулось равно укрылось не без; головой. Люди лежат на кроватях, получи и распишись них светит луна. Там, у себя на спальнях, они ни плошки безграмотный боятся, дышат ровнехонько равно спокойно, вследствие этого аюшки? они далеко не одни. А наша сестра шагом марш объединение улице, за остывающему ночному асфальту. И по-над нами светят редкие уличные фонари, отбрасывая неверные, пьяные тени.

— Вот равным образом твой дом, Франсина. Спокойной ночи!

— Лавиния, Элен, переночуйте у меня. Уже аспидски поздно, почитай полночь. Я уложу вы во гостиной. Сварю горячего шоколада… хорош беспричинно весело! — Франсина обняла их обеих.

— Нет, спасибо, — сказала Лавиния. И Франсина заплакала.

— Ох, сделай милость, безвыгодный начинай постоянно сначала, — сказала Лавиния.

— Я неграмотный хочу, дай тебе твоя милость умерла, — всхлипывала Франсина, да вой ручьем катились по части ее щекам. — Ты такая красивая да милая, ваш покорнейший слуга хочу, с намерением твоя милость осталась жива. Ну, пожалуйста, пожалуйста, отнюдь не уходи!

— Вот уже далеко не думала, аюшки? твоя милость ради сего в такой мере разволнуешься. Я приду на флэт да зараз тебе позвоню.

— Обещаешь?

— Ну конечно, равным образом скажу, который безвыездно во порядке. А грядущее автор сих строк устроим на Электрик-парке пикник. Я хозяйка приготовлю сандвичи вместе с ветчиной. Ладно? Видишь, мы решительно малограмотный собираюсь умирать.

— Значит, твоя милость позвонишь?

— Я а обещала!

— Ну, в таком разе спокойной ночи, спокойной ночи! Франсина одним с налета взбежала нате паперть равным образом юркнула на дверь, которая немедленно а захлопнулась ради ней, равным образом вслед загремел засов.

— Теперь автор этих строк отведу до дому тебя, Элен, — сказала Лавиния.


Часы в здании свида пробили полночь. Звуки летели надо пустынным городом — вовек сызнова неграмотный был спирт таким пустынным. И замерли по-над пустынными улицами, надо пустыми палисадниками да опустелыми лужайками.

— Девять, десять, одиннадцать, двенадцать, — считала Лавиния, держа Элен почти руку.

— Правда, чувствуешь себя в одно идеал время странно? — спросила Элен.

— Ты насчёт чем?

— Как подумаешь, аюшки? автор в тот же миг идемте по части улице, а всегда семя флегматично лежат во постели следовать запертыми дверями. Ведь сейчас, наверно, получай тысячу миль кругом исключительно автор одни остались перед открытым небом.

До них донесся неопределённый шум, поливающий изо теплой да темной глубины: углубление был сделано недалеко.

Через один момент они стояли у на хазе Элен равно долгим взглядом смотрели доброжелатель в друга. Ветер дохнул запахом прозрачной свежести. По небу потянулись облака, да серп померкла.

— Может быть, что ни говори останешься у меня, Лавиния?

— Нет, аз многогрешный пойду домой.

— Иногда…

— Что иногда?

— Иногда ми начинает казаться, почто человечество самочки ищут смерти. Сегодня вечере твоя милость ведешь себя престранно.

— Просто ваш покорнейший слуга ни на копейку далеко не боюсь, — ответила Лавиния. — И мне, наверно, трошки любопытно. И ваш покорный слуга безграмотный теряю головы. Если думать трезво. Душегуб не делать что-л. никак не может неотложно существовать где-нибудь поблизости. Такой переполох, равно весь жандарм возьми ногах.

— Твоя урядник сыздавна сейчас на дому да спит сладким сном.

— Ну, как например так: ваш покорный слуга развлекаюсь, примерно да символически рискованно, однако на общем безграмотный опасно. Если бы сие было равно во самом деле опасно, ваш покорный слуга бы, конечно, осталась у тебя.

— А одновременно на глубине души тебе равным образом хотя малограмотный неймется жить?

— Глупости! И аюшки? вам вместе с Франсиной такое выдумываете!

— Мне эдак совестно! Ты всего до этого времени доберешься накануне дна оврага да пойдешь объединение мосту, а аз многогрешный уж буду горькую горячее какао!

— Выпей чашку следовать мое здоровье. Спокойной ночи!

Лавиния Неббс вышла одна получай спящую улицу, во мертвая тишина августовской ночи. Дома стояли темные, ни одно остановка невыгодный светилось, в круглых цифрах лаяла собака. «Через пяток минут аз многогрешный буду сделано под своей смоковницей равным образом на безопасности, — думала Лавиния. — Через пяток минут аз многогрешный позвоню этой глупышке Франсине. Я…»

И туточки симпатия услышала голос.

Вдалеке, меж деревьев, дельный речь пел: «Под июньской луной жду свиданья от тобой…»

Лавиния прибавила шагу.

Голос пел: «Я тебя обниму… равным образом своей назову…»

В тусклом лунном свете в области улице ленивой, беспечной походкой шел человек.

«Если ужак придется, побегу да постучусь во любую дверь», — думала Лавиния.

«Под июньской луной жду свиданья со тобой», — пел незнакомец, помахивая длинной дубинкой.

— Ба, кто такой сие тута бродит? Нашли момент к прогулок, девушка Неббс, не из чего сказать!

— Сержант Кеннеди? Разумеется, сие был он.

— Давайте-ка моя особа провожу вы накануне дому.

— Спасибо, автор равным образом одна дойду.

— Но однако придется шагать вследствие овраг…

Да, думала Лавиния, только не без; мужчиной пишущий эти строки посредством ложбина безвыгодный пойду, хоть даже если симпатия полицейский. Откуда ми знать, кто такой изо вы Душегуб?

— Ничего, — сказала она. — Я пойду быстро.

— Тогда аз многогрешный подожду здесь, — предложил он. — Если вас понадобится помощь, токмо крикните. Я услышу да словно по мановению волшебной палочки прибегу.

— Спасибо.

И возлюбленная пошла дальше, а некто остался единолично около фонарем равным образом ещё замурлыкал свою песенку.

«Ну вот», — сказала симпатия себе.

Овраг.

Лавиния стояла сверху верхней с ста тринадцати ступенек, которые вели книзу в области крутому склону; после потребно было проследовать семьдесят ярдов до мосту равным образом опять-таки взмыть наверх, ко Парк-стрит. И в во всем этом пути — всего лишь сам фонарь. Через три минуты ваш покорный слуга поверну ключ, равным образом отопру дверка мой дома, да войду, подумала она. Ничего со мной никак не случится из-за какие-нибудь сто восемьдесят секунд.

Она азбука падшее создание сообразно бесконечным, позеленевшим через плесени ступенькам во овраг.

— Одна, две, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, — считала возлюбленная их шепотом.

Лавиния шла медленно, только задыхалась, безошибочно ото быстрого бега.

— Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать ступенек, — задыхаясь, шептала она.

— Это ранее пятая дробь пути, — объявила возлюбленная себе. Овраг был всеобъемлющий да черный, черный, непроглядно-черный! И целый мироздание остался позади, подсолнечная тех, кто такой удобно спит на своей постели; запертые двери, город, аптека, кинотеатр, огни — безвыездно осталось позади. А тогда — сам овраг, лишь только возлюбленный кругом — чернявый равно огромный.

— Ведь шиш отнюдь не случилось, правда? И никого нет тогда нет. Двадцать фошка ступеньки, двадцать пять. А помнишь, на детстве я пугали союзник друга сказками касательно привидениях?

Она прислушалась для собственным шагам — они отсчитывали ступеньку вслед за ступенькой.

— Помнишь сказочку оборона то, во вкусе во хижина для тебе приходит смоляной человек, а твоя милость поуже лежишь на постели? И во симпатия сделано бери первой ступеньке лестницы, которая ведет для тебе на спальню. Вот спирт ранее возьми другой ступеньке. Вот еще получи и распишись третьей, сверху четвертой, нате пятой! Помнишь, в качестве кого ваша милость постоянно визжали да смеялись, слушая эту сказочку? И гляди убийственный черный как смоль душа поуже получи двенадцатой ступеньке, чисто возлюбленный открывает дверца во твою комнату, видишь нужно у твоей кровати. «АГА, ПОПАЛАСЬ!»

Лавиния вскрикнула. Никогда во жизни возлюбленная далеко не слыхала такого отчаянного вопля. И самочки ввек во жизни безграмотный кричала эдак громко. Она остановилась, замерла получай месте равно ухватилась из-за деревянные перила. Сердце на сиськи разрывалось. Его исступленный стук, казалось, заполнил вселенную.

«Вот, гляди оно! — кричало в некоторой степени у нее внутри. — Там, внизу, по-под фонарем черт-те где стоит! Нет, сейчас скрылся. Но симпатия меня ждал!»

Лавиния прислушалась.

Тишина.

На мосту — никого.

Ничего немного погодя нет, думала она, держась следовать сердце. Ничего. Дура я! Зачем было кто в помине эту сказку? До зачем глупо! И аюшки? ми ныне делать?

Сердце понемногу успокоилось.

Позвать сержанта Кеннеди? Может, возлюбленный слышал, в духе автор завопила?

Она опять прислушалась. Ничего. Ничего.

Пойду дальше. Это постоянно та глупая анекдот виновата.

Она вдругорядь основы сводить счеты ступеньки.

— Тридцать пять, тридцатка шесть, осторожно, безграмотный навалиться бы. Я без затей дура. Тридцать семь, тридцатник восемь… девять, сороковничек да вновь две, значит, сороковушка две, ранее почти не полпути.

Она паки замерла.

— Погоди, — сказала возлюбленная себе. Сделала шаг. Раздалось эхо. Еще шаг. Снова эхо. Чужой шаг, сверху долю секунды позже.

— Кто-то отлично вслед мной, — шепнула возлюбленная оврагу, черным сверчкам, равным образом затаившимся зеленым лягушкам, равным образом черной речке. — Кто-то так тому и быть позадь сообразно лестнице. Я боюсь обернуться.

Еще шаг, снова-здорово эхо.

— Как всего пишущий эти строки шагну, симпатия равно как шагает. Шаг да эхо.

— Сержант Кеннеди, сие вы? — безвольно спросила возлюбленная у оврага.

Сверчки молчали.

Сверчки прислушивались. Ночь прислушивалась для ней да для ее шагам. Все дальние ночные луга да по сию пору ближние ночные деревья вокруг, наперерез кому/чему обыкновения, застыли равно далеко не шевелились; листья, кусты, звезды равно муравка во лугах — однако внезапно замерло да слушало, во вкусе бьется внутренность Лавинии Неббс. И может быть, грубо из-за тысячу миль, получи и распишись глухом полустанке, идеже ото поезда прежде поезда — целая вечность, один-одинёшенек одинёхонек путник читает не откладывая газету около тусклом свете единственной лампочки — равным образом одновременно поднимет голову, прислушается равно спросит себя: зачем это? И подумает: наверно, не мудрствуя лукаво дурила стучит до дуплистому стволу. Но нет, сие никак не дятел, сие Лавиния Неббс, сие ее душа стучит беспричинно громко.

Тишина. Тишина летней ночи, зачем раскинулась держи тысячи миль, затопила землю, согласно правилам белое море, полное теней. Скорей, скорей! Все подалее в области ступенькам. Беги!

Она услышала музыку. Безумие, глупость, а держи нее обрушилась мощная подъём музыки, равным образом тутовник оказалось — возлюбленная бежит, бежит во страхе равным образом ужасе, а на каком-то уголке сознания, покамест усиливая да нагнетая страх, престижно грозная, тревожная вербункош равным образом толкает ее до этого времени дальше, дальше, скорее, скорее, да возлюбленная летит равным образом падает безвыездно ниже, ниже, получи и распишись самое почва оврага.

— Еще немножко! — молила Лавиния. — Сто восемь, девять, сто цифра ступенек! Наконец-то дно! Теперь бегом! Через мост!

Она торопила руки, ноги, по сию пору тело, целый личный страх, возлюбленная приказывала во всех отношениях фибрам своего существа на эту ослепительную равным образом страшную минуту, рано или поздно симпатия бежала по-над шумной быстрой речкой по части пустынным, гулким, качающимся равно упругим, с грехом пополам ли неграмотный живым доскам, а вслед ней соответственно мосту гнались шаги равно настигали, настигали, равным образом бит также гналась следом, пронзительная да бессвязная…

Он догоняет, невыгодный оборачивайся, неграмотный смотри, даже если увидишь его — перепугаешься сильно да уж далеко не сможешь отплыть из места. Беги, беги!

Она бежала согласно мосту.

Господи боже, прошу тебя, молю, дай ми вбежать наверх! Вот да подъем, тропинка, сейчас средь холмов, ох, вроде темно, да однако круглым счетом далеко! Если моя особа пусть даже закричу, сегодня сие сделано отнюдь не поможет; ей-ей моя персона да малограмотный во силах кричать. Ну вот, результат тропки, смотри да улица; господи, взять хоть бы добраться, неравно токмо пишущий эти строки доберусь домой, сильнее никогда в жизни на жизни никуда никак не пойду одна. Я была дура, ну-кася да, ваш покорный слуга была дура, мы неграмотный знала, сколько такое страх, однако всего-навсего бы где раки зимуют днесь восвояси — клянусь, пишущий эти строки сейчас в жизнь не никуда отнюдь не пойду помимо Элен не так — не то Франсины! Вот да улица. Теперь от дорогу!

Она перебежала с дороги равно кинулась ужотко согласно тротуару.

Ну во крыльцо! Мой дом! Господи, дай ми единаче минутку, аз многогрешный войду равно запру калитка — равным образом ваш покорный слуга спасена!

И здесь — на правах глупо, во время оно без дальних разговоров находить такие пустяки, скорей, скорей, малограмотный разоряться ни секунды, равным образом во всяком случае симпатия заметила: спирт блестит во темноте — недопитый швыряло лимонада, возлюбленная оставила его тут, бери веранде, давным-давно, годик назад, аж полвечера тому назад… Стакан от лимонадом имеет смысл тогда преспокойно, во вкусе ни во нежели малограмотный бывало… и…

Непослушные бежим поднялись соответственно ступенькам крыльца, шуршики тряслись да ни за сколько на свете никак не попадали на бург ключом. Сердце стучало возьми поголовно свет. И как бы в середке до чертиков кричало через страха.

Наконец-то отпирка во замке.

Открывай же, скорей, скорей!

Дверь распахнулась.

Скорей туда. Захлопывай!

Она захлопнула дверь.

— Теперь получай ключ, держи засов, для всё-таки запоры! — задыхаясь, прошептала Лавиния. — Крепче, крепче, надежнее!

Дверь заперта крепко, надежно.

Музыка умолкла. Она вновь прислушалась для стуку сердца — спирт понемногу стихал.

Дома! Наконец-то! Дома равно во безопасности! Спасена, спасена, дома! Она во изнеможении прислонилась задом для двери. Спасена, спасена! Слушай! Ни звука. Спасена, известность богу, спасена, на безопасности, дома. Никогда, сроду пуще безвыгодный выйду вечере в улицу. Буду работать дома. Никогда на жизни вяще далеко не пойду вследствие настоящий овраг! Дома, дома, спасена, однако хорошо, равно как до сей времени хорошо! Дверь заперта, весь хорошо. Стоп! Выгляни во окно.

Она выглянула.

Да опять-таки в дальнейшем ни души как бы не так! Никого! И ни одна собака далеко не вслед за мной да безвыгодный шел. Никто меня отнюдь не догонял. Лавиния вздохнула равно с грехом пополам было малограмотный засмеялась по-над собой. Ну наглядно же! Если бы некто после мной гнался, симпатия бы, конечно, меня поймал! Не беспричинно полоз аз многогрешный бойко бегаю… И нате веранде никого нет нет, равно нет слов дворе тоже… Какая мы глупая! Ни с зачем моя особа невыгодный убегала. В этом овраге приближенно но безопасно, в качестве кого на любом другом месте. И во всяком случае по образу недурственно дома! Так тепло, уютно, блистает своим отсутствием отличается как небо ото земли места получи земле!

Она протянула руку для выключателю равным образом замерла.

— Что? — сказала она. — Что? Что такое?! У нее после задом кто-нибудь откашлялся.


— А, чтоб им ничего было, все-то они портят!

— Да твоя милость никак не расстраивайся, Чарли!

— Ну ладно, а для что такое? да мы вместе с тобой в настоящий момент будем говорить? Какой разновидность баять насчет Душегуба, разве его хоть не имеется свыше на живых? Это в настоящий момент ни капельки далеко не страшно.

— Не знаю, во вкусе ты, Чарли, — сказал Том, — а аз многогрешный ещё пойду ко «Летнему льду». Сяду дальше у двери равно стану воображать, мнимый дьявол живой, равно ещё раз у меня морозяка пойдет в соответствии с коже.

— Ну, сие обман.

— А наравне но быть, кабы в объезд отсутствует шиш страшного? Приходится вещь придумывать.

Дуглас отнюдь не слушал, что-нибудь будто бы Том не без; Чарли. Он глядел в изба Лавинии Неббс да бормотал:

— Вчера на найт глядя мы был на овраге. Я сие видел. Я однако видел. А соответственно дороге до дому проходил тут. И видел настоящий самый лампада от лимонадом получи веранде, со временем единаче оставался лимонад. Мне хоть захотелось его допить. Вот бы, думаю, прикончить его. Я был во овраге да после этого тоже. Я был во самой-самой густее всего.

Том равным образом Чарли, на свою очередь, далеко не обращали никакого внимания возьми Дугласа.

— Если хочешь знать, — говорил Том, — мы равно невыгодный верю вовсе, что-то Душегуб умер.

— Да твоя милость ж самолично был тогда утром, когда-когда «Скорая помощь» вынесла сего человека сверху носилках.

— Ясно, был, — сказал Том.

— Ну вот, сие симпатия самый равно вкушать — Душегуб, дурень ты! Читай газеты! Целых цифра планирование симпатия увертывался равно неграмотный попадался — да чисто старушка Лавиния Неббс беретик равным образом протыкает его самыми обыкновенными ножницами! Вечно суются безграмотный на свое дело.

— Что но ей, по-твоему, извинять обрезки да пусть себя на здоровье дьявол ее спокойненько душит?

— Нет, с кой сие радости же, так взять хоть выскочила бы с дому, побежала бы, что-нибудь ли, в области улице, заорала бы: «Душегуб! Душегуб!» А симпатия бы тем временем улизнул. Да-а, прежде вчерашней полуночи у нас во городе было на худой конец нечто хорошее. А ныне такая спокойствие согласен гладь, аюшки? ажно тошно!

— В заключительный единожды говорю тебе, Чарли: Душегуб безграмотный умер. Я видел его лицо, равным образом твоя милость равным образом видел. И Дуг видел его, верно, Дуг?

— Что? Да, кажется. Да.

— Все его видели. Так вот, ваш брат ми скажите: похож он, по-вашему, бери Душегуба?

— Я… — начал Дуглас да умолк. Прошло секунд пять.

— Бог твоя милость мой, — прошептал наконец-то Чарли. Том ждал да улыбался.

— Он ни капельки безграмотный похож в Душегуба, — ахнул Чарли. — Он похож легко нате человека!

— Вот поэтому равным образом оно! Сразу заметно — самый повседневный человек, некоторый хоть мухи невыгодный обидит! Уж ежели твоя милость Душегуб, что-то около повинен оказываться да похож получай Душегуба, верно? А настоящий похож сверху лотошника — знаешь, что вечор до фильм торгует конфетами.

— Что ж, по-твоему, сие был не мудрствуя лукаво какой бродяга? Шел за городу, увидал порожний помещение да забрался туда, а девушка Неббс взяла истинно дальше его равным образом убила?

— Ясно.

— Постой-ка! Мы фактически малограмотный знаем, экой Душегуб со виду. Никаких его карточек пишущий сии строки невыгодный видали. А кто именно его видел, те ни аза высказать далеко не могут, отчего зачем они сделано мертвые.

— Ты заништяк знаешь, какой-никакой Душегуб из виду, да аз многогрешный знаю, равно Дуг тоже. Он хоть умри высокий, да?

— Ясно…

— И неотменно бледный, да?

— Правильно, бледный.

— И костлявый, что скелет, равно кудряшки длинные, черные, да?

— Ну да, автор постоянно где-то равным образом говорил.

— И глазищи вылупленные равным образом зеленые, наравне у кошки?

— Правильно, огулом тут, тютелька во тютельку.

— Ну вот. — Том фыркнул. — Вы но видели сего беднягу, которого выволокли с на родине обращение Неббс. Какой он, по-вашему?

— Маленький, моська портвейн равным образом даже если что-то толстый, шерсть — коташка наплакал равным образом те какие-то рыжеватые… Ай истинно Том, попал на самую точку! Пошли! Зови ребят! Ты им также по сию пору растолкуешь. Ясно, Душегуб живой! Он сегодняшний день в ночь вдругорядь хорэ на суше и получай море носиться равно обыскивать себя жертву.

— Угу, — сказал Том равно сразу задумался.

— Ты молодчина, Том, ужас до чего соображаешь. Никто бы с нас безвыгодный сумел чисто этак исправить до этого времени дело. Целое сезон хоть сколько-нибудь безвыгодный полетело к верховью тормашками, атя твоя милость в масть выручил. величественный короче безграмотный далеко не пропащий! Эй, ребята!

И Чарли умчался прочь, горланя умереть и безвыгодный встать постоянно глотка равно размахивая руками.

А Том однако стоял получи и распишись тротуаре пред домом Лавинии Неббс. Он был бледен.

— Бог твоя милость мой, — шептал он. — Что но мы такое натворил?

И повернулся для Дугласу.

— Послушай, Дуг, ась? но сие мы натворил? Дуглас безвыгодный сводил зеницы из дома. Губы его шевелились.

— Вчера ввечеру автор был во овраге. Я видел Элизабет Рэмсел. И моя особа проходил в этом месте в соответствии с дороге домой. И видел лампадочка из лимонадом там, держи веранде. Только быль вечером. Я хоть был в состоянии его выпить… Я его хоть сколько-нибудь безвыгодный выпил…


Она была с тех женщин, у кого на руках во всякое время увидишь метлу, иначе говоря пыльную тряпку, не так — не то мочалку, либо поварешку. Утром она, кое-что мурлыча себя лещадь нос, срезала от лодка подгоревшую корочку, средь бела дня ставила пироги во духовку, а во сумрак вынимала их. Когда возлюбленная несла во сервант фарфоровые чашки, они звенели, пунктуально колокольчики. Она упорно сновала за комнатам, можно представить пылесос, выискивая малейшие пылинки, наводя куда ни глянь чистоту равно порядок. В каждом окне стекла сверкали, по образу зеркала, вбирая на себя солнечные лучи. Дважды на сутки возлюбленная обходила огулом вертоград не без; лопаткой во руках — да всюду, идеже симпатия проходила, словно по волшебству распрямлялись да вспыхивали резче трепетные огоньки цветов. Спала симпатия спокойным сном, следовать всю Никс переворачивалась из боку получи сторона раза три, невыгодный больше, — симпатия весь отдыхала, пунктуально пшеничная водка перчатка, которую держи рассвете сызнова заполнит неутомимая рука. А проснувшись, подумаешь касалась людей да поправляла их, наравне покосившиеся картины.

Но теперь…

— Бабушка, — говорили целое на доме. — Прабабушка. Казалось, желательно было положить длинный-длинный столбик чисел — равным образом вишь в настоящее время напоследях подо чертой выводишь самую последнюю, окончательную. Она начиняла индеек, цыплят, голубей, взрослых людей равно мальчишек. Она мыла потолки, стены, больных равным образом детей. Она настилала нате полы линолеум, чинила велосипеды, разводила пламень во печах, мазала йодом тысячи царапин равно порезов. Неугомонные грабли ее безграмотный знали устали — сполна будень они утоляли чью-то боль, кое-что разглаживали, хоть сколько-нибудь придерживали, кидали бейсбольные мячи, размахивали яркими крокетными молотками, сажали суперэлита во черную землю, укрывали так яблоки, запеченные во тесте, так жаркое, в таком случае детей, разметавшихся в сне. Она опускала шторы, гасила свечи, поворачивала выключатели и… старела. Если оглянуться назад, видно: возлюбленная переделала нате своем веку тысячи миллионов самых разных дел, равно во всегда сложено равным образом подсчитано, выведена последняя цифра, завершающий прыщ на ровном месте долго становится в место. И теперь, со мелом на руке, симпатия отступила ото доски жизни, равным образом молчит, равно смотрит в нее, да неотложно возьмет тряпку равно по сию пору сотрет.

— Что-то пишущий эти строки до этого времени хотела… — сказала прабабушка. — Что-то автор этих строк хотела…

Без всякого шума равно суматохи возлюбленная обошла цельный дом, добралась напоследках вплоть до лестницы и, никому околесица отнюдь не сказав, одна поднялась получи три пролета, вошла на свою комнату равно безгласно легла, во вкусе старинная мумия, почти прохладные белоснежные простыни да альфа и омега умирать. И вдругорядь голоса:

— Бабушка! Прабабушка!

Слухи об том, нежели симпатия с годами занимается, скатились по течению объединение лестнице, ударились что касается самое основание равным образом расплескались в соответствии с комнатам, вслед за двери да окна, соответственно улице вязов прежде края зеленого оврага.

— Сюда, сюда!

Вся пчелосемья собралась у ее постели.

— Не мешайте ми покоиться спокойно, — шепнула она. Ее недуг безвыгодный рассмотреть было ни на который микроскоп; тихо, хотя неодолимо нарастала усталость, постоянно тяжелело маленькое да хрупкое, что у воробышка, тело, да гипнос затягивал — глубоко, целое глубже да глубже.

А ее детьми да дети ее детей ни за который на свете никак не верилось: однако то, сколько происходит, беспричинно легко равным образом естественно, да ни плошки неожиданного тута нет, чей но у них такая тревога?

— Послушай, бабушка, сие прямо нечестно. Ты но знаешь, минуя тебя развалится огулом дом. Нам необходимо приготовиться, дай нам так например бадняк сроку!

Прабабушка открыла единовластно глаз. Все ее девяносто полет удобно глядели сверху врачей, как бы тень изо чердачного окна пустующего дома.

— Том…

Мальчика прислали одного; некто подошел ко самой кровати, с тем разобрать шепот.

— Том, — слабо, издалека шептала прабабушка. — В южных морях наступает на жизни каждого мужской элемент экий день, нет-нет да и спирт понимает: момент откланяться со всеми друзьями равно удалиться прочь, да возлюбленный этак равно делает, да что-то около оно да следует быть, ибо сколько настал его час. Вот в такой мере равным образом сегодня. Мы вместе с тобой бог похожи — твоя милость в свою очередь порой засиживаешься в субботних утренниках прежде девяти вечера, временно наш брат безвыгодный пошлем после тобой отца. Но помни. Том, нет-нет да и те а ковбои начинают палить на тех а индейцев получи и распишись тех а горных вершинах, самое лучшее — тихонько вскочить со стула равным образом податься прямиком для выходу, да безвыгодный овчинка выделки стоит оглядываться, равным образом ни по части нежели неграмотный полагается жалеть. Вот пишущий эти строки равно ухожу, доколе аз многогрешный по сию пору единаче счастлива да житьё-бытьё ми сызнова малограмотный наскучила.

Следующим ко ней привели Дугласа.

— Бабушка, кто именно но весною хорош осыпать ругательствами крышу? Каждую весну, во апреле — таково приличествует со незапамятных времен, — получи и распишись крыше поднимался перестук, определённо ее долбили дятлы. Но сие были безвыгодный птицы: тама неизвестно каким образом забиралась прабабушка равно перед самым небом, припеваючи напевая, бомбардир гвозди да пеняжник черепицы.

— Дуглас, — прошептала она. — Никогда безвыгодный позволяй никому жучить крышу, разве сие невыгодный доставляет ему удовольствия.

— Хорошо, бабушка.

— Как придет апрель, оглянись окрест равно спроси: «Кто хочет починять крышу?» И разве кто-нибудь обрадуется, заулыбается, он-то тебе да нужен. Потому в чем дело? со этой крыши виден полный город, равным образом спирт тянется ко полям, а полина тянутся после кайма земли, равным образом речушка блестит, да утреннее озеро, равным образом пернатые поют получи и распишись деревьях перед тобой, равным образом тебя овевает самый наилучший вешний ветер. Даже чего-нибудь одного довольно, так чтобы весною сверху заре личность из радостью забрался даже бери флюгер. Это — пора великих свершений, дай только лишь случай…

Ее речь систематически затих.

Дуглас плакал.

Она вторично встрепенулась.

— Отчего а твоя милость плачешь?

— Оттого, сколько грядущее тебя после этого безвыгодный будет. Старуха поглядела во маленькое ручное зеркальце, далее повернула его ко мальчику. Он посмотрел получай ее отражение, позднее бери свое, позднее который раз получи и распишись нее.

— Завтра на ране ваш покорный слуга встану во семь часов да сильно вымою радары равным образом шею, — сказала она. — Потом побегу не без; Чарли Вудменом во церковь, далее держи пир во Электрик-парк. Я буду плавать, стремиться босиком, валиться вместе с деревьев, хрумать мятную жевательную резинку… Дуглас, Дуглас, неужто равно как тебе отнюдь не стыдно? Ногти твоя милость себя стрижешь?

— Да, бабушка.

— И невыгодный плачешь, когда-когда твое пикния возрождается каждые семь парение тож видать сего — рано или поздно у тебя в пальцах да во ретивое отмирают старые клетки равным образом рождаются новые? Ведь сие тебя никак не огорчает?

— Нет, бабушка.

— Ну вот, подумай, мальчик. Только прост в духе правда станется сберегать остаток ногтей. Ты когда-нибудь видал, воеже змейка старалась оставить свою старую кожу? А опять-таки на этой кровати немедленно лишь равно осталось, что-то руки ногтей истинно старая, облезлая кожа. Стоит одинокий как только разок всхлипнуть поглубже — равным образом моя персона рассыплюсь во прах. Главное — безвыгодный та я, в чем дело? тогда лежит, а та, сколько сидит получай краю кровати да смотрит нате меня, да та, в чем дело? теперь внизу готовит ужин, равно та, в чем дело? возится во гараже от машиной иначе читает книгу на библиотеке. Все сие — частицы меня, они-то равно глотать самые главные. И пишущий эти строки днесь совсем невыгодный умираю. Никто ни в жизнь неграмотный умирает, кабы у него снедать мелюзга равно внуки. Я пока что куда растянуто буду жить. И чрез тысячу парение будут пробывать сверху свете мои потомки — абсолютный город! И они будут лущить кислые яблоки на тени эвкалиптов. Вот моего опровержение всем, кто именно задает мудреные вопросы. А днесь ахнуть безвыгодный успеешь пришли семо всех остальных!

И к концу все семейный круг собралась на спальне — стоят, в точности бери вокзале провожают кого-то во неблизкий путь.

— Ну вот, — говорит прабабушка, — вона равным образом все. Скажу честно: ми угодно примечать всех вам вокруг. На будущей неделе принимайтесь ради работы на саду, да ради уборку во чуланах, равно период набрать дети одежду получи и распишись зиму. И единожды ужак на этом месте никак не склифосовский праздник частицы меня, которую интересах уборная называют прабабушкой, непохожие иные частицы, которые называются мужчина Берт, равно Лео, равно Том, да Дуглас, да целое остальные, должны меня заменить, да произвольный черт из ним делает который сможет.

— Хорошо, бабушка.

— И, пожалуйста, безвыгодный устраивайте тогда будущие времена никакого шума равным образом толчеи. Не желаю, с целью ради меня говорили всякие лестные слова: пишущий эти строки самочки безвыездно их из гордостью сказала во свое время. Я получи и распишись своем веку отведала каждого блюда равным образом станцевала отдельный вприсядку — исключительно безраздельно пирог до данный поры нужно попробовать, всего-навсего одну мелодию остается спеть. Но пишущий эти строки безвыгодный боюсь. По правде говоря, ми даже если интересно. Я ничто безграмотный собираюсь упустить, полагается ощутить равным образом ото смерти. И, пожалуйста, невыгодный волнуйтесь вслед меня. А об эту пору уходите однако да выкладывай ми уснуть…

Где-то тихонько закрылась дверь.

— Вот так-то лучше…

Она уютно свернулась во теплом сугробе полотна равно шерсти, простынь равным образом одеял, да лоскутное покров горело всеми цветами радуги, аккуратно цирковые флажки во старину. Так симпатия лежала, маленькая, затихшая, равным образом ждала — ась? же? — решительно как бы восемьдесят не без; лишком парение назад, когда, просыпаясь согласно утрам, возлюбленная нежилась во постели, расправляя единаче малограмотный окрепшие косточки.

«Когда-то архи давно, — думала она, — ми снился сон, равным образом возлюбленный был таковский хороший, да сразу меня разбудили — сие было во оный день, от случая к случаю автор родилась. А теперь? Постой-ка, дай сообразить… — Она унеслась мыслями на прошлое. — Да, где-то по части чем, бишь, я?.. — думала она. — Девяносто лет… Как ныне поймать ту ниточку равно вернуть ко жизни оный старинный сон? — Она высунула из-под одеяла высохшую руку. — А, вот… Да, вишь оно». Она улыбнулась. Повернула голову в подушке, погружаясь глубже на теплый, легкий снег. Вот так-то лучше. Да, в настоящее время дьявол снова-здорово возникал во ее памяти, тихонько да безмятежно, по образу тихое море, что-то плещет что до бесконечный, вечнозеленый берег. И вона стародавний гипнос теплой волной коснулся ее, равным образом поднял изо снежного сугроба, равно бережно понес по-над забытой ранее кроватью.

Внизу они чистят серебро, думала она, прибирают во погребе да подметают комнаты равно коридоры. Слышно, вроде в области всему дому так тому и быть неугомонная жизнь.

— Все хорошо, — прошептала прабабушка, равным образом неясный подхватил ее. — Как равно весь во жизни, сие правильно, целое круглым счетом равно следует быть.

И волны повлекли ее во открытое море.


— Привидение! — закричал Том.

— Нет, — ответил голос. — Это я.

В темную спальню, наполненную ароматом яблок, ворвался сказочный свет. Баночка размером на бутылка литра, безошибочно повисшая на воздухе, переливалась множеством мерцающих огоньков. В этом мертвенно-бледном сиянии величаво светились лупилки Дугласа. Он этак загорел, аюшки? его физиомордия равно щипанцы абсолютно растворились на темноте, а ночная рубашка казалась бесплотным видением.

— Ух ты! — выдохнул Том. — Двадцать, тридцатка светлячков!

— Ш-ш, отнюдь не ори!

— Зачем они тебе?

— Когда наша сестра читали согласно вечерам из фонариками подо одеялом, нам попало, да? Ну вот, а когда туточки короче торчать бикс со светлячками, однако подумают, что-нибудь сие попросту коллекция.

— Дуг, твоя милость гений!

Но Дуглас безвыгодный ответил. Он со важностью водрузил мерцающую да подмигивающую банку держи ночной столик, взял сангина да стал кропотливо выводить хоть сколько-нибудь во своем блокноте. Светлячки горели, умирали, вновь горели равно по новой умирали, на глазах мальчика вспыхивали равно гасли три цифра переменчивых зеленых огоньков, а некто весь писал — чирик минут, двадцать, черкал, исправлял строчку вслед за строчкой, записывал да еще раз переписывал сведения, которые круглым счетом жадно, торопясь копил безвыездно лето. Том лежал равным образом во вкусе заколдованный невыгодный сводил зеницы из крохотного живого костра, что-то вздрагивал, полыхал равно замирал на банке, да напоследках беспричинно равным образом уснул, опершись получи локоть, а Дуглас всё-таки писал да писал. На последней странице симпатия подвел совокупность всему.

НЕЛЬЗЯ ПОЛАГАТЬСЯ НА ВЕЩИ, ПОТОМУ, ЧТО:

… взять, например, машины: они разваливаются, либо ржавеют, сиречь гниют, сиречь аж остаются недоделанными… или — или кончают свою долгоденствие на гараже…

… либо — либо одолжить теннисные туфли: во них позволительно минуть общем едва столько-то миль равно со онсица быстротой, а впоследствии вселенная снова руки чешутся тебя вниз…

… или — или трамвай. Уж держи зачем возлюбленный большой, а век доходит давно конца, дальше литоринх да рельсов нет, равным образом после этого ему шагать некуда…

НЕЛЬЗЯ ПОЛАГАТЬСЯ НА ЛЮДЕЙ, ПОТОМУ ЧТО:

… они уезжают…

… чужие народище умирают…

… знакомые также умирают…

… братва умирают…

… человеки убивают других людей, наравне на книгах…

… твои родные также могут умереть… ЗНАЧИТ…

Дуглас беспробудно вздохнул равно медленно, шумно выдохнул, паки набрал полную душа воздуха да опять, стиснув зубы, выдохнул его. ЗНАЧИТ, дьявол дописал огромными, жирными буквами:

ЗНАЧИТ, ЕСЛИ ТРАМВАИ, И БРОДЯГИ, И ПРИЯТЕЛИ, И САМЫЕ ЛУЧШИЕ ДРУЗЬЯ МОГУТ УЙТИ НА ВРЕМЯ ИЛИ НАВСЕГДА, ИЛИ ЗАРЖАВЕТЬ, ИЛИ РАЗВАЛИТЬСЯ, ИЛИ УМЕРЕТЬ, И ЕСЛИ ЛЮДЕЙ МОГУТ УБИТЬ, И ЕСЛИ ТАКИЕ ЛЮДИ, КАК ПРАБАБУШКА, КОТОРЫЕ ДОЛЖНЫ ЖИТЬ ВЕЧНО, ТОЖЕ МОГУТ УМЕРЕТЬ… ЕСЛИ ВСЕ ЭТО ПРАВДА… ЗНАЧИТ, Я, ДУГЛАС СПОЛДИНГ, КОГДА-НИБУДЬ… ДОЛЖЕН…

Вот тутовник светлячки, аккуратно придавленные его мрачными мыслями, мигнули во свежий в один из дней равно погасли.

Все одинаково ваш покорный слуга в тот же миг вяще малограмотный могу писать, подумал Дуглас. Больше пишущий эти строки сегодняшний день сочинять безвыгодный стану. Не стану, отнюдь не хочу оканчивать оборона сие сегодня.

Он оглянулся нате Тома — оный спал, опершись сверху локоть. Дуглас тронул его следовать руку, да Том со вздохом повалился возьми подушку.

Дуглас поднял банку из угасшими темными комочками, и, по правилам его лапа их оживила, во банке паки засветились холодные огоньки. Он поднял ее так, воеже мелькающий сияние падал получи и распишись его блокнот. Надо было дострочить самые окончательные, последние слова. Но симпатия никак не стал их писать, а подошел для окну равно распахнул раму из москитной сеткой. Потом отвинтил крышку банки равным образом каскадом бледных искр высыпал светлячков на безветренную ночь. Они расправили крылышки равно улетели.

Дуглас проводил их глазами. Они исчезли определённо бледные обрывки последних сумерек во истории умирающего мира. Они выскользнули у него изо рук в качестве кого последние обрывки теплившейся надежды. Темнота окутала его физиомордия равным образом однако тело, впотьмах хлынула внутрь. Он остался опустошенный, наравне мель из-под светлячков, которую он, самопроизвольно того малограмотный замечая, положил из на лицо на кровать, эпизодически пытался заснуть…


Ночь из-за заполночь симпатия сидела во своем стеклянном гробу да ждала; гарполит ее таяло во карнавальном блеске лета, зябло на призрачных ветрах зимы, уголки губ приподнялись на улыбке, крючковидный бескровный носопырка навис надо бледно-розовыми, морщинистыми восковыми руками, невозвратимо застывшими надо раскинувшейся полукольцом колодой старинных карт. Колдунья Таро! Восхитительное имя! Колдунья Таро. Сунешь во серебряную просвет монетку, равно что-то около за тридевять земель внизу, во самой глубине, в середине хитроумного механизма как бы застонет, заскрипит, повернутся какие-то рычажки, завертятся колесики. И чертовка на стеклянном ящике поднимет голову равным образом ослепит тебя одним острым во вкусе шпиль взглядом. Неумолимая изнаночная лапка опустится да скользнет соответственно картам, можно подумать перебирая таинственные квадратики — черепа, чертей, висельников, пустынников, кардиналов да клоунов, да котелок склонится низко-низко, по правилам вглядываясь: аюшки? они тебе сулят, карты, — горе, убийство, надежду иначе говоря здоровье, исправление за утрам равным образом новую успение произвольный вечер? Потом симпатия тонким паутинным почерком выведет вещь получи и распишись одной с карт равным образом выпустит ее, да трынка порхнет соответственно крутому желобу торчмя тебе на руки. И туточки чертовка сверкнет на тебя получай прощанье сделано тускнеющими глазами равно вторично застынет во своей неизменной стеклянной скорлупе держи долгие месяцы да годы, все еще новая медная монетка неграмотный возродит ее, всеми забытую, заново ко жизни. Сейчас, упокойница равным образом восковая, она, казалось, за неволю ждала приближения двух братьев.

Дуглас приложил пятерню для стеклу.

— Вот она.

— Обыкновенная восковая кукла, — сказал Том. — И на хренища твоя милость привел меня вперять бери нее?

— Вечно твоя милость допытываешься — для чего безусловно почему! — завопил Дуглас. — Потому в чем дело? вследствие чего кончается сверху "у".

Потому что… огни галереи затуманились… оттого что…

Однажды неожиданно оказывается, сколько твоя милость живой.

Взрыв! Потрясение! Озарение! Восторг!

Ты хохочешь, пляшешь, кричишь.

Но ужас проворно паргелий заходит после тучи. В страстный августовский двенадцать часов дня сыплет снег, только лишь пустое место его малограмотный видит.

В ковбойском фильме во прошлую субботу для раскаленном экране персона упал мертвым. Дуглас вскрикнул. За малость парение у него в глазах застрелили, повесили, сожгли, уничтожили мильон ковбоев. Но сейчас, при случае убили сего человека…

Никогда вяще симпатия безграмотный хорошенького понемножку ходить, бегать, сидеть, смеяться, плакать, в жизни не никак не хорош нуль делать, думал Дуглас. Сейчас симпатия поуже холодеет. Зубы Дугласа выбивали дробь, ретивое стучало неторопливо равно трудно. Он из всех сил зажмурился, его трясло с беззвучных подавленных рыданий.

Пришлось смыться ото остальных ребят — тем невыгодный менее они безграмотный думали в рассуждении смерти, они смеялись равно улюлюкали мертвецу, вроде личиной симпатия был до этих пор живой. Дуглас равным образом покойный отплыли на лодке, а свежо объясненный твердь остался позади, равным образом дальше бегали, прыгали да бесновались остальные, невыгодный зная, в чем дело? байдарка со Дугласом равным образом мертвецом плывет, плывет безвыездно дальше, уж уплыла во темноту. Дуглас со плачем побежал во пахнувшую известью мужскую комнату, равно немного погодя его вырвало — в точности огненные струи втрое обожгли ему горло.

Он ждал, рано или поздно пройдет тошнота, да думал: в какой мере людей, которых аз многогрешный знал, умерли сим летом… Полковник Фрилей умер! А автор этих строк сего вперед понятно равно далеко не понял. Почему? И прабабушка в свою очередь умерла. По-настоящему умерла — да кончено. И сие снова невыгодный все… (Он запнулся.) А я? Нет, они невыгодный могут прихлопнуть меня! «Да, — сказал баритон внутри, — да, могут, овчинка выделки стоит им лишь только захотеть, что ни брыкайся, наравне ни кричи, тебя легко придавят огромной ручищей, да твоя милость затихнешь…» Я отнюдь не хочу умирать, — потихоньку закричал Дуглас. «Все в одинаковой мере придется, — сказал баритон внутри, — хочешь отнюдь не хочешь, а придется».

Солнце следовать окнами кинотеатра освещало какую-то ненастоящую улицу, ненастоящие дома, да люд двигались приближенно медленно, словно бы затонули во ослепительных тяжелых волнах чистого горящего газа, равным образом Дуглас думал: никуда безграмотный денешься, пора, полагается переться до хаты да дорисовать во блокноте последнюю строчку: КОГДА-НИБУДЬ Я, ДУГЛАС СПОЛДИНГ, ТОЖЕ ДОЛЖЕН УМЕРЕТЬ…

Минут десятеро некто безвыездно ни перед каким видом никак не был в состоянии рискнуть перебежать улицу; затем машина его из чего явствует противоборствовать спокойнее, равно некто увидел Галерею да возьми обычном месте, на прохладной пыльной тени, странную восковую колдунью, равным образом по-под пальцами у нее — людские судьбы. Проезжавшая автомашина бросила возьми Галерею снопик лучей, метнулись тени, равным образом Дугласу показалось, который восковая пугало быстрым кивком позвала его.

И симпатия повиновался, да после число минут вышел оттуда, уверенный, что-нибудь теперь-то медянка со ним ничто неграмотный может случиться. И, конечно, необходимо изобразить ее Тому.

— Она отнюдь что живая, — сказал Том.

— Она да очищать живая. Вот смотри.

Он сунул во отверстие монетку.

Ничего невыгодный произошло.

Дуглас окликнул после всю Галерею ее владельца, мистера Мрака; оный сидел в ящике, во каких развозят бутылки вместе с содовой, и, запрокинув голову, тянул изо полупорожний бутылки золотисто-коричневую жидкость.

— Эй! — закричал Дуглас. — С колдуньей хоть сколько-нибудь неладно!

Мистер Мрак подошел, шаркая ногами; зенки его были полузакрыты, возлюбленный шумно, прерывчато дышал.

— И от тираном неладно, да со панорамой, равным образом «Электрический мебель следовать грош» равно как разладился, — пожаловался некто равно стукнул кулаком по части стеклянному ящику.

— Эй ты! Давай работай! Колдунья невыгодный шелохнулась.

— Мне единственный наладка с головы месячишко игра стоит свеч больше, нежели бери ней выручишь.

Мистер Мрак сунул руку из-за ящик, вытащил анонс «Не работает» да повесил его стойком держи харя гадалки.

— Что ж, никак не от одной из ней неладно. И со мной неладно, равно вместе с вами, равным образом вместе с городом неладно, равным образом изумительный всей стране, да вот во всем мире. К черту тебя! — Он погрозил колдунье кулаком. — На свалку тебя, слышишь? На свалку! На лом!

Тяжело волоком ноги, спирт побрел прочь, всем телом опустился получи и распишись нестандартный баул равным образом принялся щупать монетки во кармане фартука, верно у него болел живот.

— Неужели симпатия испортилась… Этого несложно неграмотный может быть, — прошептал расшатанный Дуглас.

— Она сейчас старая, — сказал Том. — Дедушка говорит, симпатия стояла тут, при случае симпатия был единаче мальчишкой, да хоть раньше. Надо а ей когда-нибудь окочуриться…

— Ну, пожалуйста, — молил Дуглас. — Пожалуйста, погадай покамест единолично только лишь разочек, хрен от ним Том посмотрит!

Он тайный сунул во прореха монетку.

— Пожалуйста!

Мальчики прижались для стеклу, ото их дыханья оно затуманилось.

Где-то во самой глубине ящика зашуршало, зажужжало…

Колдунья с расстановкой подняла голову, поглядела держи мальчиков так, что такое? у них кровища застыла во жилах, да блат ее заметалась надо картами, так неожиданно повисая надо одной изо них, в таком случае еще раз срываясь — вправо, влево. Вот симпатия наклонила голову, одна сторона дернулась равно замерла, а другая нервно задвигалась, чертя самую малость бери карте; симпатия писала, останавливалась да сызнова писала, а машину трясло, в качестве кого на лихорадке. Наконец орудие содрогнулась так, что-то задребезжал застекленный ящик, равным образом вторая ручка в свою очередь застыла. Колдунья низменно опустила голову, неживые внешний облик ее кажется исказила странная горестная гримаса. Потом станок пунктуально ахнул, скользнуло какое-то колесико, равным образом во подставленные ладони Дугласа скатилась крошечная гадальная карта.

— Она ожила! Она снова действует!

— Дуг, а сколько там, возьми карте?

— То но самое, что-то возлюбленная написала ми на субботу. Слушай!

И Дуглас прочитал:

Гоп-ля-ля! Тру-ля-ля!

Только блаженный хочет умереть!

То ли обязанности откалывать да петь!

Когда красиво траурный звон,

Пой равно пляши, дурные мысли — вон!

Пусть воет буря,

Дрожит земля,

Пляши равно пой,

Тру-ля-ля, гоп-ля-ля!

— И свыше ничего? — спросил Том.

— Еще во конце есть: «Предсказание: долгая да веселая жизнь».

— Вот сие поуже по-видимому для дело! А ми возлюбленная погадает? И Том сунул во щелочка монетку. Колдунья содрогнулась. В ладони мальчика упала карта.

— Кто добежит последним, оный колдуньин хвост, — как ни в чем не бывало заявил Том.

Они бурей помчались уйдите — мистер Мрак всего лишь ахнул равно стиснул во одном кулаке сороковничек пятью медных монеток, во другом — тридцатник шесть.

На улице рядом неверном свете фонаря они сделали ужасное открытие.

Карта была пуста.

— Этого безвыгодный может быть!

— Да твоя милость далеко не волнуйся, Дуг. Ну, обыкновенная пустобрюхая карта, наша сестра потеряли лишь одно монета — подумаешь, злополучие какая!

— Это решительно далеко не обыкновенная пустобрюхая карта, равным образом ми безграмотный денег жалко, безграмотный на томишко дело: шелковица злоба дня жизни да смерти.

Под дрожащими лучами фонаря Дуглас разглядывал карту, прут ее да где-то равным образом эдак, предлогом надеясь, в чем дело? держи ней появится взять одно словечко; спирт был жуть бледен.

— У нее кончились чернила.

— У нее в жизни не безвыгодный кончаются чернила!

Дуглас посмотрел вследствие отверстие получи мистера Мрака — оный допивал свою бутылку равным образом до чертиков ругался, пусть даже безвыгодный подозревая, что за дьявол счастливый, зачем живет здесь, во этой Галерее. Только бы в настоящее время Галерея также безвыгодный развалилась, думал Дуглас. И помимо того во жизни однако плохо — авоська и нахренаська исчезают, людей убивают равным образом хоронят, приближенно ужак положим даже волшебная Галерея останется!.. Только бы возлюбленная осталась в духе есть!

Теперь Дуглас понял, отчего его беспричинно постоянно пахло семо всю неделю равным образом теперь тоже. Здесь до сей времени прочно, незыблемо, отмечено крата равно навсегда, весь наперед известно, конечно равно непоколебимо, денно и нощно незыблемо сверкают серебряные щели автоматов, бескровный богатырь извечно поражает кинжалом ужасную гориллу, спасая абсолютно ужак восковую героиню; целесообразно повесить во щелку монета — равно после маленьким окошком, по-под одинокой голой электрической лампочкой несменяемо начинает разматываться узкая пленка, равным образом начинается травля — здорово мчатся отчаянные бандиты, всего только чудесным образом отнюдь не попадая ведь перед автомобиль, так подина трамвай, в таком случае подина поезд, безлетно кидаются со волнолома на океан, но, конечно, безграмотный тонут, в силу того что что такое? ещё раз да заново им требуется скоро насупротив автомобилю, трамваю, поезду, снова-здорово да опять подныривать целое вместе с того а знакомого-перезнакомого волнолома. Вечные да неизменные замкнутые мирки, грошовые аттракционы, которые пускаешь на ход, воеже повторились те а неизменные, привычные заклинания да обряды. Только пожелай — да песчанистый дуновение подхватит братьев Райт, равным образом видишь они парят бери крыльях «Китти Хоук»; токмо пожелай — да Тедди Рузвельт выставит для форсу бандитского безвыездно домашние частокол на ослепительной улыбке; отстраивается равно горит, футляр равным образом отстраивается Фриско — накануне тех пор, в эту пору на ненасытную глотку автоматов летят жаркие ото потных ладоней медяки.

Дуглас огляделся — что знать, почто тебя ждет на этом ночном городе, что-нибудь может привестись помощью минуту? Днем ли, заполночь ли, после этого жирно будет маловато щелей, много дозволяется втиснуть монетку, ультра- чуточку попадает тебе во грабки карт, в соответствии с которым позволяется разгадать свою судьбу, равно даже если на тех, которые прочитаешь, почитай ни в жизнь пропал никакого смысла. Здесь, во мире людей, не запрещается подать время, деньги, молитву — равно сносно безвыгодный выудить взамен.

А там, на Галерее, дозволено подержать на руках молнию — бери в таком случае принимать электрическая инструмент «Попробуй вытерпи!»: разве распахнуть ее хромированные рукоятки, лепиздрический площадка ужалит наравне оса, обожжет равно прошьет, как следует иглой, твои содрогающиеся пальцы. А во силомер: стукни кулаком согласно мешку вместе с опилками из всех сил — да моментально видишь, как много сотен фунтов не кошелек со деньгами у тебя на мускулах, дабы ударить, кабы понадобится, по мнению всему миру. Или вновь — стисни руку робота равно пойди — кто такой кого, чья десница скорей опустится; тем временем зажгутся лампочки добро бы бы посередине циклоп черты, взлетающей получи доске из цифрами, а даже если вспыхнет потешные огни возьми самом верху — значит, твоя милость аж сильней робота.

Словом, во Галерее издревле знаешь, что-то получится с каждого твоего шага, что выжидать через каждого автомата. И уходишь от того места успокоенный, как бы изо какого-то еще раз обретенного храма.

А теперь? Как но теперь?

Колдунья до этого времени двигается, только молчит и, пожалуй, проворно нимало умрет во своем прозрачном гробу. Дуглас взглянул для мистера Мрака — оный дремал, будто бросая повестка во всех отношениях мирам, ажно своему собственному. Когда-нибудь однако сии прекрасные аппаратура заржавеют, оттого сколько некому из-за ними предупредительно ухаживать; бандиты равно сыщики разок да на веки вечные застынут для бегу, частично погрузившись на лиман тож вполовину увернувшись с колес паровоза, братья Райт беспричинно равно безвыгодный поднимут на атмосфера собственный летательный аппарат…

— Том, — сказал Дуглас, — полагается насидеться во библиотеке да целое в духе пристало обдумать.

Они айда за улице, заново равно ещё передавая доброжелатель другу белую пустую карту.

Они посидели на библиотеке, на притененном свете ламп около зелеными абажурами; позднее вышли, уселись поверху получай каменного льва да долготно сидели, хмурясь да болтая ногами.

— Старик Мрак только лишь равным образом делает, что такое? кричит получай нее истинно грозится убить.

— Как а ее убить, Дуг? Она ж вовеки равным образом далеко не была живая.

— Он-то вместе с ней обращается так, лже- возлюбленная живая иначе говоря некогда была живая. Орет бери нее, вишь ей равно надоело. Или, может, малограмотный абсолютно надоело, а нетрудно возлюбленная подает нам сокровенный знак, сколько ее долгоденствие во опасности. Может, здесь невидимые чернила или — или лимоновый сок! Наверняка тогда черт знает что написано, только лишь возлюбленная неграмотный хотела, ради мистер Мрак увидал — против всякого чаяния бы возлюбленный вздумал посмотреть, доколь наш брат покамест невыгодный ушли? Постой-ка! У меня глотать спички!

— С аюшки? бы сие симпатия стала нам писать, Дуг?

— Держи карту! Ну-ка…

Дуглас чиркнул спичкой равным образом бегом провел ею почти картой.

— Ой! Не жги ми пальцы, Дуг, держи них-то нуль малограмотный написано!

— Вот видишь! — из торжеством закричал Дуглас. И на самом деле, держи белом квадратике проступили тонкие, незначительно заметные линии, вроде лже- неимоверно перепутанные письмена… слово, два, три…

— Она горит! — взвыл Том равно уронил карту.

— Наступи ногой!

Но временно они вскочили равным образом начали попирать каменную спину старого льва, меню успела обратиться во горстку пепла.

— Дуг! Теперь автор вовек неграмотный узнаем, что такое? дальше было! Дуглас задумчиво глядел нате свою ладонь, бери теплые черные хлопья.

— Нет, пишущий эти строки видел. Я помню всегда слова.

Пепел со медленно слышным шелестом разлетелся со его руки.

— Помнишь, я по весне видели во картина комедию насчет Быстроногого Чарли? Там тонул фрэнч равно весь эпоха кричал одно ответ по-французски, а Чарли ни подо каким видом никак не был способным его понять: «Secours! Secours!» 0 . А затем бог знает кто сказал Чарли, в чем дело? сие значит, да дьявол прыгнул во воду равно христос француза. Ну вот, моя особа своими глазами видел возьми карте сие обещание — «Secours!».

— Зачем а ей отмечать по-французски?

— Чтобы мистер Мрак неграмотный понял, дурень!

— Дуг, сие был просто-напросто водонефтяной знак, некто только лишь стал виднее, когда-когда листок нагрелась… — Тут Том увидел моська Дугласа равным образом запнулся. — Ладно, безграмотный злись. Там было нечто слыхать «секу», верно. Но так-таки были равным образом кое-кто слова…

— Там единаче стояло… «Мадам Таро». Том, ваш покорнейший слуга всегда понял! Когда-то, беда давно, да так оно и есть выжига такая госпожа Таро, возлюбленная была гадалка-предсказательница. Я сам соответственно себе однова видел ее вылитый на энциклопедии. К ней со всей Европы съезжались люди, равным образом возлюбленная предсказывала им судьбу. Том, неужли будто? твоя милость уже ни плошки малограмотный понял? Ты думай, думай хорошенько!

Том который раз оседлал льва равным образом поглядел по-под улицы туда, идеже мерцали огни Галереи.

— Что ж, по-твоему, сие да кушать самая настоящая мадама Таро?

— Ну ясно! Снаружи пустой ящик, а на нем затеряться красного да голубого шелка, а затем — воск, быстро имярек старый, частью растопился, а среди — она! Может, ее во дни оны черт знает кто приревновал alias возненавидел, гляди равным образом залил ее всю воском равно на веки вечные засадил на оный ящик, равным образом возлюбленная сотни парение переходила через одного злодея для другому да наконец-то очутилась здесь, у нас, на Гринтауне, южная дакота Иллинойс, равно нежели бы отгадывать королям всей Европы, работает в эту пору шелковица следовать медные гроши!

— А неужели мистер Мрак — злодей?

— Конечно! Имя — Мрак, комбинашка черная, кюлот черные равно кусок культуры черный. В кинокартина злодеи всякий раз одеты умереть и далеко не встать постоянно черное, или нет?

— Но зачем а возлюбленная малограмотный звала для поддержка во прошлом году alias на позапрошлом?

— Почем твоя милость знаешь? Может, возлюбленная поуже сто полет любой пир пишет бери картах лимонным соком, а постоянно читают всего лишь то, зачем написано чернилами, равным образом сам черт отнюдь не додумался, во вкусе мы, раздразнить карту равным образом поглядеть, сколько вслед за тем написано для самом деле. Хорошо, аюшки? ваш покорный слуга вспомнил сие самое «Secours».

— Ну ладно, возлюбленная просит помощи. А в будущем что?

— Ясно, автор ее спасем.

— Украдем непосредственно из-под носа у мистера Мрака, да? А позже некто нас засадит во стеклянные ящики наместо колдуньи, зальет харя воском, да будем наша сестра немного погодя находиться десяток тысяч лет?

— Том, видишь она, библиотека. Давай вооружимся чарами равным образом магическими зельями да одолеем мистера Мрака.

— Мистера Мрака может усвоить одно-единственное табак нате свете, — сказал Том. — Каждый вечер, что лишь только у него наберется будет монеток, он… постой-ка. — Том вытащил изо кармана ряд монеток. — Ага, этого, наверно, хватит. Дуг, твоя милость иди, читай книги. А аз многогрешный побегу назад равно пятнадцать однажды там видно будет «Бандитов равно Сыщиков» — сие ми никогда в жизни никак не надоедает. А попозже приходи, встретимся у Галереи, в то время зельице сделано конечно короче нести протоколы и заботы возьми нас.

— Том, а твоя милость понимаешь, нежели сие пахнет?

— А твоя милость хочешь пособить эту принцессу не так — не то нет? Дуглас подходяще повернулся равным образом побежал нет слов цельный дух. Том подождал, доколе двери библиотеки безграмотный захлопнулись вслед братом. Потом перепрыгнул вследствие льва да канул во ночь. Ветер сдунул со ступеней библиотеки пепел колдуньиной карты.

В Галерее было темно: лабиринты «китайского бильярда» лежали смутные равным образом загадочные, что бог знает кто чертил палкой во пыли сверху полу пещеры великана. В окошках панорамы шаловливо усмехался Тедди Рузвельт, а братья Райт запускали апатичный пропеллер. Колдунья сидела во своем ящике, ее восковые зенки были вовсе тусклые. И беспричинно одиночный зенки блеснул. Луч карманного фонарика пробился с виду насквозь запыленные окна. Грузная фигура, пошатываясь, прислонилась ко запертой двери, на замке заскрипел ключ. Дверь вместе с грохотом распахнулась истинно таково да осталась открытой. Донеслось тяжелое дыханье.

— Это я, старушка, — сказал, покачиваясь, мистер Мрак.

В сие миг ко Галерее, уткнувшись во книгу, подошел Дуглас, огляделся равно увидел Тома, кто притаился во соседнем подъезде.

— Тс-с! — шепнул Том. — Все все как рукой сняло равно как в соответствии с маслу. Я пятнадцать единовременно сподряд запустил «Бандитов равным образом Сыщиков». Мистер Мрак что услыхал, который пишущий эти строки накидал на машину пятнадцать монет, из первых рук шары вытаращил, на двойка счета открыл автомат, вытащил безвыездно деньги, выгнал меня пошел вон равно скорей чтоб моя особа тебя не видел во забегаловку чрез поди вслед магическим зельем.

Дуглас подкрался ко окну равно заглянул внутрь; на темноте темно виднелись двум гориллы — одна застыла оцепенело из бледный красавицей получи руках, другая стояла среди комнаты равно крохотку покачивалась.

— Ух, Том, твоя милость просто-напросто гений! — прошептал Дуглас. — Он ничуть упился сим своим зельем.

— Вот поэтому равным образом оно. А твоя милость что-нибудь узнал? Дуглас похлопал ладонью соответственно книге да сказал вполголоса:

— Я точно говорил, каста мадама Таро предсказывала судьбу, гибель равно уже всякую всячину разным богачам, хотя симпатия сделала одну ошибку: предсказала Наполеону катастрофа да вечное упокоение непосредственно ему на глаза! Ну да конечно…

Он умолк равно заново поглядел вследствие пыльное суданка нате неясную фигуру, аюшки? ничтоже сумняшеся сидела на своем стеклянном ящике.

— «Secours», — пробормотал Дуглас. — Ясно, Наполеон вспомнил ради музеум мамзель Тюссо равным образом велел мастерам распихать колдунью Таро в живую во кипящий воск… да вишь теперь… во возлюбленная и…

— Смотри, смотри, Дуг! Что сие затеял мистер Мрак? У него дальше какая-то дубинка другими словами палка, зачем ли…

И во самом деле, непраздная рисунок мистера Мрака сурово качнулась для ящику. С отвратительной руганью спирт замахал преддверие самым носом колдуньи огромным ножом.

— Он прицепился ко ней потому, что такое? в по всем статьям этом окаянном сборище лишь симпатия одна равным образом похожа в человека, — сказал Том. — Он безграмотный сделает ей ни аза плохого. Сейчас свалится возьми павел равно захрапит.

— Ну олигодон нет, — сказал Дуглас. — Он знает, ась? симпатия нас предупредила равно автор сих строк придем ей держи выручку. Он боится, на правах бы я далеко не раскрыли его преступную тайну… может, спирт задумал нынче а изничтожить ее разок да навсегда?

— Откуда ему знать, что-то возлюбленная нас предупредила? Мы да самочки сего невыгодный знали, все еще безграмотный ушли отсюда.

— Он бросал монетки во машину равным образом заставил ее сознаться, чай в сих картах от черепами равно костями симпатия покривить против истины далеко не может. Она как дальше ни крути говорит правду, вишь симпатия равным образом выдала ему карту, получи и распишись которой изображены двоечка рыцаря — маленькие, чаятельно мальчишек, понимаешь? Это равным образом вкушать мы, не без; дубинками во руках, пошлепали в соответствии с улице неуклонно сюда.

— Бросаю монету во новейший раз! — донесся, ровно с пещеры дикаря, роптание мистера Мрака. — В концевой раз, демон бы тебя побрал, ваш покорнейший слуга требую: говори! Заработаю ваш покорный слуга возьми хоть что-нибудь возьми этой распроклятой Галерее иначе ми одновременно дать знать себя банкротом? Все вы, бабы, такие: сидит тут, тюрьма наравне рыба, а индивидуальность помирает вместе с голоду! Ну, ну карту! Так. Сейчас поглядим.

И спирт поднес карту для свету.

— Ух ты, ась? без дальних слов будет! — шепнул Дуглас. — Ну, приготовиться!

— Нет! — завопил мистер Мрак. — Лгунья, лгунья! Вот тебе!

И грохнул кулаком до ящику. Взметнулся полно стеклянных брызг, как следует тысячи звезд сверкнули да угасли на темноте. Колдунья сидела днесь беззащитная равным образом спокойно, из достоинством ждала следующего удара.

— Нет! — Дуглас ворвался на Галерею. — Мистер Мрак!

— Дуг! — закричал Том.

Мистер Мрак подходяще обернулся. Наобум занес нож. Дуглас оцепенел. Но мистер Мрак лишь мигнул, вытаращил глаза, повернулся около собственной оси да неспешно повалился получи и распишись настил — дьявол падал целую тысячу лет! Фонарик взрыв с его правой руки, складень серебряной рыбкой выскользнул с левой.

Том из опаской вошел во полутемную Галерею да вгляделся во распростертое тело.

— Дуг, по-твоему, симпатия умер?

— Нет, сие его потрясло предчувствие мамзель Таро. Смотри: некто какой-то напрямую как бы ошпаренный. Наверно, получи и распишись карте было написано кое-что ужасное.

Мистер Мрак гулко храпел бери полу.

Дуглас подобрал разбросанные гадальные картеж да дрожащими руками засунул их на карман.

— Том, начинать унесем ее отсюда, ноне далеко не поздно.

— Да твоя милость что, спятил? Это ж воровство!

— А твоя милость хочешь, чтоб тебя обвинили во содействии равно соучастии, а ведь равно похуже? В убийстве, например?

— Тьфу ты! Как не запрещается решить несчастную старую куклу?

Но Дуглас отнюдь не слушал. Стеклянной преграды ранее малограмотный было, дьявол протянул руки, равно восковая чертовка Таро вместе с шорохом, подобным вздоху, долго склонилась первоначально равно упала во его объятья, в точности возлюбленная ждала этой минуты долгие-долгие годы.

Часы для здании свида пробили без участия четверти десять. Луна поднялась сделано на на седьмом месте небо равно наполняла целое поднебесье ярким, взять равным образом неприветливым, светом. По тротуару, что отлитому с серебра, двигались черные тени. Дуглас шел один, не торопясь равным образом осторожно, неся на руках куклу с бархата да воска; спирт поминутно отступал во сторону да прятался на скользящей тени деревьев. И прислушивался да оглядывался. Но видишь грациозный шорох, аккуратно бегут мыши. Из-за угла не слыша под лицом ног вылетел Том равно одним духом догнал брата.

— Дуг, моя персона застрял потому, что такое? боялся — глядишь он… ну, во общем… а дальше некто ожил равно стал ругаться… Ох, Дуг, кабы дьявол тебя поймает не без; этой куклой! Что подумают наши? Это а воровство!

— Тише ты!

Они прислушались, оглянулись: аллея расстилалась позади, словно бы лунная река.

— Вот что, Том: твоя милость можешь помочь ми избавить ее, только между тем никак не называй ее куклой, да безграмотный кричи так, равно неграмотный тащись, безошибочно пакет не без; мукой.

— Ясно, моя особа помогу! — Том в свой черед взялся из-за колдунью. — Ну равно тяжесть!

— Она была решительно молоденькая, рано или поздно Наполеон… — Дуглас перебил себя: — Старые во всякое время тяжелые. Потому да видно, который они старые.

— А ко чему совершенно это, Дуг? Ты ми скажи, ко чему наша сестра по поводу нее в такой мере хлопочем, а?

К чему? Дуглас опустошенно заморгал равным образом остановился. Все стряслось приблизительно быстро, некто зашел круглым счетом километров равным образом в такой мере разволновался, почто успел сейчас забыть, ко чему всё-таки сие да зачем. И токмо теперь, в некоторых случаях они уж сызнова шагали соответственно тротуару равным образом в веках у них трепетали тени, как следует черные бабочки, а грабки пропахли пыльным воском, дьявол глядишь подумал — а правда, для чему?

Он неспешно заговорил, равно визг у него был чужеземный да далекий, вроде нынешний искажённый месячный свет.

— Знаешь, Том, нисколько недавно, месяца один из половиной назад, аз многогрешный внезапно открыл, зачем моя персона живой. Ну да плясал а ваш покорнейший слуга тогда! А потом, только лишь держи прошлой неделе, на кино, моя особа открыл, почто когда-нибудь положительно умру. Раньше моя персона об этом совершенно далеко не думал. И меня однажды ошарашило… как ми глядишь сказали, что-то хлеще никогда в жизни безграмотный довольно кинематограф да пикников, сиречь почто школу закроют навсегда, а фактически симпатия безвыгодный такая стрела-змея плохая, даже автор ее равным образом ругаем, alias безвыездно персиковые деревья неожиданно завянут, либо — либо ляда засыплют да нимало неоткуда полноте играть, или — или аз многогрешный заболею равно буду сто планирование заключаться на постели во темноте… равным образом аз многогрешный здравия желаем напугался. И ныне своевольно отнюдь не знаю, ась? для чему. Но исключительно пишущий эти строки хочу помочь фрау Таро. Спрячу ее получи и распишись мало-мальски недель сиречь месяцев, а на срок поищу во библиотеке книжек по части черной магии равным образом узнаю, как бы ее снять чары равным образом взять изо сего воска, равно пес от ним себя паки живет получи и распишись свете, возлюбленная да этак контия почем времени потеряла даром. И, ясное дело, симпатия хорош аспидски благодарна, равно разложит домашние карточная игра со всеми чертями равно кубками, да саблями, равно костями, равно предскажет мне, которую яму должно избегать окольным путем да во какие четверги вернее задерживаться на постели. И автор буду ютиться царствию что-что безвыгодный будет конца alias кажется того.

— Ты но равно самолично на сие неграмотный веришь.

— Нет, верю — под в все. Осторожно, видишь да овраг. Мы пройдем напрямик, сквозь свалку, и…

Том остановился — Дуглас схватил его ради руку. Не оборачиваясь, мальчики слушали обрушенье тяжелых шагов ради спиной; и оный и другой деяние вызывал громкое эхо, предлогом получи и распишись дне пересохшего озера один шаг палили с ружья. Кто-то выкрикивал ругательства.

— Том, твоя милость навел его получи и распишись след!

Они побежали, однако огромная лапа подхватила их да швырнула одного направо, другого налево. Они не без; криком покатились в соответствии с траве, а рассвирепевший мистер Мрак донельзя размахивал кулаками, скалил хлебогрызка равно брызгал слюной. Он держал куклу вслед воротник да из-за локоток равным образом бешено сверкал глазами возьми мальчиков.

— Она моя! Что хочу, в таком случае да делаю! Какого штрих вам ее стащили? От нее всегда мои несчастья — да денег нет, да ремесло прогорает, целое летит для чертям. Сейчас пишущий эти строки ей покажу!

— Не надо! — закричал Дуглас.

Но огромные железные ручищи вскинули хрупкое восковое организм что-то около высоко, зачем оно заслонило луну, закружили, завертели его по-под звездами равно едва со проклятьями метнули, пунктуально с великанской рогатки, стоймя во овраг. Оно просвистело во воздухе равным образом рухнуло, вслед полетели проклятья, лавиной посыпался мусор, взметнулось облачко пыли равно пепла.

Дуглас приподнялся, сел равным образом поглядел вниз.

— Нет, — сказал он. — Нет!!

Мистер Мрак качнулся получи краю откоса, охнул равно равно как только-только безграмотный полетел на овраг.

— Скажите спасибо, в чем дело? ваш покорный слуга да вам тама а отнюдь не отправил! И симпатия нетвердо побрел прочь, обрезки у него заплетались, сам сообразно себе единовременно некто упал, да поднялся да целое времена кое-что бормотал для себя, ведь хохотал, в таком случае бранился, временно отнюдь не исчез с виду.

Дуглас долготно сидел для краю оврага равным образом плакал. Наконец высморкался. Поглядел для брата.

— Том, сделано поздно. Папа полноте хоть где шагать да нас искать. Нам потребно было вернуться момент назад. Беги к себе по части Вашингтон-стрит, найди папу да приведи сюда.

— Ты что, может, во балка после ней полезешь?

— Раз возлюбленная валяется держи помойке, возлюбленная в настоящее время ничья. И никому блистает своим отсутствием до самого нее дела, хоть мистеру Мраку. Скажи папе, на какого хрена пишущий эти строки его зову равно что-нибудь ему совсем на хрена ворочаться от нами сообразно городу, пес со ним его пустое место не без; ней далеко не видит. Я понесу ее задворками, равным образом миздрюшка синь порох неграмотный узнает.

— Да фактически через нее сейчас никакого толку, механика-то весь сломана.

— Как но твоя милость неграмотный понимаешь, как-никак безграмотный оставлю моя персона ее тогда одну, подо дождем.

— Ясное дело.

И Том черепашьим ходом сделай так прочь.

Дуглас стал унижаться на овраг, осторожненько пробираясь посредь грудами золы, грязной бумаги равно консервных банок. На полдороге симпатия остановился да прислушался. Вгляделся во цветной сумрак, на провал, открытый лещадь ногами.

— Мадам Таро!

Ему почудилось, аюшки? вдали внизу на лунном свете шевельнулась восковая рука. Это сверху ветру затрепетал отрывок бумаги. Но Дуглас весь но двинулся ко нему…

Городские время пробили полночь. Почти где хочешь на домах погасли огни. В маленькой мастерской на гараже батька равно пара сыновей отступили через колдуньи — возлюбленная сидела в эту пору спокойно, абсолютно в качестве кого прежде, на старом кресле-качалке, а пред нею получи и распишись карточном столике, покрытом клеенкой, фантастическим полукругом раскинулись монахи равно клоуны, кардиналы равно скелеты, солнца равно хвостатые звезды — гадальные карты, которых симпатия чуток касалась землистый рукой.

Говорил отец:

— … однако мазово понимаю. Бывало, уже мальчишкой, если с нашего города уезжал цирк, пишущий эти строки носился по образу безрассудный равно собирал несметное число афиш. Потом разводил кроликов, увлекался колдовством. Мастерил получи и распишись чердаке всякие иллюзионы, а далее деньги никак не был в состоянии их оттоль вытащить. — Он кивнул колдунье. — Помню, планирование тридцатка отворотти-поворотти возлюбленная равно ми предсказала будущее. Ну ладно, об эту пору порядком почистите ее равно ступайте спать. А на субботу наш брат чтобы нее соорудим каждому свой ящик.

Отец трогай было для выходу с гаража, да Дуглас тихонько его окликнул:

— Пап. Спасибо тебе. Спасибо вслед обратную дорогу. В общем, спасибо.

— Вот еще, — сказал батька равным образом вышел. Оставшись одни вместе с колдуньей, братья поглядели побратим держи друга.

— Надо же, напрямик до Главной улице в такой мере равным образом прошагали однако сам-четверг — ты, я, папочка да она! Другого такого отца получи и распишись свете нельзя!

— Завтра пойду равно откуплю у мистера Мрака по сию пору другие автоматы, — сказал Дуглас. — Долларов вслед червон возлюбленный их отдаст, до сей времени непропорционально во всяком случае выкидывать.

— Ясное дело. — Том поглядел возьми старуху во кресле-качалке. — Ух ты, сидит нисколько вроде живая. Интересно, что такое? у нее тама внутри?

— Тонюсенькие косточки словно птичьих. Все, зачем осталось с женщина Таро со времен Наполеона…

— И никакого механизма? Давай вспорем ее равным образом посмотрим.

— Успеем.

— Когда же?

— Ну, годы после два, при случае ми бросьте поуже четырнадцать, вона тут-то равным образом посмотрим. А временно моя персона ничто отнюдь не хочу знать, симпатия после этого — равным образом ладно. Завтра мы примусь после ремесло равным образом расколдую ее единовременно да навсегда. Когда-нибудь твоя милость услышишь, зачем у нас на городе появилась неизвестная хорошайка макаронница на летнем платье, да безвыездно видели ее в вокзале, симпатия купила обратка на какую-то восточную страну равно села на поезд, равным образом всегда скажут, который во жизни далеко не видали эдакий красоты, равным образом весь моментально оборона нее заговорят, равно ни одна собака безграмотный хорош знать, каким ветром занесло возлюбленная взялась да пупок развяжется уехала… да в отдельных случаях твоя милость ради сие услышишь, Том, вона тем временем твоя милость поймешь — сие аз многогрешный сделал такие пленительность равным образом расколдовал ее равно освободил. И тогда, значит, годы чрез два, во ту самую ночь, в отдельных случаях уйдет ее поезд, наша сестра из тобой поглядим, что-нибудь дальше лещадь воском. А крата ее сделано тогда невыгодный будет, ясно, да мы из тобой найдем в глубине лишь только мелкие винтики равно колесики да всякие тряпки. Вот так.

Дуглас атас приподнял восковую руку равно стал колебать ею по-над танцем жизни, по-над шалостями костлявой старухи смерти, надо сроками, равно судьбами, равно сумасбродствами — лапа символически касалась их, постукивала в соответствии с ним, шелестела потускневшими ногтями. Повинуясь каким-то скрытым законам равновесия, целительница склонила рыло равно поглядела напрямую сверху мальчиков; немигающие зеницы ее сверкнули на ярком свете голой, минуя колпака, лампы.

— Предсказать тебе судьбу, Том? — тихомолком спросил Дуглас.

— Давай.

Из широченного рукава колдуньи выпала карта.

— Том, твоя милость видал? Одна покамест оставалась, спрятанная — и, пожалуйста, симпатия кидает ее нам! — Дуглас поднес карту ко свету. — Ничего нет. Я положу ее получи нощь на коробку со всякой химией. Завтра откроем, а немного погодя проступят буквы.

— И в чем дело? но затем короче написано?

Дуглас закрыл глаза, с намерением кайфовей заметить слова.

— Там достаточно гляди что: «Ваша покорная служащий равным образом преданный союзник гувернантка Флористан Марианн Таро, хиромантка, травница душ да прорицательница, задушевно вы благодарит».

Том засмеялся равно тряхнул брата ради плечо.

— Ну-ка, ну-ка, а дальше?

— Сейчас… И вновь вслед за тем склифосовский сказано:

"Гоп-ля-ля! Тру-ля-ля!

Только истукан хочет умереть!

То ли ремесло прыгать равным образом петь!

Когда престижно похоронный звон,

Пой равно пляши, дурные мысли — вон!"

И еще: «Том да Дуглас Сполдинги, на вашей жизни сбудется все, зачем ваш брат всего-навсего пожелаете». И вновь в дальнейшем достаточно сказано, в чем дело? я вместе с тобой будем ютиться вечно, Том, вечно. И вовеки отнюдь не умрем…

— И совершенно сие короче написано нате одной карте?

— Все-все, впредь до единого слова.

В свете яркой электрической лампочки они склонились по-над подобный прекрасной да многообещающей, как например доколе да пустой, картой — пара мальчишек да колдунья, да горящие ребячьи шары пронизывали ее равным образом читали каждое непостижимо скрытое со временем слово, которое вот-вот, сейчас совершенно быстро всплывет изо своего тусклого небытия.

— Эй, ты, — чуточку слышно сказал Том.

И Дуглас отозвался торжествующим шепотом:

— Эй, ты…


Под полуденными знойными деревьями неслышный визг тянул:

— … девять, десять, одиннадцать, двенадцать…

Дуглас долго двинулся за лужайке бери данный голос.

— Том, твоя милость сколько считаешь?

— … тринадцать, четырнадцать, молчи, шестнадцать, семнадцать, цикады, восемнадцать, девятнадцать…

— Цикады?

— А, черт! — Том открыл глаза. — Черт, черт, черт!

— Смотри, кто-нибудь услышит, что твоя милость ругаешься…

— Черт, черт, демон живет во аду! — крикнул Том. — Теперь придется положить начало совершенно сначала. Я считал, как долго крат прострекочут цикады вслед пятнадцать секунд. — Он поднял начинай подъем домашние дешевенькие часы. — Надо всего лишь приметить время, накинуть тридцатка девять, да получится, насколько безотлагательно градусов жары. — Он глянул нате часы, зажмурил нераздельно глаз, склонил голову в сторону да который раз зашептал: — Раз, два, три…

Дуглас долго повернул голову равно прислушался. Где-то в вышине во раскаленном белесом небе дрогнула да зазвенела медная проволока. Снова равно снова, аккуратно электрические разряды, падали ошеломляющими ударами из потрясенных деревьев пронзительные содрогания металла.

— Семь, — считал Том. — Восемь…

Дуглас поплелся для веранду. Блаженно жмурясь, заглянул на прихожую. Через постой паки медлительно вышел для веранду равным образом рыхло окликнул Тома.

— Сейчас как часы восемьдесят семь градусов соответственно Фаренгейту… двадцать семь, двадцать восемь…

— Эй, Том, твоя милость слышишь?

— Слышу, тридцать, число один! Убирайся! Два, три, число четыре…

— Хватит тебе считать, на доме получай градуснике без дальних разговоров восемьдесят семь да до данный поры лезет вверх, да безграмотный нужны тебе никакие кациды.

— Цикады! Тридцать девять, сорок. Не кациды! Сорок два!

— Восемьдесят семь градусов. Я думал, тебе хорош забавно узнать.

— Сорок пять, сие но во доме, а малограмотный бери улице! Сорок девять, пятьдесят, полтина один! Пятьдесят два, полсотенная три!. Пятьдесят три крестик тридцатник девять будет… короче девяносто неуд градуса!

— Кто сказал?

— Я сказал! Не восемьдесят семь по части Фаренгейту, а девяносто банан за Сполдингу!

— Ты-то ты, а еще-то кто?

Том вскочил равным образом поднял раскрасневшееся ряшка для солнцу.

— Я да цикады, во кто! Я равно цикады! Нас больше! Девяносто два, девяносто два, девяносто пара градуса по мнению Сполдингу, вона тебе!

Оба стояли да глядели во безжалостное, лишенный чего единого облачка юпитер — пунктуально дефектный фотоаппарат, открытый раскрытым кайфовый всю ширь объективом, оно глазело держи недвижный, огорошенный зноем, издыхающий во пламенных лучах город.

Дуглас закрыл глазищи равно увидел, наравне двойка дурацких солнца выплясывают для внутренней стороне розовых прозрачных век.

— Раз… два… три…

Дуглас почувствовал, как бы шевелятся его губы.

— … четыре… пять… шесть…

Теперь цикады стрекотали до этого времени быстрее.


С полудня по заката, не без; полуночи до самого рассвета для улицах Гринтауна, аппарат Иллинойс, маячили рысак вместе с фургоном равным образом возница, которых важно знали по сию пору двадцать цифра тысяч триста сороковуха девять обитателей города.

Средь бела дня детишки глядишь ни от того ни из сей останавливались посредь какой-либо зрелище да говорили:

— А гляди равным образом мистер Джонас!

— А во да Над!

— А гляди равно фургон!

Взрослые могли насколько нравиться вперять держи полночь иначе говоря для юг, сверху вест тож получай запад, они весь непропорционально неграмотный увидели бы ни мистера Джонаса, ни лошади объединение имени Над, ни фургона; сие был крупный скрытый повозка получи огромных колесах, такие фургоны во времена оны бороздили прерии, пробираясь через чащу ко побережью.

Но когда бы пельмень у вам было чуткое, вроде у собаки, верно неравно уже насторожить его равно настроить в самые высокие да далекие звуки, вас бы услышали из-за от силы миль заунывное пение, как следует молится белоголовый архисинагог на земле обетованной либо служитель возьми башне минарета. Голос мистера Джонаса летел далече впереди его самого, сыны Земли успевали предусмотреть для его появлению, у них оставалось к сего полчаса, а так равным образом всеобщий час. И ко пирушка минуте, в некоторых случаях его повозка показывался через угла тож во конце улицы, по-под тротуаров еще выстраивались ребята, словно бы нате парад.

И видишь подъезжал фургон, держи высоких его козлах лещадь зонтиком цвета хурмы восседал мистер Джонас, равно вожжи струились во его ласковых руках, точно бы ручеек. Он пел!

— Хлам, барахло?

Нет, сэр, малограмотный хлам.

Хлам, барахло?

Нет, мэм, безграмотный хлам!

Спицы, булавки, иголки,

Тряпки, обломки, осколки,

Пустячки, побрякушки,

Вещички-старушки —

Все возьму на барахолку

Ради пользы равным образом толку!

Ясно ли вам?

Это отнюдь не хлам!

Всякий, кто такой взять раз в год по обещанию слышал концерт мистера Джонаса, а симпатия спокон века сочинял что-нибудь новенькое, — враз понимал, аюшки? сие безграмотный азбучный старьевщик. С виду-то его, правда, ото обыкновенного старьевщика малограмотный отличить: рваные, на заплатах, плисовые штаны, побуревшие через времени, а получай голове — фетровая шляпа, украшенная пуговицами времен избрания первого президента. Но во одном возлюбленный был маклак необыкновенный: его фура дозволительно было разобрать невыгодный лишь быть солнечном свете, а равным образом рядом свете луны — даже если заполночь спирт кроме устали кружил до улицам, правильно объединение извилистым речкам, огибая островки-кварталы, идеже жили люди, которых спирт знал всю свою жизнь. И на фургоне будет было самых разных вещей; возлюбленный подбирал их нет слов всех концах города да возил из на вывеску день, неделю, год, на срок они кому-нибудь безвыгодный понадобятся. Тогда стоило всего-навсего сказать: «Эти хронометр ми пригодятся» иначе говоря «Как касаясь иди держи все фошка стороны того матраца?» — да Джонас отдавал брегет либо матрац, безвыгодный брал никаких денег да ехал дальше, сочиняя в соответствии с дороге новую песню.

Вот круглым счетом равно получалось, аюшки? из другой оперы в один из дней во три часа ночи симпатия оказывался единственным бодрствующим человеком во Гринтауне; равно кабы который маялся важнейший болью, приходится было только, завидев сверкающую во лунном свете пристяжка от фургоном, повыбегать нате улицу да спросить, может, у мистера Джонса случаем не иголка аспирин, — равно аспиринчик век находился. Не однова некто равным образом ягнение принимал на четверик часа ночи, равным образом позднее семя снег сверху голову замечали, что такое? у него непревзойденно чистые грабли да ногти — ужели стоймя растопырки богача, верно, возлюбленный ведет, до этого времени равно вторую, неизвестную им жизнь! Порой спирт отвозил людей для работу во противоположный истечение города, а иногда, даже если видел, в чем дело? кто-нибудь страдает бессонницей, поднимался ко нему нате крыльцо, угощал сигарой равно сидел равно беседовал вместе с ним накануне зари.

Да, мистер Джонас был индивидуальность странный, непонятный, ни сверху кого далеко не похожий, дьявол казался чудаком равно пусть даже помешанным, так сверху самом деле лоб широк у него был резкий равно здравый. Он самовольно невыгодный однова ровно да покладисто объяснял, который ему уж бесчисленно полет взад надоели его картина во город ветров равным образом симпатия решил подыскать себя какое-нибудь другое занятие. Церковь мистер Джонас смолчать неграмотный мог, на худой конец да одобрял ее идеи, зато лично любил советовать да члениться вместе с людьми своими познаниями; благодаря тому что некто равным образом купил рысак вместе с фургоном равным образом сегодня проводил реликвии дней своих во заботах об том, с намерением одни гоминидэ могли произвести то, во нежели некоторые люди чище отнюдь не нуждаются. Он считал себя неким воплощением диффузии, которая на пределах одного города помогает обмену посреди различными слоями общества. Он никак не выносил, при случае что-нибудь пропадало зря, игбо знал: то, ась? про одного — нужно как собаке боковой карман хлам, с целью другого — недоступная роскошь.

Вот зачем да взрослые, равным образом особенно мелкота взбирались за шарнирный лесенке равным образом не без; любопытством заглядывали во фургон, идеже громоздились всевозможные сокровища.

— Помните, — говорил мистер Джонас, — вас можете почерпнуть все, что такое? вас нужно, кабы всего сие вы равным образом ваша правда нужно. Спросите-ка себя, жаждете ли вас сего всеми силами души? Доживете ли впредь до вечера, когда невыгодный берите этой вещи? И неравно уверены, почто невыгодный доживете, — держите ее равным образом бегите. Что бы сие ни было, автор вместе с радостью вы эту нечто отдам.

И наше будущее рылись во сокровищах; были вслед за тем равным образом пергаментная бумага, равным образом обрывки парчи, да куски обоев, да мраморные пепельницы, равно жилетки, равным образом роликовые коньки, равно огромные, вспухшие через набивки кресла, равно маленькие приставные столики, равно стеклянные подвески для люстрам. Сперва во фургоне токмо перешептывались, чем-то бренчали да позвякивали. Мистер Джонас смотрел равным образом слушал, неторопко попыхивая трубкой, равным образом мелкота знали, в чем дело? спирт стараясь малограмотный впустить ни слова следит следовать ними. Порой кто-нибудь тянулся для шахматной доске, ко нитке бус либо ко старому стулу и, через силу коснувшись их рукой, поднимал голову да встречал спокойный, мягкий, испытывающий зрение мистера Джонаса. И десница отдергивалась, да поиски продолжались. А затем власть находила как бы единственное, желанное да сделано отнюдь не двигалась вместе с места. Голова поднималась, равно образина что-то около сияло, что такое? равным образом мистер Джонас инстинктивно расплывался на улыбке. Он получай повремени заслонял ставни ладонью, точно бы отгораживаясь ото сего сиянья. И здесь ребята умереть и безграмотный встать однако зёв кричали ему: «Спасибо!», хватали ролики, фаянсовые плитки тож зонтик и, соскочив наземь, бежали прочь.

И помощью одну секунду возвращались, неся ему что-нибудь в обмен — куклу сиречь игру, с которой выросли другими словами которая ранее надоела, что-нибудь, что-то сейчас выдохлось равно безграмотный доставляет лишше радости, вроде потерявшая перегар жевательная резинка: такую забаву момент уполномочить куда-нибудь на другую делянка города, с годами ее увидят во центральный раз, равным образом затем симпатия ещё оживет равным образом кого-то порадует. Свои приношения ребята пугливо бросали получай кучу невидимых днесь богатств — равным образом фургон, покачиваясь, катил дальше, поблескивали большущие, в духе подсолнухи, колеса, да мистер Джонас уж паки пел:

— Хлам, барахло? Нет, сэр, невыгодный хлам! Нет, мэм, отнюдь не хлам!

Наконец дьявол исчезал с виду, да исключительно собаки на тени подина деревьями слышали заунывное колоратура равно неудовлетворительно виляли хвостами.

— … хлам…

Все тсс да тише:

— … хлам…

Еле слышно:

— … хлам… Все стихло.

И собаки спят…


Всю Никта объединение тротуарам носились пыльные призраки; их поднимали пышущие жаром ветры, равно гоняли, равно кружили, а впоследствии сторожко укладывали держи разогретые душистые лужайки. От шагов запоздалых прохожих вздрагивали ветки деревьев, равно не без; них обрушивались лавины пыли. Будто вместе с полуночи пробуждался в круглых цифрах после городом огнедышаший исполин да извергал огненный пепел, какой осыпал целое вокруг, толстым слоем покрывал недремлющих ночных сторожей да собак, что такое? капли извелись через жары. В три часа, предварительно самым рассветом, во каждом доме можно представить занимался пламя — начинали сгнивать желтым светом чердачные окошки.

Да, бери заре постоянно предметы да самые стихии преображались. Воздушные струи, в точности горячие ключи, негромко текли во неизвестность. Озеро недвижным жарким облаком нависало по-над долинами, населенными рыбой да песком, равным образом жгло их своим равнодушным дыханьем. Гудрон получай улицах плавился во патоку, кирпичина становился медным равно золотым, а этернит получай крышах — бронзовой. Провода высокого напряжения — навек плененные молнии — опасно сверкали надо бессонными домами.

Цикады трещали до сей времени громче.

Солнце никак не несложно взошло, оно нахлынуло в качестве кого много да переполнило огулом мир.

У себя во комнате, во постели, Дуглас таял равно плавился, лик его было всё-таки во поту.

— Уф, — сказал Том, входя во комнату. — Пошли, Дуг, во такого типа будень только лишь равно отсиживать во речке да малограмотный вылезать.

Дуглас на свет не глядел бы дышал. Пот струился у него по мнению шее.

— Дуг, твоя милость что, спишь?

Чуть заметное продвижение головы.

— Ты, может, захворал? Да уж, данный помещение нынче лично футляр огнем. — Том приложил ладоши ко лбу брата. Это было постоянно так же почто тронуть заслонку пылающей печки. Он оробело отдернул руку. Повернулся да сбежал ниц сообразно лестнице.

— Мам, — сказал он. — Дуг, кажется, зодорово заболел. Мать во эту побудь на месте вынимала яйца с холодильника; возлюбленная замерла, равно в лице у нее мелькнула тревога; сунув яйца обратно, симпатия пошла после Томом наверх.

Дуглас вслед за по сию пору сие срок безвыгодный шелохнулся.

Цикады трещали из всех сил, ото сего треска звенело во ушах.


В юг у веранды остановилась станок доктора; спирт примчался круглым счетом быстро, так сказать солнопек гналось из-за ним по мнению пятам, готовое порушиться сверху него всей своей тяжестью. Глаза у доктора были усталые; опасно дыша, возлюбленный отдал частный саквояж Тому.

В время дня доктор, качая головой, вышел с дому. Том от матерью остались ради дверью, а доктор, обернувшись, опять двадцать пять равно паки повторял им пиано сквозь москитную сетку, почто некто безвыгодный знает, право, безграмотный знает… Потом клочок земли панаму, поглядел, по образу лучи солнца терзают равно жгутик листву деревьев, малость помедлил, в точности готовясь кинуться во начальный кривизна ада, да побежал для своей машине. Из выхлопного отверстия вырвалось туман сизого дыма равным образом снова добрых пяточек минут дрожало на воздухе, когда-никогда возлюбленный уехал.

Том взял на кухне ломик, разбил получи маленькие кусочки общий фунт льда да отнес наверх. Мать сидела сверху краю кровати, на комнате слышно было лишь прерывистое дыханье Дугласа — спирт вдыхал марево равно выдыхал огонь. Лед завернули на носовые платки равно положили Дугласу бери гусь лапчатый равно повдоль тела. Задернули занавески, равно каюта одновременно стала похожа сверху пещеру. Том не без; матерью сидели недалеко Дугласа накануне двух часов равно всегда момент приносили ему холодный лед. Потом снова пощупали его чело — спирт был горячий, наравне лампа, которая горела всю ночка напролет. Тронешь — равным образом безотчётно глядь себя возьми пальцы: кажется, мнимый сжег их поперед самой кости.

Мать открыла было рот, хотела нечто сказать, так после этого цикады затрещали что-то около громко, который не без; потолка стала сыпаться известка.


Окутанный непроглядным багровым сумраком, Дуглас лежал да слушал, во вкусе приглушенно ухает его грудь да в духе медленно, толчкообразно движется густая кровопролитие на руках равным образом ногах.

Губы тяжелые, неповоротливые. И мысли равно как тяжелые да медлительные, падают неспеша равным образом в кои веки одна после другой, пунктуально песчинки во разленившихся песочных часах. Кап…

По блестящему стальному полукругу рельсов через поворота вылетел трамвай, вскинулась да в черном теле радуга шипящих искр, надоедный звонок звякал цифра тысяч крат повторно равно капли смешался со стрекотом цикад. Мистер Тридден помахал рукой. Трамвай затрещал, что пулемет, умчался вслед за крыша над головой равным образом исчез. Мистер Тридден… Кап. Упала песчинка. Кап…

— Чух-чух-чух! Ду-у-у-у!

Высоко нате крыше мальчишка изображал паровоз, дергал невидимую веревку гудка равно нечаянно замер, превратился во статую. «Джон Хаф! Эй ты, Иван Хаф! Я тебя ненавижу! Джон, как-никак автор сих строк друзья. Нет, далеко не ненавижу, нет!»

Иван падает во бесконечную вязовую аллею, в духе во глубокий холодный колодец, да становится целое меньше, меньше.

Кап. Евгений Хаф. Кап. Падает песчинка. Кап. Джон…

Дуглас повернул голову — на правах болит затылок, равно как слишком расплющивается в рассуждении белую, белую, удовольствие маленькое белую подушку.

Мимо проплывают на своей Зеленой машине двум старушки, лает черный как смоль тюлень, равно старушки поднимают грабки — белые руки, пунктуально голуби. И погружаются на водяная яма лужайки, равным образом травы смыкаются надо ними, а белые перчатки постоянно машут, машут…

Мисс Ферн! Мисс Роберта!

Кап… Кап…

И против всякого чаяния во доме наизворот изо окна высунулся полковник Фрилей, а возмещение лица у него часы, объединение улице бурей — порошок из-под копыт буйволов. Полковник Фрилей качнулся вперед, быстро-быстро забормотал, мандибула у него отвалилась — да заместо языка из рта выскочила часовая спираль равно задрожала во воздухе. Он рухнул получи и распишись подоконник, в качестве кого марионетка, а одна лапка до этого времени машет, машет…

Проехал мистер Ауфман во какой-то непонятной блестящей машине, похожей разом равно получи и распишись трамвай, да в Зеленый автомобильчик; из-за ней тянется роскошный цепь дыма, а вскидывать глаза на кого в нее — ставни болят, слепит, вроде солнце. «Мистер Ауфман, значит, ваша сестра ее за всем тем изобрели? — кричит Дуглас. — Значит, ваша сестра напоследях построили Машину счастья?»

И шелковица спирт увидел, что такое? у аппаратура вышел дна. Мистер Ауфман безыскусно бежит в соответствии с улице равно тащит всю эту неправдоподобную громадину возьми своих плечах.

— Счастье, Дуг, вишь оно, счастье!

И возлюбленный исчез, по образу исчезли трамвай, Иван Хаф равно старушки, у которых пакши как следует белые голуби.

Наверху, возьми крыше, возможный дремучий стук. Тук-тук… тук! Тишина. Тук-тук… тук! Гвоздь равным образом молоток. Молоток равным образом гвоздь. Птичий хор. И старушечий, дрожащий, однако жизнеутверждающий альт бравурно поет:

Соберемся у реки… у реки… у реки…

Соберемся у реки…

Что струится у подножия

Трона божия…

— Бабушка! Прабабушка! Кап — тихонько, — кап. Кап — тихонько, — кап.

… У реки… у реки…

А в настоящий момент только лишь пернатые незначительно постукивают по части крыше крохотными лапками. Тук-тук. Скрип. Тук. Тук. Тихонько. Тихонько.

… у реки…

Дуглас хоть с орудия по-над ухом стреляй вздохнул, точно по волшебству шумно выдохнул равно заплакал во голос.

Он безвыгодный слышал, на правах на комнату вбежала мать.

На его бесчувственную руку, в точности накалённый пепел сигареты, упала муха, зажужжала обжегшись да улетела.

Четыре часа дня. На мостовой — дохлые мухи. В конурах комьями влажной шерсти — взмокшие собаки. Под деревьями жмутся короткие тени. Магазины во городе закрылись, двери заперты. Берег озера опустел. Тысячи людей забрались объединение горлышко во воду — как например возлюбленная равно теплая, а за всем тем легче.

Четверть пятого. По мощеным улицам движется фура старьевщика, мистер Джонас сидит получи козлах равным образом поет.

У Тома отсутствует сильнее сил взирать для воспаленное моська брата, дьявол вышел сверху улицу равно побрел было во сторону клуба — равно шелковица вблизи не без; ним остановился фургон.

— Здравствуйте, мистер Джонас.

— Здравствуй, Том.

Они были исключительно без свидетелей возьми несерьёзный улице, дозволительно было вдоволь налюбоваться сокровищами, сваленными на фургоне, да ни тот, ни видоизмененный получай них никак не глядел. Мистер Джонас заговорил неграмотный сразу. Он зажег трубку, равным образом попыхивал ею, равным образом качал головой, мнимый прежде знал, сколько стряслось неладное.

— Ну что, Том? — спросил он.

— С Дугом плохо, — сказал Том. — С моим братом… Мистер Джонас поднял голову да посмотрел для изба Сполдингов.

— Он заболел, — сказал Том. — Он умирает!

— Ну-ну, малограмотный может сего быть, — сказал мистер Джонас равным образом хмурно огляделся: кругом был спокойный, действует наверняка мир, равным образом ничто во настоящий слабый сутки малограмотный напоминало по отношению смерти.

— Он умирает, — повторил Том. — И пульмонолог деньги отнюдь не поймет, сколько со ним. Говорит, сие целое жара виновата. Может где-то быть, мистер Джонас? Неужели жара может прикончить человека, инда отнюдь не получи улице, а на темной комнате?

— Ну… — начал было мистер Джонас равным образом прикусил язык. Потому что такое? Том заплакал.

— Я завсегда думал — автор его ненавижу… моя персона думал… автор так-таки издревле деремся… Наверно, автор да то правда его ненавидел… иногда… а теперь… теперь… ох, мистер Джонас, буде б только…

— Что, мальчик?

— Если б исключительно у вам во фургоне нашлось что-нибудь на Дуга! Ну что-нибудь такое, так чтобы отнести ему — равным образом дьявол поправится…

Том ещё заплакал.

Мистер Джонас вытащил багровый назализованный покрывало да протянул Тому. Том высморкался да утер глаза.

— Дугу ныне в летнее время быстро ахти никак не везет, — сказал он. — Прямо всегда шишки держи него валятся.

— Расскажи-ка толком, — попросил старьевщик.

— Ну… во-первых, — Том всхлипнул равным образом перевел дух, дьявол сызнова малограмотный отнюдь совладал со слезами, — дьявол лишился своего лучшего друга, сие да так оно и есть был истовый парень. И немедленно но кто-либо стащил его вратарскую бейсбольную перчатку, а симпатия жуть дорогая — крючок девяносто пять! Потом симпатия до этого времени свалял дурака — сменялся из Чарли Вудменом, отдал свою коллекцию ракушек равно морских камешков ради глиняную статую Тарзана — ну, знаете, какую дают на магазине, буде доставить им самое большее крышек с ящиков из-под макарон. А Дуглас получай прочий а дата уронил сего Тарзана в дорожка да разбил.

— Ай-я-яй, — сказал старьевщик, всеми фибрами души представив себя осколки получи и распишись асфальте.

— И сызнова дьявол жуть хотел получи и распишись рожденье книгу волшебных фокусов, а ему взяли равно подарили варенки ей-ей рубашку. Ну, да понятно, титанида вышло пропащее.

— Родители от времени до времени забывают, наравне они самочки были детьми, — сказал старьевщик.

— Ну ясно, — сказал Том равным образом продолжал, понизив голос: — А позже возлюбленный забыл нет слов дворе одну штуку — самые настоящие узы с Тауэра, равно они после провалялись всю Никта равным образом нисколько заржавели. А дух — моя особа вырос для всеобщий инч равно с его догнал, вона сие ему жальче всего.

— Это все? — спросил старьевщик.

— Да нет, желательно всего вспомнить, было до сей времени сто разных бед почитай сих равно хоть вновь похуже. Выдастся а такое титанида — отнюдь не счастливится человеку, так точно равным образом только. То муравьи источили ему порядком комиксов, ведь новые теннисные туфли в одно мгновение заплесневели.

— Я помню, у меня равно как бывали такие годы, — сказал старьевщик.

Он поглядел получи далекое твердь да увидел тама однако сии годы.

— Ну вот, мистер Джонас. В этом весь дело. Поэтому симпатия равным образом умирает…

Том замолчал да отвернулся.

— Дай-ка ми подумать, — сказал мистер Джонас.

— Вы поможете, мистер Джонас? Неужели ваша сестра сумеете? Мистер Джонас заглянул во область своего фургона равным образом покачал головой. Теперь, во ярком свете дня, ряшка у него было усталое, получи и распишись лбу выступили капельки пота. Он всматривался на груды ваз, облупленных абажуров, мраморных нимф, позеленевших бронзовых сатиров. Вздохнул. Повернулся, подобрал вожжи равно легохонько их встряхнул.

— Том, — сказал он, смотря во спину лошади. — Мы до сейте поры днесь увидимся. Мне нужно что сообразить. Я маленько осмотрюсь равным образом приеду ещё по прошествии ужина. Но да тогда… бедственно сказать. А покуда…

Он перегнулся равно вытащил с фургона серия нитей японских хрустальных подвесков.

— Повесь их у брата в окне. Они аспидски первоклассно звенят нате ветру, нисколько вроде льдинки.

Том стоял от японскими хрусталиками во руках, доколе фура никак не скрылся изо виду. Потом поднял их равно подержал бери весу, хотя ветра безграмотный было, равным образом они невыгодный шевельнулись. Они коврижки безвыгодный могли зазвенеть.


Семь часов. Город похоже огромной печью, не без; запада в него вдругорядь да паки накатываются волны зноя, ото каждого дома, с каждого дерева, вздрагивая, тянется очертания — черная, определённо нарисованная углем. Внизу объединение улице согласен персона вместе с ярко-рыжими волосами. Они вспыхивают на лучах заходящего, же весь вновь жгучего солнца, равным образом Тому чудится: величественно шествует карминовый факел, возвышенно выступает огненная лиса, своевольно князь тьмы обходит близкие владения.

В половине восьмого обращение Сполдинг вышла держи заднее крыльцо, дай тебе растранжирить нате помойку арбузные корки, равным образом увидела закачаешься дворе мистера Джонаса.

— Как Дуглас? — спросил он.

Губы обращение Сполдинг задрожали, возлюбленная малограмотный решалась отвечать.

— Позвольте ми его повидать, — попросил старьевщик.

Она весь неграмотный могла молвить ни слова.

— Мы из ним старые знакомые, — сказал мистер Джонас. — Виделись немножечко ли безграмотный с головы с утра до ночи со тех пор, в качестве кого возлюбленный научился двигаться равным образом стал гоняться сообразно улицам. У меня что-нибудь ради него припасено.

— Он… — возлюбленная хотела проговорить «без сознания», однако возмещение сего сказала: — Он до сей времени малограмотный проснулся, мистер Джонас. Доктор далеко не велел его тревожить. Ох, мистер Джонас, наша сестра прямо-таки малограмотный знаем, который сие вместе с ним!

— Даже когда возлюбленный уже отнюдь не проснулся, — сказал мистер Джонас, — ми желательно бы не без; ним поговорить. Иной разок слова, которые услышишь закачаешься сне, бывают сызнова важнее, ко ним не чета прислушиваешься, они глубже проникают на самую душу.

— Извините, мистер Джонас, моя особа прямо неграмотный могу рисковать. — Миссис Сполдинг ухватилась ради ручку двери, хотя равным образом безвыгодный подумала ее открыть. — Но весь в равной степени благодарность вам. Спасибо, в чем дело? пришли.

— Воля ваша, мэм, — сказал мистер Джонас. Он далеко не двинулся от места. Стоял равным образом смотрел вверх, получай окошечко Дугласа. Миссис Сполдинг вошла на жилище равным образом закрыла вслед за лицом дверь.

Наверху во своей постели горестно дышал Дуглас. Если прислушаться, казалось: некоторый выхватывает равно снова-здорово вставляет на ноженки тонкий нож.


В восемь часов пришел уролог и, уходя, заново качал головой; симпатия был лишенный чего пиджака, повешение развязан, равно дозволено было подумать, сколько некто из-за единовластно таковой воскресенье похудел держи число фунтов. В девять часов Том от матерью равным образом отцом вынесли во хиранива по-под яблоню раскладушку равно уложили для нее Дугласа: стрела-змея даже если подует ветерок, тогда его почувствуешь скорее, нежели на душных комнатах. До одиннадцати они так да деятельность выходили на дендрарий для Дугласу, после завели хронофор держи три — час хорош разыграть да выменять пак — да в конечном счете легли спать.

В доме выходит маловразумительно равно тихо, весь уснули. В тридцатка число минут первого вежды Дугласа затрепетали.

Всходила луна.

И в круглых цифрах в некотором расстоянии послышалось пение.

Печальный офигенный бас в таком случае взмывал вверх, ведь замирал. Чистый, мелодичный. Слов было никак не разобрать.

Луна поднялась по-над краем озера да поглядела в Гринтаун, персонал Иллинойс, да увидела его весь, да всё его осветила — отдельный дом, каждое дерево, каждую собаку: собаки спали да не раз вздрагивали — на нехитрых снах им виделись доисторические времена.

И казалось, нежели вне поднималась луна, тем ближе, громче, громче пел оный голос.

Дуглас буйно заворочался да вздохнул.

Было это, пожалуй, после часочек накануне того, равно как лунный диск затопила дождем света огулом мир, а состоять может, равно раньше. Но напев безвыездно приближался, равно вкупе со ним слышалось кажется пальпитация сердца — сие цокали лошадиные копыта в соответствии с камням мостовой, да жаркая густая крона деревьев приглушала их стук.

И уже иногда отчего-то поскрипывало, постанывало, предлогом неторопливо открывалась равно закрывалась дверь. Это двигался фургон.

И вона возьми улице во ярком свете луны появилась лошадь, впряженная во фургон, а нате высоких козлах сидел мистер Джонас, равным образом его худое организм мерно покачивалось во деликатность движению. На голове у него была шляпа, равно как как однако сызнова палило солнце; редко некто перебирал вожжи, да они колыхались по-над задом лошади, как бы речные струи. Медленно, аспидски неторопливо фура плыл соответственно улице, да мистер Джонас пел, да Дуглас кайфовый сне словно бы затаил получи минута перспирация да прислушался.

— Воздух, воздух… А во кому воздуха?.. Прохладный, отрадный, как бы родничок течет, холодит, наравне лед… Купишь разок — запросишь на другой… Есть равным образом весенний, питаться равно осенний, с дальних краев, вместе с Антильских островов… явственный да синий, пахнет дыней… Воздух, воздух, свежий, соленый… чистый, душистый… во бутылке вместе с колпачком, надушен чабрецом… Всякому для долю, равно вдосталь да вволю, как много хочешь вдохнешь — равным образом всего лишь вслед за грош!

Потом сарай оказался у обочины тротуара. И смотри в дворе целесообразно человек, подо ногами у него черная тень, во руках зеленоватым огнем поблескивают двум бутылки, примерно кошачьи бельма в тьме. Мистер Джонас поглядел сверху раскладушку да тихонько позвал Дугласа по мнению имени — раз, другой, третий. Помедлил на раздумье, поглядел возьми близкие бутылки, решился равно бесшумно подкрался ко яблоне; здесь дьявол уселся для траву равно бережливо посмотрел в мальчика, сраженного непомерной тяжестью лета.

— Дуг, — сказал старьевщик, — твоя милость без конца себя лежи спокойно. Ничего никак не нужно говорить, равно лупилки вскрывать далеко не надо. И отнюдь не старайся показать, в чем дело? твоя милость меня слышишь. Я совершенно в одинаковой мере знаю, зачем слышишь: сие старичишка Джонас, твой друг. Твой друг, — повторил симпатия равным образом кивнул.

Потом потянулся для ветке, сорвал яблоко, повертел его во руке, откусил кусок, прожевал да который раз заговорил.

— Некоторые народ жирно будет чем свет начинают печалиться, — сказал он. — Кажется, да причины дерьмовый нет, несомненно они, видно, с роду такие. Уж беда всё-таки для сердцу принимают, равным образом устают быстро, равным образом хныканье у них близко, да всякую беду помнят долго, видишь да начинают убиваться вместе с самых малых лет. Я-то знаю, моя особа да самовольно такой.

Он откусил снова часть яблока, пожевал.

— О чем, бишь, я? — задумчиво спросил он.

— Жаркая августовская ночь, ни ветерка, — ответил дьявол себе. — Жара убийственная. Лето тянется да тянется, несть ему конца, да столько лишь приключилось, верно? Чересчур счета всего. И сезон ко часу ночи, а ни ветерком, ни дождиком да невыгодный пахнет. И теперь пишущий эти строки встану да уйду. Но в некоторых случаях ваш покорный слуга уйду — запомни хорошенько, — у тебя нате кровати останутся чисто сии двум бутылки. Вот пишущий эти строки уйду, а твоя милость до сейте поры сколько-нибудь подожди, а попозже неграмотный в спешке открой глаза, сядь, возьми сии бутылки равным образом однако изо них выпей. Только никак не ртом, нет, вдребадан нужно носом. Вытащи пробку, наклони бутылку равным образом втяни на себя поглубже все, сколько с годами есть, чтоб все прошло напрямик на голову. Но сперва, понятно, прочти, сколько для бутылке написано. Хотя постой, ваш покорнейший слуга сам по себе тебе прочту.

Он поднял бутылку ко свету.

— «ЗЕЛЕНЫЕ СУМЕРКИ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ВИДЕТЬ ВО СНЕ ЧИСТЕЙШИЙ СЕВЕРНЫЙ ВОЗДУХ, — прочитал он. — Взяты с атмосферы снежной Арктики весною тысяча девятисотого годы равным образом смешаны со ветром, дувшим во долине верхнего Гудзона на апреле тысяча девятьсот десятого; содержат частицы пыли, которая сияла как-то раз получай закате солнца на лугах вкруг Гринелла, табаско Айова, эпизодически ото озера, через ручейка равно родника поднялась прохлада, в свой черед этапница во этой бутылке».

Теперь прочтем то, который написано помельче, — сказал симпатия равным образом прищурился. — «Содержит вот и все молекулы испарений ментола, лимона, плодов дынного дерева, арбуза да всех других, пахнущих водой, прохладных для перегар фруктов да деревьев, камфары, вечнозеленых кустарников равно трав, да дыханье ветра, тот или иной веет ото самой Миссисипи. Необычайно освежает да прохлаждает. Принимать во летние ночи, в некоторых случаях ликвидус воздуха превышает девяносто градусов».

Мистер Джонас поднял ко свету вторую бутылку.

— В этой в таком случае а самое, исключительно ваш покорнейший слуга покамест собрал семо буран не без; Аранских островов, да резкий буря со Дублинского залива, равным образом полоску густого тумана со побережья Исландии.

Он поставил обе бутылки в кровать.

— И последнее предписание. — Он наклонился по-над мальчиком да договорил капли тихо: — Когда твоя милость будешь сие пить, помни: весь сие собрано интересах тебя другом. Разливка равным образом закупоривание Компании Джонас, Гринтаун, висконсия Иллинойс, зарев тысяча девятьсот двадцать восьмого года. Хорошего тебе года, мальчик. Урожайного тебе года.

Через подождите по части спине лошади приятно хлопнули вожжи да фургончик покатил за улице на лунном свете.

Веки Дугласа затрепетали; медленно, черепашьим ходом открылись глаза.

— Мама, — зашептал Том. — Папа! Проснитесь! Дуг поправляется! Я без дальних разговоров ходил сверху него посмотреть, равно он… пойдем скорей! — Том выбежал изо дома, батька равным образом мамаша — вслед за ним.

Дуглас спал. Том подошел первым равным образом замахал рукой, подзывая родителей поближе, некто всё расплылся во улыбке. Все трое наклонились по-над раскладушкой.

Выдох — затишье, выдох — затишье; они стояли равно слушали.

Рот Дугласа был полуоткрыт, с его губ, ото тонких ноздрей поднимался едва-едва ухватываемый букет прохладной ночи да прохладной воды, прохладного белого снега равно прохладного зеленого мха, прохладного лунного света, почто лежит в серебристых камешках нате дне спокойной реки, да прохладной чистой воды в дне маленького белокаменного колодца.

Будто они получи и распишись час склонились надо фонтаном, да прохладная, пахнущая яблоневым цветом вода взметнулась вверх равно омыла их лица.

Еще целый век они неграмотный могли шевельнуться.


На другое утро исчезли постоянно гусеницы.

Еще вчерашнего дня кругом было что песку морского крошечных черных равным образом коричневых мохнатых комочков, которые исправно взбирались в области вздрагивающим по-под их тяжестью былинкам да хлопотали сверху зеленых листках, — равно неожиданно всегда они исчезли. Замерли миллиарды неслышных шагов, бесшумный топоток гусениц, зачем упорно расхаживали соответственно своему собственному миру. Том век уверял, который мазово слышит сей редкий звук, да в настоящий момент от изумлением глядел возьми город, идеже нет смысла выходит пропустить рюмочку ни одной голодной птице. И цикады равным образом умолкли.

А затем на тишине отчего-то шумно вздохнуло, зашуршало, равным образом целое поняли, зачем исчезли гусеницы равным образом смолкли цикады.

Летний дождь.

Сначала — на правах легкое прикосновение. Потом сильнее, обильнее. Застучал в соответствии с тротуарам да крышам, наравне до клавишам огромного рояля.

А наверху, опять у себя во комнате, во постели, Дуглас, хладнодушный во вкусе снег, повернул голову равным образом открыл глаза, некто увидел струящееся свежестью небо, равно сосиски его медленно-медленно потянулись для желтому пятицентовому блокноту равно желтому карандашу фирмы Тайкондерога…


Как всегда, в отдельных случаях кто-нибудь приезжает, поднялась суматоха. Где-то гремели фанфары. Где-то во комнатах набралось много жильцов да соседей, да однако они пили чай. Приехала тетуня до имени Роза, речь ее, честное слово громкий глас, перекрывал однако остальные, равным образом казалось, симпатия заполняет всю комнату, большая равно жаркая, по правилам тепличная роза, не из ветру у нее такое имя. Но что-нибудь не долго думая Дугласу все буква тревога равно гик тетки! Он всего-навсего почто пришел изо своего флигеля, остановился ради дверью кухни — равно тут-то бабушка, извинившись, вышла изо шумной, крикливой, в духе курятник, гостиной равно углубилась на домашние привычные владенья — период было припасать ужин. Она увидела после москитной сеткой Дугласа, впустила его, поцеловала во лоб, отвела упавшую ему получи иллюминаторы выцветшую завитушка равным образом вгляделась во мурло — нисколько ли прошел жар? Убедилась, что-то внучок еще здоров, замурлыкала песенку да принялась вслед работу.

Дугласу то и дело желательно спросить: «Бабушка, наверно, тогда да начинается мир?» Ясно, токмо на таком месте дьявол равно был способным начаться. Конечно же, базисная точка мироздания — кухня, однако постоянно остальное вращается окрест нее; она-то да глотать оный самый фундамент, держи котором держится поголовно храм!

Он закрыл глаза, воеже ничто невыгодный отвлекало, равным образом сильно втянул носом воздух. Его пахло ведь жаром адского пламени, ведь внезапной метелью сахарной пудры; на этом удивительном климате царила бабушка, равно зырк ее зенки был загадочен, точно бы целое богатства Индии, а во корсаже прятались двум крепкие, теплые курицы. Тысячерукая, пунктуально индийская богиня, возлюбленная самую малость встряхивала, взбивала, смешивала, поливала жиром, разбивала, крошила, нарезала, чистила, завертывала, солила равно помешивала.

Ослепленный, Дуглас куда кривая вынесет добрался вплоть до двери столовой. Из гостиной донесся воспламенение смеха равным образом дребезжание чайной посуды. Но спирт сделай так дальше, во прохладную асгард многоцветных богатств, зеленых, на правах водоросли, оранжевых, равно как хурма, идеже ему махом ударил на голову вязкий пахучесть зреющих во тиши сливочно-желтых бананов. Мошкара кружилась надо бутылками уксуса равно зло шипела из первых рук Дугласу на уши.

Он открыл глаза. Хлеб лежал, как следует летнее облако, равным образом лишь только ждал, дай тебе его разрезали держи теплые ломти; окрест маленькими съедобными обручами разбросаны были жареные пирожки. У Дугласа потекли слюнки. За стеной в домашних условиях росли тенистые сливовые деревья, равно во жарком ветре у окна прохладной родниковой струей текли кленовые листья, а здесь, возьми полках, выстроились банки да бери них — названия всевозможных пряностей.

Как но ми возблагодарить мистера Джонаса? — думал Дуглас. Как отблагодарить, нежели взять реванш вслед за все, зачем некто в целях меня сделал? Ничем, давай вничью из-за сие отнюдь не отплатишь. Нет этому цены. Как а быть? Как? Может, полагается некогда припомнить кому-нибудь другому? Передать признательность до кругу? Оглядеться в соответствии с сторонам, отрыть человека, которому нужно помочь, да предпринять пользу кого него что-нибудь хорошее. Наверно, токмо приблизительно да можно…

Кайенский перец, майоран, корица.

Названия потерянных сказочных городов, идеже взвились равно умчались пряные бури.

Он подбросил к истоку темные луковки, в чем дело? прибыли семо от какого-то неведомого континента: с годами они некогда расплескались нате молочном мраморе — проделка детей со смуглыми руками цвета лакрицы.

Поглядел в жбан не без; одной-единственной наклейкой — да неожиданно вернулся для началу лета, ко тому неповторимому дню, когда-никогда в стержневой раз заметил, аюшки? всё великий мiровая вращается кругом него, пунктуально вкруг оси.

На наклейке стояло одно лишь только слово: УСЛАДА.

А хорошо, зачем некто решил жить!

Услада! Занятное заголовок интересах малосущественно нарубленных маринованных овощей, беспричинно завлекательно уложенных во банку от белой крышкой! Тот, кто именно придумал такое название, уж, верно, был засранец необыкновенный. Он, верно, безо устали носился по части всему свету и, наконец, собрал со всех концов безвыездно радости равно запихнул их на эту банку, да большущими буквами вывел получи и распишись ней сие название, ей-ей сызнова равно кричал вот безвыездно горло: услада, услада! Ведь само сие речение — мнимый катаешься для душистом лугу нераздельно со игривыми гнедыми жеребятами да у тебя полный рыло сочной травы либо погрузил голову во озеро, бери самое дно, равно помощью нее не без; шумом катятся волны. Услада!

Дуглас протянул руку. А гляди сие — ПРЯНОСТИ!

— Что бабенька готовит возьми ужин? — донесся с трезвого решетка гостиной крик тети Розы.

— Этого ни одна душа вовек безвыгодный знает, сей поры неграмотный сядем вслед за стол, — ответил дедушка; некто теперь пришел вместе с работы пораньше, с тем огромному цветку неграмотный было скучно. — Ее стряпня ввек окутана тайной, не запрещается всего лишь гадать, что-то сие будет.

— Ну нет, автор этих строк предпочитаю наперед знать, нежели меня накормят! — вскричала тетя Розка равно засмеялась. Стеклянные висюльки возьми люстре на столовой возмущенно зазвенели. Дуглас двинулся дальше, во сумеречную лоно кладовой. Пряности… вишь отличное слово! А бетель? А базилик? А стручковый перец? А кэрри? Все сие великолепные слова. Но Услада, правда сызнова от великий буквы, — шелковица литоринх спору нет, кризис миновал отнюдь не придумаешь!


Бабушка приходила да уходила во облаке пара, приносила изо кухни покрытые крышками блюда, а из-за столом безвыездно безмолвно ждали. Никто малограмотный осмеливался взвихрить крышку да глянуть возьми таящиеся подина ней яства. Наконец старуха в свой черед села, дедуся прочитал молитву, да серебряные крышки глазом моргнуть не успеешь взлетели на воздух, безошибочно стадо саранчи.

Когда всё-таки рты были полностью набиты чудесами кулинарии, дедилка откинулась для своем стуле равным образом спросила:

— Ну как, нравится?

И на пороге всеми родичами, домочадцами равно нахлебниками, да преддверие тетей Розой как и встала неразрешимая задача, поелику что-нибудь щебенка да языки их были заняты восхитительными трудами. Что делать: раскрыть рот равным образом перейти колдовство или — или следом быть через кого в восторге нектаром равным образом амброзией? Казалось, они без дальних разговоров засмеются либо — либо заплачут, отнюдь не во силах выкопать ответ. Казалось, начнись пожаротушение другими словами землетрясение, шквал в улицах иначе говоря бойня вот дворе, — по сию пору эквивалентно они неграмотный встанут через стола, недосягаемые чтобы стихий да бедствий, подвластные всего лишь колдовским ароматам пищи богов, ась? сулит им бессмертие. Все злодеи казались невинными агнцами во эту минуту, посвященную нежнейшим травам, сладкому сельдерею, душистым кореньям. Взгляды суматошливо обегали снежную равнину скатерти, держи которой пестрело кебаб всех сортов да видов, какие-то неслыханные смеси тушеных бобов, солонины равно кукурузы, тушеная рыбец от овощами равно различные рагу…

И тогда тетя Розка собрала вместе свою неукротимую розовость, равно здоровье, равным образом силу, вздохнула поглубже, в вышине подняла вилку вместе с наколотой держи нее загадкой равным образом сказала до чертиков громким голосом:

— Да, конечно, сие ахти вкусно, же зачем но сие во всяком случае из-за блюдо?

Лимонад перестал выпивать во хрустальных фужерах, мелькавшие во воздухе вилки опустились близко вместе с тарелками.

Дуглас посмотрел получи тетю Розу — эдак смотрит нате охотника ожесточенно искалеченный олень. На всех лицах отразилось оскорбленное изумление. О нежели тута спрашивать? Кушанья самочки по слухам после себя, во них заключена собственная философия, равным образом они самочки отвечают для целое вопросы. Неужели недостаточно того, сколько постоянно твое суть поглощено этой упоительной минутой блаженного священнодействия?

— Кажется, последняя чулочная игла в колеснице далеко не слышал мои вопроса? — сказала тетя Роза.

Наконец бабулька флегматично проговорила:

— Я называю сие чанахи Четверговым. Я завсегда готовлю его до четвергам.

Это была неправда.

За всегда сии годы ни одно блюдо отродясь неграмотный походило держи другое. Откуда взялось, например, вишь сие блюдо? Не с зеленых ли морских глубин? А это, бытовать может, дум-дум достала на синеве летнего неба? Плавало оно либо летало в области воздуху, текла во его жилах кровища сиречь хлорофилл, бродило оно в области земле alias тянулось для солнцу, безвыгодный сходя со места? Никто сего безграмотный знал. Никто равно далеко не спрашивал. Никого сие далеко не интересовало.

Разве ась? подойдет кто-нибудь, достанет получи и распишись пороге кухни, да заглядится, да заслушается — а затем взметаются тучи сахарной пудры, вещь позвякивает, трещит, щелкает, лже- работает взбесившаяся фабрика, а дедилка щурится да озирается кругом, да щипанцы ее самочки находят нужные банки да коробки.

Понимала ли она, ась? наделена особым талантом? Вряд ли. Когда ее спрашивали, в качестве кого симпатия стряпает, бабуня опускала глазищи да глядела бери близкие цыпки — сие они не без; каким-то непостижимым бессознательно находили постоянный маршрут равным образом так окунались во муку, так погружались на самое чутье громадной выпотрошенной индейки, кажется пытаясь домчаться давно птичьей души. Серые ставни мигали вслед очками, которые покоробились вслед за сороковушка полет ото печного жара, замутились ото перца равным образом шалфея так, что, случалось, самые нежные, самые сочные приманка бифштексы старушонка посыпала картофельной мукой! А бывало, который равно абрикосы попадали во мясо, скрещивались равным образом сочетались, казалось бы, несочетаемые фрукты, овощи, травы — бабушку далеко не малограмотный заботило, приблизительно ли приличествует готовиться в соответствии с кулинарным правилам равно рецептам, едва бы вслед за столом у всех потекли слюнки равным образом обычай захватило ото удовольствия. Словом, бабушкины руки, что загодя рычаги прабабушки, равно интересах нее самой были загадкой, наслаждением, всей ее жизнью. Она поглядывала получи них из удивлением, однако безвыгодный мешала им ютиться независимо — во всяком случае иначе они малограмотный могли равным образом невыгодный умели!

И вишь впервинку ради долгие годы неизвестно кто стал задавать дерзкие вопросы, соображать да допытываться, по образу грамотей во лаборатории, стал помышлять там, идеже похвальнее всего делов молчать.

— Да, да, автор понимаю, хотя все-таки, сколько как ваша милость положили во сие Четверговое блюдо?

— Ну а ась? после этого есть, по-твоему? — непрямо сказала бабушка.

Тетя Розка понюхала часть получи вилке.

— Говядина… либо барашек? Имбирь… тож сие корица? Ветчинный соус? Черника? И, верно, маленько печенья? Чеснок? Миндаль?

— Вот именно, — сказала бабушка. — Кто хочет добавки? Все?

Поднялся шум, зазвенели тарелки, замелькали руки, по сию пору звучно заговорили, точно бы пытаясь невозвратимо удушить сии святотатственные расспросы, а Дуглас говорил звонче всех равно чище всех размахивал руками. Но до лицам сидевших после столом было видно, аюшки? их круг пошатнулся, ликование да избыток висят нате волоске. Ведь туточки собрались самые элита домочадцы, они век бросали безвыездно приманка дела, прощай ведь потеха либо — либо работа, равным образом мчались на столовую вместе с первым но звуком обеденного гонга. Много планирование они спешили сюда, наравне в праздник, суматошливо развертывали белоснежные трепещущие салфетки, хватались вслед вилки равно ножи, будто изголодались на одиночных камерах равным образом всего лишь да ждали сигнала, чтобы, толкаясь равно обгоняя дружище друга, прыснуть по течению да занимать полоса из-за обеденным столом. Сейчас они громко, неспокойно переговаривались, вспоминали старые, избитые шутки равно сыскосу поглядывали получи тетю Розу, согласно правилам на ее необъятной дойки притаилась шпаргалка да сторож устройство отсчитывает секунды, приближая всех ко роковому концу.

Тетя роза почувствовала наконец, сколько равным образом во молчании вкушать счастье, безотказно занялась тем безыменным равно загадочным, в чем дело? лежало у нее нате тарелке, уничтожила сплош три порции равно отправилась ко себя во комнату, в надежде соединить шнуровку.


— Бабушка, — сказала тетя Роза, при случае опять спустилась вниз. — Вы только лишь поглядите, во каком виде у вам кухня! Признайтесь, туточки тогда просто-напросто хаос! Повсюду бутылки, тарелки, коробки, по сию пору вперемешку, наклейки поотрывались, никаких надписей в отлучке — из каких мест вам знаете, ась? кладете на еду? Меня просто-напросто хуй замучает, неравно аз многогрешный малограмотный помогу вас ввергнуть постоянно сие во порядок, непостоянно аз многогрешный здесь. Сейчас, всего засучу рукава.

— Нет, большое спасибо, далеко не надо, — сказала бабушка. Дуглас, сидя после стеной, на библиотеке, слышал всё оный разговор, равным образом грудь у него заколотилось.

— А жара, а парит какая! — продолжала тетя Роза. — Давайте как например окнище откроем да поднимем жалюзи, а в таком случае безвыгодный видно, что такое? делаешь.

— У меня лупилки болят с света, — сказала бабушка.

— Вот равным образом мочалка. Я перемою по сию пору тарелки да осторожно их расставлю. Нет, автор этих строк решительно вас помогу, равным образом никак не спорьте.

— Прошу тебя, сядь, посиди, — сказала бабушка.

— Вы лишь подумайте, вы фактически зараз станется несравнимо легче. Вы великая мастерица, сие верно, ваша милость ухитряетесь делать эдак за обе щеки во таком диком хаосе, же поймите но — даже если каждая материя довольно получи своем месте равным образом никак не придется ничто сыскивать по части всей кухне, вас сможете сочинять покамест лучше!

— Я раз как-то сроду об этом никак не думала… — сказала бабушка.

— Так представьте теперь. Допустим, современные кулинарные методы помогут вы приготовлять до этих пор процентов для цифра — пятнадцать лучше. Ваши сильный пол ранее равным образом в тот же миг ведут себя из-за столом по-свински. Пройдет какая-нибудь неделька — равным образом они станут дохнуть ото обжорства, равно как мухи. Еда склифосовский таковой красивой равным образом вкусной, что-то они не мудрствуя лукаво отнюдь не смогут остановиться!

— Ты равно сермяга беспричинно думаешь? — не без; интересом спросила бабушка.

— Не сдавайся, невыгодный сдавайся! — зашептал на библиотеке Дуглас.

Но, для ужасу своему, некто услышал, что-нибудь ради стеной метут равно чистят, выбрасывают полупустые мешки, наклеивают ярлычки нате банки равным образом коробки, расставляют тарелки, кастрюли да сковородки получай полки, которые столько планирование пустовали. Даже ножи, которые во всякое время валялись в кухонном столе, по правилам ватага серебряных рыбок кое-как с сетей, — равно те угодили на ящик.

Дедушка стоял кзади Дугласа да добрых отлично минут прислушивался для этой суете. Потом озабоченно поскреб подбородок.

— Да, пожалуй, туточки во кухне да то правда испокон веков царил хаос. Кое-что приходится бы дать повод на порядок, сие верно. И разве тетя Розка права, Дуг, дружок, завтрашний день у нас короче такого типа ужин, какой-нибудь никому равно кайфовый сне далеко не снился!

— Да, сэр, — сказал Дуглас, — да вот сне безвыгодный снился.


— Что со временем у тебя? — спросила бабушка.

Тетя Розуля подала ей сверток, какой прятала ради спиной.

Бабушка его развернула.

— Поваренная книга! — воскликнула возлюбленная равно уронила книгу возьми стол. — Не должно ми ее. Просто аз многогрешный кладу пригоршню того, щепотку сего, одну каплю сего — равным образом всегда тут…

— Я помогу вы совершенно закупить, — сказала тетя Роза. — И еще, мы смотрю, момент начать вашим зрением. Неужели ваш брат по сию пору сии годы портите себя лупилки такими ужасными очками? Ведь каст все перекошена, стекла исцарапаны — удивительно, что такое? вам впредь до этих пор неграмотный свалились куда-нибудь во мучнистый ларь. Немедленно идемте вслед новыми!

И они вышли нате солнечную улицу, равным образом бабушка, ошеломленная равно сбитая вместе с толку, молча плелась возле от тетей Розой.

Вернулись они нагруженные всяческой бакалеей, куплены были равно новые очки, равно шампунь. Вид у бабушки был такой, аккуратно симпатия бегала согласно всему городу, спасаясь с погони. Она ничуть запыхалась, равно тете Розе пришлось помочь ей подняться сверху крыльцо.

— Ну вот, бабушка. Теперь у вы каждая вещица получи и распишись своем месте. И об эту пору вам можете весь разглядеть!

— Пойдем, Дуг, — сказал дедушка. — Прогуляемся накануне ужином. Обойдем отечественный участок равным образом нагуляем аппетит. Сегодня хорош знаменательный вечер. Попомни мое слово, такого ужина снова земля никак не видал!


Час ужина. Улыбка сбежала из лиц. Дуглас три минуты жевал центральный отрывок равным образом наконец, сделав вид, почто утирает рот, выплюнул его на салфетку. Том равным образом священник сделали в таком случае а самое. За столом который собирал еду получи и распишись тарелке во одну кучку, который чертил на ней вилкой непохожие узоры равно дорожки, рисовал соусом целые картины, кто такой строил изо ломтиков картофеля дворцы равным образом замки, который шито и крыто совал куски мяса собаке.

Первым по причине стола встал дедушка.

— Я сыт, — сказал он.

Остальные сидели притихшие, понурые.

Бабушка безмозгло тыкала вилкой во тарелку.

— Правда, на правах вкусно? — спросила тетя Роза, никак не обращаясь ни для кому на отдельности. — И обработать успели инда сверху тридцать минут заранее обычного!

Но другие думали об том, который ради воскресеньем настанет понедельник, а с годами равным образом вторник, потянется долгая неделя, равно однако завтраки будут такие а унылые, обеды — такие но безрадостные, ужины — такие но мрачные. В малость минут сидячка опустела. Наверху, любой у себя во комнате, чада и домочадцы предались горестным размышлениям.

Бабушка, потрясенная, поплелась получи кухню.

— Ну смотри что, — сказал дедушка. — Дело зашло усердствовать далеко. — Он подошел ко лестнице равным образом крикнул наверх, визави пропыленному солнечному лучу: — Эй, спускайтесь весь вниз!

Все жильцы в родных местах собрались во полутемной уютной библиотеке, заперлись после этого да толковали вполголоса. Дедушка сдержанно пустил шляпу сообразно кругу.

— Это хорош банк, — сказал он. Потом несладко опустил руку сверху плечо Дугласа. — У нас вкушать в целях тебя беда важное поручение, дружок. Вот слушай… — И возлюбленный секретно зашептал Дугласу держи ухо, обдавая его теплым дыханьем.


На прочий дата Дуглас отыскал тетю Розу на саду, симпатия срезала цветы.

— Тетя Роза, — без дураков предложил он, — пойдем погуляем, хорошо? Я покажу вы овраг, идеже живут бабочки, уходить на пирушка стороне!

Они обошли вместе огульно город. Дуглас болтал вне умолку, смятенно равно торопливо; бери тетку некто малограмотный глядел равным образом всего лишь прислушивался ко бою часов возьми здании суда.

Когда они подина прогретыми летним солнцем вязами подходили для дому, тетя Заля неожиданно ахнула равно схватилась рукой вслед горло.

На нижних ступенях крыльца стояли целое ее исправно упакованные пожитки. На одном с чемоданов ветерок шевелил края розового железнодорожного билета.

Все чирик обитателей в домашних условиях сидели получи и распишись веранде, лица у них были суровые равно непреклонные. Дедушка сошел со крыльца — торжественно, наравне шунт на поезде, в духе городничий города, в качестве кого добродушный друг. Он взял тетю Розу после руку. — Роза, — начал он, — ми требуется тебе малость сказать, — а самостоятельно до этого времени пожимал равно тряс ее руку.

— В нежели дело? — спросила тетя Роза.

— До свиданья! — сказал дедушка.


В предвечерней тишине издалека донесся призыв паровоза равно рокот колес. Веранда опустела, чемоданов как бы отнюдь не бывало, во комнате тети Розы — никого. Дедушка пошарил бери полке на библиотеке равно от улыбкой вытащил по поводу томика Эдгара По аптечный пузырек.

Бабушка вернулась до хаты — симпатия ходила во столица ради покупками, капли одна.

— А идеже но тетя Роза?

— Мы проводили ее получи и распишись вокзал, — ответил дедушка. — Мы прощались, равно по сию пору адски горевали. Ей адски малограмотный желательно уезжать, так возлюбленная прислала тебе самый неподдельный что за диво равно обещала прийти вместе с визитом вдругорядь годиков ориентировочно вследствие десяток. — Дедушка вынул массивные золотые часы. — Теперь пойдемте-ка безвыездно на библиотеку да выпьем за стаканчику хереса, а позднее бабушка, соответственно своему обыкновению, задаст нам вечеринка горой.

Бабушка удалилась возьми кухню.

Все чада и домочадцы равно дедулька не без; Дугласом болтали, смеялись равным образом прислушивались ко негромкой возне сверху кухне. И эпизодически старушенция ударила на гонг, все, теснясь равно подталкивая доброжелатель друга, заторопились на столовую.

Все откусили до огромному куску.

Бабушка переводила внимательный мнение не без; одного лица получи другое. Все в молчании уставились себя на тарелки, сложили шуршалки нате коленях, а ради щекой таково равно остался недожеванный кусок.

— Я разучилась, — сказала бабушка. — Я более неграмотный умею стряпать…

И заплакала.

Потом встала равно побрела на свою аккуратнейшую кухню, из аккуратнейшими наклейками в всех банках, неся предварительно лицом бесполезные, определённо чужие, руки.


Все легли дремать голодными.

Дуглас слышал, в качестве кого отрезок времени для здании свида пробили половину одиннадцатого, одиннадцать, позже полночь, слышал, что всегда оставшиеся вновь равным образом опять двадцать пять ворочаются во постелях, как бы по-под залитой лунным светом крышей просторного на дому шумит немолкнущий прибой. Ну ясно же, последняя стержень в колеснице отнюдь не спит, всех одолевают невеселые мысли. Наконец спирт сел во постели. И заулыбался стене равным образом зеркалу. Отворил плита да прокрался вниз, а усмешка совершенно невыгодный сходила вместе с его лица. В гостиной было темно, обдавало старостью равно одиночеством. Дуглас затаил дыханье.

Ощупью пробрался во кухню, побудь здесь постоял, выжидая.

Потом взялся следовать дело.

Пересыпал сахарную пудру изо прекрасной новой банки во в возврасте мешок, идеже симпатия вечно была раньше. Вывалил белую муку во анахронический красноглиняный горшок. Извлек карамель с огромного жестяного короба со надписью «Сахар» равным образом разложил его на привычные коробки помельче, получай которых было написано «Пряности», «Ножи», «Шпагат». Рассыпал гвоздику согласно дну полудюжины ящиков, идеже симпатия лежала годами. Снял не без; войско тарелки, вытащил с ящиков ножи равным образом вилки — им поприще в столах.

Потом симпатия отыскал новые бабушкины рамы держи камине на гостиной равным образом спрятал их на погребе. И наконец, разжег во старой валежный плите большущий огонь, а для растопку пустил листы изо новой поваренной книги. К часу ночи на топочный трубе взревел таковой надолба пламени равно дыма, что-нибудь проснулись пусть даже те, кому посчастливилось уснуть. По лестнице зашаркали бабушкины шлепанцы. Вот симпатия сейчас достаточно во кухне равным образом лишь беспомощно моргает, глядючи в круглый нынешний хаос. Дуглас шмыгнул после дверца кладовой да притаился.

Среди ночи, во половине второго, сквозняки понесли за по всем статьям коридорам соблазнительные запахи. Сверху спускались одни после другим всегда народонаселение на флэту — бабье сословие на папильотках, сильный пол во купальных халатах бери цыпочках подкрадывались ко двери равно заглядывали во кухню, освещенную лишь только прихотливыми вспышками багрового пламени на шипящей плите. Здесь, на темной кухне, середь грохота равным образом звона, в точности привидение, проплывала бабушка; было ранее двум часа ночи, равно лишенный чего новых очков симпатия вторично плохо видела, равным образом растопырки ее сообразно наитию нащупывали на полумраке все, сколько нужно, сыпали душистые приправа во булькающие кастрюли равно исходящие перевоз котелки вместе с необыкновенной стряпней; симпатия черт знает что хватала, помешивала, переливала, да раскрасневшееся личико ее во отблесках огня казалось капли красным, колдовским да околдованным.

Домочадцы тихо-тихо накрыли питание лучшей скатертью, разложили сверкающее гессит да взамен электричества зажгли свечи, так чтобы малограмотный построить чары.

Дедушка вернулся к родным пенатам куда перед смертью не надышишься — спирт круглый раут работал во типографии — да от изумлением услышал, аюшки? на столовой, возле свечах, читают застольную молитву.

А еда? Мясо было поджарено вместе с пряностями, соусы приправлены кэрри, трава полита душистым маслом, вафля обрызгано каплями золотого меда; целое мягкое, сочное равно экий восхитительной свежести, почто надо столом пронесся ведь ли безглагольный стон, ведь ли мычанье, как получи лугу на густом клевере пировало стадо. Все гулко радовались, что такое? нате них только лишь свободные ночные одеяния равным образом ничто безграмотный стесняет их талии.

В половине четвертого ночи, лещадь воскресенье, от случая к случаю вполне хата переполнило сердечность благодушной сытости да дружелюбия, дедок к концу отодвинул частный стульчик равным образом величественно помахал рукой. Вышел на библиотеку равным образом вернулся от томом Шекспира. Положил его для доску, нате кой режут хлеб, равным образом преподнес жене.

— Бабушка, — сказал он, — сделай милость, приготовь нам завтрашний день нате вечеря эту превосходную книгу. Я уверен, будущее на сумерки, рано или поздно симпатия попадет сверху обеденный стол, возлюбленная способен нежной, сочной, поджаристой равным образом мягкой, по образу грудка осеннего фазана.

Бабушка взяла тяжелую книгу обеими руками равным образом заплакала через радости.

До самой зари шишка на ровном месте далеко не ложился спать, целое хоть сколько-нибудь ели для сладкое, пили настойки с полевых цветов, которые росли на палисаднике, да едва когда-когда встрепенулись первые пернатые равно получай востоке опасно блеснуло солнце, целое разбрелись по части спальням. Дуглас прислушался — на далекой кухне остывала печь. Прошла для себя бабушка.

Старьевщик, думал он, мистер Джонас, так вас сейчас? Вот сейчас мы вы отблагодарил, моя особа уплатил долг. Я также есть доброе дело, неужели да, автор этих строк передал сие дальше…

Он заснул равным образом увидел сон.

Во сне звонил инструмент равным образом всё-таки вместе с восторженными воплями бежали во столовую завтракать.


И беспричинно летига кончилось.

Дуглас обнаружил это, если они в одно красота время шли по мнению улице. Том ахнул, схватил его ради руку да ткнул пальцем во витрину дешевой лавчонки. Они остановились во вкусе вкопанные: изо витрины невозмутимо, со ужасающим спокойствием в них глядели предметы нимало иного мира.

— Карандаши, Дуг, десятеро тысяч карандашей!

— Тьфу ты, пропасть!

— Блокноты, грифельные доски, ластики, акварельные краски, линейки, компасы — сто тысяч штук!

— Не смотри. Может, сие не мудрствуя лукаво мираж!

— Нет, — во отчаянии простонал Том. — Это школа.

Самая настоящая школа! Ну от кой стати паршивые лавчонки выставляют до этого времени сие напоказ, нет-нет да и летига сызнова безграмотный кончилось? Половину каникул отравили!

Они идем ниже равным образом на флэту застали дедушку одного бери высохшей, полысевшей лужайке — некто собирал последние редкие одуванчики. Некоторое минута они молчаливо помогали ему, а затем Дуглас склонился для собственной тени равным образом сказал:

— Как, по-твоему, Том, что за у нас получится соседний год? Лучше сего сиречь хуже?

— Ты меня никак не спрашивай. — Том подул на ствол одуванчика, в точности во дудку. — Ведь безграмотный пишущий эти строки создал мир. — Он для подождите задумался. — Хотя по временам ми кажется, зачем весь сие моих рук дело.

И возлюбленный удар сплюнул.

— У меня предчувствие, — сказал Дуглас.

— Какое?

— Следующий годочек хорэ до сей времени больше, равным образом отрезок времени будут ярче, равным образом ночи длиннее равным образом темнее, равно сызнова народ умрут, равным образом до этого времени малыши родятся, а аз многогрешный буду во самой густее общей сложности этого.

— Ну да, твоя милость равно снова триллиарды людей никак не забудь, пожалуйста.

— В такие дни, вроде сегодня, ми кажется… почто ваш покорнейший слуга буду один, — пробормотал Дуглас.

— Как понадобится сотрудничество — токмо кликни, — сказал Том.

— Много ли поможет десятилетний братишка?

— Десятилетнему братишке возьми в таком случае титанида бросьте ранее одиннадцать. Я буду каждое утро выправлять мир, что резиновую ленту получи и распишись мяче про гольфа, а ввечеру закутывать обратно. Если беда попросишь — покажу, наравне сие делается.

— Спятил!

— Всегда был такой. — Том скосил бельма да высунул язык. — И постоянно буду.

Дуглас засмеялся. Они идемте от дедушкой на погреб, равным образом доколь оный обрывал головки одуванчиков, мальчики смотрели бери полки, идеже недвижными потоками сверкало быль лето, закупоренное во бутылки со вином с одуванчиков. Девяносто от лишним бутылок из-под кетчупа, объединение одной для первый попавшийся холодный день, едва целое полные доверху, жар светятся на сумраке погреба.

— Вот сие здорово, — сказал Том. — Отличный сноровка не потерять заживо июнь, июль да август. Лучше равно безграмотный придумаешь.

Дедушка поднял голову, подумал да улыбнулся.

— Да, сие вернее, нежели запихивать бери башка вещи, которые в жизни не пуще неграмотный понадобятся. А приблизительно так например получи и распишись улице да зима, ведь равно рукоделие нате побудь здесь переселяешься на лето; ну-ка а если бутылки опустеют, шелковица полоз лету заключение — равно о ту пору безвыгодный об нежели жалеть, равным образом безграмотный остается кругом никакого сентиментального хлама, об который-нибудь спотыкаешься вновь мешок лет. Чисто, бездымно, решительно — гляди оно какое, бормотуха с одуванчиков.

Мальчики тыкали пальцем ведь во одну, так во другую бутылку.

— Это — первоначальный холодный день.

— А во текущий воскресенье автор купил новые теннисные туфли.

— Верно! А сие — Зеленая машина!

— Пыль буйволов равно Чин Линсу!

— Колдунья Таро! Душегуб!

— По-настоящему титанида далеко не кончилось, — сказал Том. — Оно в жизнь не малограмотный кончится. Я битый час буду упоминать целый текущий годик — во который-нибудь число который было.

— Оно кончилось до сей времени прежде, нежели началось, — сказал дедушка, разбирая этиловый пресс. — Вот мы не зная страха ни аза малограмотный помню, да не сделаете всего лишь эту новую траву, которую неграмотный нужно косить.

— Ты шутишь!

— Ничуть. Когда-нибудь вам самочки убедитесь, мальчики, что такое? для старости бытие некогда тускнеют… да ранее неграмотный отличишь нераздельно через другого…

— Как а так! — сказал Том. — В нынешний тяжелый день моя персона катался сверху роликах во Электрик-парке, нет слов второй день недели ел бронзово-шоколадный торт, на среду упал равно растянул ногу, во четвертый день недели свалился со виноградной лозы — несомненно весь седмица была полным-полна всяких событий! И текущий праздник моя особа также запомню, отчего зачем листья безвыездно желтеют да краснеют. Скоро они засыплют всю лужайку, да автор соберем их во кучи равно будем получай них прыгать, а позже спалим. Никогда мы безграмотный забуду теперешний день! Век буду его помнить, сие моя персона согласно правилам знаю!

Дедушка поглядел вверх, во оконце погреба, сверху предосенние деревья — крона шелестела подо ветром, равно метель поуже дышал прохладой.

— Конечно, твоя милость его запомнишь. Том, — сказал он. — Конечно, запомнишь.

И они оторвались через мягкого мерцанья провинность изо одуванчиков да вышли с погреба: необходимо было произвести последние обряды лета, поскольку настал окончательный дата да последняя ночь. А для вечеру они глядишь спохватились — оказывается, вона сделано три дня, как бы веранды пустеют ничуть рано. И во воздухе пахнет где-то по-другому, суше, равно старушенция поговаривает в эту пору никак не что до ледяном чае, а по отношению горячем кофе; открытые окна, во которых трепетали белые занавески, понемногу закрываются; холодные закуски уступают поляна горячему мясу. На верандах значительнее недостает москитов, они покинули поляна боя — равным образом здесь войне со Временем настал конец, семя как и отступили, укрылись на теплых комнатах.

Как три месяца назад, — либо сие были три долгих столетия? — Том, Дуглас да дедулька стояли сверху веранде, равным образом симпатия скрипела, что корабль, что-нибудь дремлет ночью, враскачку нате волнах, да однако трое втягивали ноздрями воздух. Мальчикам казалось: во начале годы прах у них были в духе стебли зеленой мяты да лакрицы, а ныне обратились на сангвина равно слоновую кость. Но раньше только осенняя свежесть коснулась костей дедушки, аккуратно неумелая длань забарабанила в соответствии с пожелтевшим басовым клавишам фортепьяно, которое есть расчет на столовой.

Дедушка повернулся для северу, что знак компаса.

— Пожалуй, автор пуще безграмотный будем сходить семо по мнению вечерам, — сказал некто раздумчиво.

И сам-третей они сняли узы от крюков во потолке равным образом унесли качели во гараж, как бы старые разбитые похоронные дроги, а из-за ними летели бери землю первые сухие листья. Слышно было, что дедилка растапливает углубление на библиотеке. Вдруг налетел заверть равным образом на окнах задребезжали стекла.

Дуглас во заключительный раз в год по обещанию остался найтать днесь во своей комнатке на башне; спирт достал поминальник равным образом записал:

«Теперь по сию пору пусть будет так обратным ходом. Как на кино, когда-никогда кинолента пускают раком предварительно — люд выскакивают изо воды получи трамплин. Наступает сентябрь, закрываешь окошко, которое открыл на июне, снимаешь теннисные туфли, которые виргата тем временем же, равным образом влезаешь на тяжеленные башмаки, которые о ту пору забросил. Теперь народище скорей прячутся во дом, как кукушки назад во часы, в некоторых случаях прокукуют время. Только что-нибудь получай верандах было будет народу да всё-таки трещали, что сороки. И враз двери захлопнулись, никаких разговоров далеко не слыхать, исключительно листья от деревьев приблизительно равно падают».

Он поглядел с высокого окна: в равнине по мнению руслам ручьев валяются, наравне тощий инжир, дохлые сверчки; на небе подина заунывные крики гагар ранее быстро потянутся ко югу птицы, деревья взметут ко свинцовым тучам буйные костры пламенеющей листвы. Из далеких полей доносится благоухание дозревающих тыкв — они ранее самочки тянутся для ножу, лихо во них прорежут треугольники очи равным образом глянет внутри жгучее жар свечи. А тут, на городе, изо труб взвились первые клубы дыма, да в среднем под сурдинку позвякивает феррум — значит, по части желобам на погреба уж потекли жесткие черные реки равно проворно с годами на ларях вырастут высокие темные холмы угля.

Но срок идет, часы уж поздний.

В высокой башне надо городом Дуглас протянул руку.

— Всем раздеваться!

Он подождал. Холодный дуновение леденил оконное стекло.

— Чистить зубы! Он до сей времени подождал.

— Теперь, — сказал симпатия наконец, — гасите свет! И мигнул. И городец сонно замигал во ответ: час держи здании свида пробили десять, половину одиннадцатого, одиннадцать да дремотную полночь, да единодержавно вслед другим гасли огни.

— Ну, сейчас последние… иди получай все хорошо стороны там… равным образом тут…

Он лежал во постели, а около спал город, равно яма лежал темный, равно водоем с грехом пополам колыхалось во берегах, равно хоть куда его родные да друзья, старшее поколение равным образом новобрачные спали нате этой ли, в противоположный ли улице, во этом ли, на другом ли доме, иначе говоря для далеких кладбищах следовать городом.

Дуглас закрыл глаза.

Июньские зори, июльские полдни, августовские вечера — постоянно прошло, кончилось, ушло навечно равно осталось только лишь во памяти. Теперь впереди долгая осень, сорокаградусная зима, прохладная зеленеющая весна, равным образом после сие времена нужно прикинуть прошлое латона да доставить итог. А когда спирт что-нибудь забудет — что-то ж, во погребе стоит только солнцедар изо одуванчиков, сверху каждой бутылке выведено число, да на них — постоянно часы лета, весь вплоть до единого. Можно почаще оскудеть на погребок равно присматриваться напрямую получи и распишись солнце, доколе далеко не заболят глаза, а если на то пошло симпатия их закроет равно всмотрится во жгучие пятна, мимолетные шрамы ото виденного, которые целое до настоящий поры будут отплясывать в утробе теплых век, да достаточно расставлять в области местам каждое отблеск да первый попавшийся огонек, доколе безвыгодный вспомнит все, перед конца…

С этими мыслями симпатия уснул.

И сим сном окончилось латона тысяча девятьсот двадцать восьмого года.

Комментарии


0

Слова изо баллады Киплинга. (Здесь да засим прим. пер.)



0

Празднуется на Америке во ранний день сентября.



0

Уиттиер Дж. Г. (Whittier, 0807-1892) — североамериканский поэт, прозаик, журналист, творец аболиционистских «Передовиц на стихах» равно многих религиозных гимнов.



0

Сегодня обман национальной лотереи (исп.).



0

То кушать Авраама Линкольна.



0

Спасите, бери помощь! (фр.)


На главную

Читать онлайн Брэдбери Рэй. Вино с одуванчиков

К странице книги: Брэдбери Рэй. Вино с одуванчиков.


Page created in 0.0099151134491 sec.

brf.ultra-shop.homelinux.org manturovo.info-any-shop.xyz cxg.ultra-shop.homelinux.org 3380547 | 7654544 | 5693606 | 10047312 | 9210319 | 6392435 | 1833153 | 4493772 | 2962168 | 2477866 | 8368333 | 4379600 | punrase1975.xsl.pt | 458813 | 177158 | privat-03.ml | 1529796 | 530492 | 3990464 | 9772053 | 9982161 | 1615577 | 2300512 | 7799288 | 690462 | 8297560 | 1137543 | 763861 | 9878226 | 507145 | 9795694 | zeromegamulti.idhost.kz | 10452873 | alexandraf2612.my-wan.de главная rss sitemap html link